Текст книги "Секретный дневник доктора Уотсона"

Автор книги: Фил Гровик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

^Побег

8 июля 1918 года

Через несколько секунд после полуночи оба часовых уже лежали мертвыми на своих постах перед отелем «Америка». Двое людей Стравицкого сняли с них форму, облачились в нее и заняли их места, а четверо остальных незамеченными вошли в здание.

Еще двое остались у лестницы, а когда сам Стравицкий начал спускаться по ступеням, то услышал сонный голос:

– Прекратите шуметь. Я сплю.

Это были последние слова, которые было суждено произнести тому часовому.

Стравицкий и Цуков осторожно шли по коридору, пока не добрались до угла. Там коридор заворачивал направо. Стравицкий быстро выглянул и заметил одного спящего охранника; его винтовка была прислонена к стене. Охранник устроился перед дверью, за которой, как надеялся Стравицкий, находились Рейли и Оболов. Цуков действовал тихо и умело, как индийский разбойник. Он бесшумно скользнул к охраннику и перерезал ему горло, а затем достал ключи из кармана его кителя. Тут уже подоспел Стравицкий.

Повернув ключ в замке, он медленно открыл дверь и увидел, что Рейли и Оболов лежат на простых шконках, уставившись в потолок. Когда оба подняли головы, Стравицкий бросился к Оболову и закрыл ему рот рукой, чтобы тот не закричал. Бедняга решил, что ему снится кошмарный сон и перед ним явился призрак.

Понимаешь, мой потомок, Рейли за всеми хлопотами просто забыл предупредить своего товарища, что Стравицкий не умер. Или, возможно, он считал, что Оболову об этом знать необязательно: если им самим предстоит умереть, то какое это имеет значение? А если бы они выжили, то у Рейли нашлось бы объяснение для Оболова, когда тот увидел живого Стравицкого. Однако случившееся оказалось эмоциональной травмой, которую Оболов не простил.

Быстро оценив ситуацию, Рейли улыбнулся, и Цуков сразу же вручил ему пистолет. Полковник приказал Цукову следить за дверью, а Стравицкий по-прежнему зажимал Оболову рот, пока объяснял, почему он не умер. Рейли подошел к Стравицкому и похлопал его по спине. Оболов молчал.

Стравицкий сказал, что позднее объяснит все подробно, а сейчас им нужно быстро уходить. Но Рейли заявил, что его документы у Юровского в кабинете. Им придется подняться на второй этаж, чтобы их забрать: документы еще пригодятся. Стравицкий объяснил Рейли, что Юровский нужен Холмсу живым. Затем он велел Цукову вывести Оболова на улицу, пока он сам с Рейли пойдет наверх. Двое мужчин, которые караулили на лестнице, последовали за своими товарищами на второй этаж.

Охранники у подножия возвышенности, где ждал Габлинев, напивались все сильнее. Это было одновременно и хорошо, и плохо, потому что один из охранников только что громогласно объявил, что ему нужно помочиться и он собирается сделать это на своих товарищей с вершины горки.

Расстегивая на ходу ширинку, охранник стал подниматься по склону вверх.

Холмс уже полностью взял себя в руки и с самым серьезным видом приступил к молитве. Он обратил внимание, что царевич сразу заметил, что перед ними не отец Сторожев. Алексей сидел рядом с царем, и когда мальчик попытался привлечь внимание отца, Холмс обошел стол, жестами показал, что собравшимся следует продолжать молитву, а сам вручил Николаю записку от священника.

Холмс рассказал, как царь прочитал записку, посмотрел на сыщика, потом снова на записку и опять, на этот раз очень внимательно, на сыщика. Царь ничего не сказал, но улыбнулся Холмсу с пониманием, радостью и благодарностью. А что было еще важнее, он шепотом велел членам своей семьи делать все, что скажет священник. Похоже, царица и великие княжны не понимали, что происходит, но Алексей тотчас все понял и широко улыбнулся Холмсу. Мой друг признался, что никогда не видел такой светлой улыбки.

Когда Холмс двинулся к доскам, закрывавшим вход в туннель, молебен шел своим чередом. Было шестнадцать минут первого.

Сквозь закрытые двери в штабе ЧК можно было услышать храп. Рейли знал, где находится комната Юровского, потому что ранее в тот день слышал, как комиссар давал указания одному из новых подчиненных что-то оттуда принести. На этом этаже не оказалось ни одного охранника. Здесь размещались комнаты офицеров. Охранники спали на первом этаже, в той части здания, что выходила на задний двор, и в подвальных помещениях. Остальные чекисты размещались на Верх-Исетском заводе, и большинство из них в настоящее время охраняло поезд.

Рейли велел одному из людей Стравицкого отправиться в дальний конец коридора и следить за тем, что происходит за углом. Другие остались на лестничной площадке.

Рейли осторожно открыл дверь и увидел, что Юровский сидит за столом, склонившись над какими-то документами. Рейли направил на него пистолет, и комиссар без слов поднял руки вверх.

Стравицкий вошел в комнату, и Рейли приказал ему связать Юровского и вставить кляп ему в рот.

– Вы совершили ошибку, препятствуя мне, товарищ комиссар, – сказал Рейли. – Я получил приказ в штабе ЧК в Москве. Если я не выполню порученную мне задачу, то мне не сносить головы. А если провал произойдет по вине екатеринбургской ЧК, то мне отрежут яйца. Уверен, вы понимаете, в каком затруднительном положении я оказался. Однако вы были любезны со мной, и я, как видите, отвечаю вам тем же: вас не застрелят, а только свяжут.

Юровский кивнул в знак благодарности.

Стравицкий выполнил приказ, и Юровский был привязан к стулу.

– Не могу обещать, что в следующий раз буду столь же мягок, – продолжал Рейли. – Поэтому не делайте глупостей и оставайтесь здесь. В конце концов сюда кто-то заглянет и освободит вас – точно так же, как меня вызволили мои люди.

Юровский снова кивнул.

Тон Рейли вдруг стал стал суровым:

– Но помните, комиссар: Романовы теперь мои, и я доставлю их в Москву на суд независимо от того, выживете вы или нет.

Стравицкий вышел из комнаты, и Райли, собираясь последовать его примеру и снова излучая добродушие, напоследок сказал Юровскому:

– Думайте обо мне как о человеке, который оказал вам любезность. Я беру на себя ответственность за Романовых и этим снимаю ее с вас. Простите, что не желаю вам удачи.

Рейли шагнул в коридор. Человек, стоявший на верхней площадке, стал спускаться вниз, Стравицкий последовал сразу за ним. Затем Стравицкий услышал шаги у себя за спиной, но подумал, что это их второй товарищ. Это стало для него фатальной ошибкой.

Рейли внезапно услышал, как Стравицкий судорожно выдохнул. Полковник резко развернулся и увидел, что офицер ЧК воткнул нож в спину Стравицкого. Не теряя времени, Рейли вместе со вторым помощником сделали то же самое с офицером. Оставленный дежурить в коридоре человек был в ужасе оттого, что допустил такую оплошность, но у него достало ума подхватить тело офицера, когда оно обмякло, и затем осторожно уложить его на пол, чтобы избежать лишнего шума. Полковник сделал то же самое со Стравицким.

Пока Рейли держал голову Стравицкого, тот улыбнулся и сказал ему:

– На этот раз Оболов вам не поверит.

С этими словами он умер.

Холмс продолжал молебен – ту часть, когда молитвы произносятся вслух. В это время люди в туннеле сняли болты и медленно и осторожно приподняли доски. Когда приоткрылась потайная дверь из досок, которая, казалось, вела прямо в ад, царица тихо вскрикнула, а великие княжны потеряли дар речи. Но, увидев, что царь абсолютно спокоен и продолжает молитву, они поняли, что настал час их спасения, и выполняли отданное шепотом указание царя – беспрекословно слушаться Холмса и делать все так, как он скажет.

Сыщик попросил их проследовать в туннель и жестами показал царю, чтобы тот первым делом спустил вниз наследника, передав его тем, кто там ждет. По выражению лица царевича было отчетливо видно, что он наслаждается великолепным приключением, как делал бы любой четырнадцатилетний мальчишка на его месте.

Когда Алексея передали в сильные благодарные руки, Холмс пригласил монахинь и одного мужчину подняться в подвальное помещение. Монахини должны были начать тихо молиться, как только великие княжны спустятся в туннель.

Наконец в подвале из царской семьи остался один Николай. Он уже сделал шаг вниз, но вдруг резко поднял голову к Холмсу, который ему помогал, и с благодарностью улыбнулся ему, а затем последовал за своей семьей.

Как только царь исчез в туннеле, Холмс знаками показал монахиням, что им пора снова спускаться. Затем подвал покинули сыщик и последний мужчина. Холмс подождал, пока мужчина закрутит болты на дверце с внутренней стороны туннеля, а затем бросился к церкви. Часы показывали половину первого.

Когда пьяный охранник добрался до вершины горки, один из людей Габлинева схватил его сзади, а другой вонзил нож прямо в сердце. Габлинев, пытаясь подражать голосу мертвеца, закричал, обращаясь к оставшимся внизу, что ему требуется помощь. Еще два чекиста направились вверх по склону, чтобы никогда больше не спуститься вниз. Последний караульный все еще прихлебывал из бутылки, поглядывая в сторону станции, когда люди Габлинева зарезали и его.

Подобравшись достаточно близко к охранникам на станции, Габлинев с подчиненными открыл огонь. Другая его группа, которая ждала у озера, сделала то же самое.

Как мы и надеялись, сотрудники Рейли, запертые в вагоне, посчитали, что их атакуют, схватили оружие и стали стрелять по людям Юровского. Габлинев со своими товарищами закричал подчиненным Рейли, что они пришли их освободить. Через несколько минут оставшиеся в живых охранники из ЧК сдались. Габлинев приказал перерезать им горло.

Два небольших подразделения обменялись рукопожатиями, и Габлинев объяснил, что им предстоит теперь делать, а также передал приказ Холмса готовить локомотив к отъезду со станции. Лейтенант Зимин подчинился, и все стали ждать царскую семью и группу их спасителей.

Когда Холмс добрался до основания лестницы, ведущей в церковь, монахини уже сидели на стульях в туннеле. У них имелись зажженные свечи, которыми беглецы освещали путь, а также молитвенники. Двое из людей Габлинева должны были остаться с монахинями до следующей ночи и проследить, чтобы они благополучно покинули туннель.

Холмс поблагодарил всех участников операции, монахини благословили его, и он поднялся по лестнице.

Оказавшись в кабинете отца Сторожева, Холмс увидел, как я держу царевича – из туннеля Алексея передали мне в руки. Я не мог не думать о своем сыне Джоне, который был ровесником этого несчастного, беспомощного и слабого мальчика.

Священник объяснял царской семье наш план. Холмс не успел снять накладную бороду, когда в кабинет ворвался Рейли. Сопровождавшие его люди остались снаружи, охраняя церковь.

При виде полковника ЧК царица вскрикнула, но отец Сторожев ее успокоил и пояснил ей, что это и есть тот человек, про которого он им только что рассказывал. Царица успокоилась. При виде великой княжны Татьяны Рейли замер на мгновение, впившись в нее взглядом, затем заметил Холмса в рясе священника и с улыбкой покачал головой, жестом показав сыщику, что следует поторопиться. Рейли еще раз взглянул на Татьяну, а она на него, и полковник выбежал на улицу.

Пока Холмс переодевался, один из людей Габлинева связывал настоящего отца Сторожева. Царица и великие княжны начали плакать при виде такой несправедливости и пытались остановить мужчину, когда он наносил священнику удары по лицу. Но это было необходимо, чтобы убедить в невиновности Сторожева большевиков, когда те его найдут.

Священника осторожно уложили на пол; болты на двери, ведущей в туннель, закрутили накрепко и прикрыли ковром. Царская семья уже выходили из кабинета, Алексея передали на руки одному из самых молодых и сильных мужчин. Царица плакала, как и великие княжны. Они постоянно оборачивались, чтобы в последний раз увидеть святого отца.

Холмс покинул кабинет последним и в дальнейшем сказал мне, что перед уходом благословил священника, будто на самом деле поменявшись с ним ролями. Холмс добавил, что у него на шее тогда все еще висел крест, который он потом снял и аккуратно положил на письменный стол отца Сторожева поверх бумаг.

Покидая церковь, сыщик слышал, как священник тихо молится.

Когда мы проезжали мимо британского консульства, то увидели Престона и Томаса. Они махали нам руками и желали удачи. Я помахал в ответ. Но в тот же момент у меня мелькнула мысль, что все складывается слишком хорошо. Практически сразу же мои опасения подтвердились. Когда наши автомобили приблизились к баракам, примыкающим к Верх-Исетскому заводу, оказалось, что солдаты устроили там засаду и ждут нас.

Первую машину, в которой ехал Цуков с товарищами, обстреляли из пулемета. Полагаю, Цуков умер мгновенно. За его машиной ехал автомобиль с Рейли и Оболовым, и он сразу же остановился. Следующему автомобилю, в котором везли царскую семью, тоже пришлось затормозить. Мы с Холмсом находились в последней машине вместе с несколькими людьми Габлинева.

Рейли, Оболов и все наши помощники выскочили наружу и открыли ответный огонь, но пулеметов у нас не было. Полковник повел за собой нескольких человек, чтобы взять красных с правого фланга. Прошло несколько минут, в течение которых мы все находились в невероятном напряжении, но наконец стрельба прекратилась.

Я увидел, как Рейли бежит к царской семье. Он что-то сказал, потом вернулся к своему автомобилю, и наш кортеж снова тронулся в путь.

Через несколько минут мы оказались на вокзале. Локомотив был готов. При виде царя Габлинев и его соратники упали на колени. Рейли и Оболов помогли членам императорской семьи занять купе, в которых раньше размещались мы.

Мы с Холмсом принялись благодарить Габлинева за неоценимую помощь, но едва мы успели пожать ему руку, Рейли крикнул, что пора заканчивать с любезностями и садиться в поезд, так что нам пришлось быстро подчиниться.

И вот поезд отошел от станции и направился на запад, в Пермь. Холмс махал Габлиневу и его подчиненным, пока мог различить их фигуры на ночном перроне, но в конце концов они исчезли в непроглядной темноте.

И только много позже я узнал о судьбе отца Сторожева, монахинь, Габлинева и его подчиненных.

Романовы

Теперь я должен сделать паузу в своем повествовании, чтобы передать тебе, мой потомок, свои впечатления от царской семьи. Я ведь хорошо узнал их: я физически находился рядом, помогал им как врач и лично общался с ними.

И вот что я хочу отметить в самую первую очередь: это была необычайно любящая семья. В частности, можно сказать, что царь с царицей были все еще влюблены друг в друга и неизменно друг другу преданы. И это после более чем двадцати лет брака, после сумятицы ужасающей революции, утраты короны и бесконечных угроз им самим и их детям. Трудно поверить, но Николай по-прежнему называл жену ласковым домашним прозвищем Солнышко.

Пожалуйста, также обрати внимание, что до революции и, насколько мне известно, до сих пор никто не говорил и не писал ничего дурного про великих княжон – настолько они были добрыми и милыми.

Царь Николай II, хотя ему на тот момент было всего пятьдесят лет, сильно сдал по сравнению с тем, как он выглядел на последних опубликованных фотографиях. Его борода рано поседела, как и волосы на висках. В добрых серых глазах, даже когда они светились счастьем, навсегда застыла боль.

Рост Николая составлял пять футов и шесть дюймов, в то время как его отец, Александр III, был шести футов и шести дюймов, а рост его дяди, великого князя Николая, приближался к семи футам. Но создавалось впечатление, что царь выше, чем есть, потому что он неизменно сохранял очень прямую осанку. Очень трогательно было смотреть, как этот невысокий, лишенный власти человек, который когда-то считался богом на земле, несет на руках своего сына под лучами летнего солнца.

Выяснилось, что царь любит проводить время на открытом воздухе. Однажды он рассказал нам, что, когда жена укоряет его за то, что он слишком много времени посвящает упражнениям на улице и изнуряет себя таким образом, он обычно отвечает ей: «Солнышко, если поскрести любого русского, найдешь крестьянина»[14]14
  Обыгрывается французская поговорка: «Поскреби любого русского – найдешь татарина».


[Закрыть]. Поэтому – возможно, именно благодаря регулярным физическим упражнениям – у царя сохранилось прекрасное здоровье, несмотря на все испытания, через которые он прошел.

Поскольку сам Николай отлично говорил по-английски, как и все члены его семьи, мы с Холмсом могли вести с ними долгие беседы. Нас обоих очаровало прекрасное чувство юмора императора и врожденная доброта, которая была одной из главных присущих ему черт, и мы не могли не отметить, насколько его характер не соответствует образу, созданному прессой.

Царя с детства учили быть отстраненным и сдержанным. Тем не менее после всех пережитых несчастий в нем очень ярко проявлялись мягкость, открытость и любознательность. Мы неоднократно видели, как он, когда позволяли условия, беседовал даже с подчиненными Рейли, которые получили указания относиться к царской семье с величайшим почтением. Я заметил, как парочка чекистов держала головные уборы в руках, разговаривая с членами царской семьи. Один даже называл царицу «матушка».

Царице Александре недавно исполнилось сорок шесть лет, и она очень сильно постарела, гораздо больше, чем царь.

Когда она вышла замуж за Николая, она считалась одной из самых красивых девушек в Европе. Александра была принцессой Гессен-Дармштадтской, внучкой королевы Виктории и благодаря этому – кузиной одновременно и короля Георга, и кайзера Вильгельма.

Теперь в ее когда-то густых каштановых волосах виднелась обильная седина, идеальный ранее цвет лица сменился нездоровой бледностью, появилось множество морщин. Она страдала от сердечной аритмии, мигрени и долгих приступов меланхолии. Я диагностировал скорее нездоровье психики, а не тела. Теперь меланхоличность императрицы полностью завладела ею – то ли из-за того, что Александра была очень религиозной, глубоко уйдя в принятую русскую православную веру, то ли вследствие мистической стороны ее натуры, которая усиливала печаль. А возможно, царица просто хотела умереть, устав от страданий.

Я также считаю, что еще одним фактором, сильно повлиявшим на состояние царицы, было то, что она винила себя в гемофилии Алексея: уход от действительности был ее способом мести самой себе за страдания, которые она принесла мальчику.

Из-за этого она была особенно близка с наследником и ухаживала за ним не хуже высококвалифицированной медсестры. Среди великих княжон ее любимицей, казалось, была Татьяна.

Мы с Холмсом пытались в течение тех нескольких дней, когда находились вместе с царской семьей, пообщаться с императрицей, но она не пускала нас в свой глубоко спрятанный внутренний мир, хотя очень благодарила меня за успешное лечение Алексея.

Наследник был мужественным четырнадцатилетним юношей, чей сильный дух жил в больном теле, которое могло бы принадлежать десятилетнему мальчику. Он выглядел очень изможденным и худым, что являлось результатом целого набора причин: неизбежных приступов болезни, постоянных испытаний, которым подвергалась семья, и недостаточно хорошего питания в последнее время.

Алексей, как и его мать, казалось, готов сдаться. В заключении он часто отказывался от еды. Можно было только догадаться, какие эмоции обуревают этого чувствительного мальчика, как он воспринимает трагедию, случившуюся с его семьей и в особенности с отцом, которого он боготворил.

Большие темные глаза наследника, хоть и бывали временами живыми и блестящими, выглядели преждевременно постаревшими. Казалось, они знают непостижимые тайны времен.

Мы очень сблизились с Алексеем, ведь меня пригласили специально для него. Очень скоро я стал к нему относиться как к собственному сыну, которого мне страшно не хватало и по которому я очень скучал. События, вынудившие меня к столь долгому отсутствию, усиливали тоску по сыну с каждым днем.

Великая княжна Ольга была старшей из детей. Такая же красавица, как и все великие княжны, в свои двадцать два года она уже демонстрировала твердый характер. Похоже, ее мучили глубокие подозрения, что ни с одним мужчиной ей не удастся разделить такую любовь и нежность, какие испытывали друг к другу ее родители. Это очень расстраивало девушку, хотя она никогда не говорила о своих чувствах прямо.

Она была высокой, ее рост составлял около пяти футов и шести дюймов; цвет ее волос моя мать назвала бы солнечным каштановым. На лице выделялись большие, выразительные голубые глаза. Хотя Ольга периодически взрывалась, показывая характер, она все-таки больше походила на мать, чем на отца. Однако свою любовь к царю она показывала чаще, чем другие великие княжны.

Обычно Ольга пребывала в задумчивости, и казалось, ее мало волнует окружающая действительность. Она отличалась хорошим здоровьем – настолько, насколько этого можно было ожидать при сложившихся обстоятельствах и после всех испытаний. Слишком сильная худоба являлась результатом кори, которой переболели все великие княжны незадолго до того, как семью вывезли из Петрограда.

Великая княжна Мария была самым ярким воплощением любимой поговорки царя о скрывающемся в каждом русском крестьянине – в той мере, в которой это возможно в царской семье: цветущая девушка довольно крепкого телосложения. Мне говорили, что в те дни, когда ни о каких испытаниях еще не шло и речи, она могла поднять своего учителя. Теперь же она, как и остальные, была слишком худой после кори.

Восемнадцатилетнюю Марию отличал самый неприхотливый вкус среди всех великих княжон, а ее взгляды на семью скорее были типичными для среднего класса, что меня удивляло. Подозреваю, что подобное отношение сложилось у девушки в результате наблюдений за матерью и отцом, которые вели себя очень спокойно друг с другом и со своими детьми.

Самой младшей из девочек, великой княжне Анастасии, исполнилось шестнадцать. Можно сказать, она была душой всей компании. Анастасия неизменно старалась развеселить семью, любила, когда близкие, в особенности брат, смеются, и прилагала большие усилия, чтобы этого добиться. Один раз она засунула в нос свернутые в трубочку салфетки и, согнув руку, чтобы изобразить слоновий хобот, принялась топать вокруг, заявляя, что она – подарок от дорогого кузена Георга, императора Индии.

Анастасия все еще оставалась неуклюжим, нескладным подростком невысокого роста, с довольно приземистой фигурой. Однако она горячо уверяла меня, что вскоре станет высокой, стройной, красивой и элегантной, как ее сестры, которыми она безоговорочно восхищалась. В себе же ей больше всего нравился цвет волос, напоминающих золотые нити – так красиво пряди блестели на солнце.

Я оставил описание великой княжны Татьяны напоследок, потому что она сыграет очень важную роль в оставшейся части повествования, которое я изложил в своем дневнике. Татьяна была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел, за исключением Мэри и Элизабет[15]15
  Доктор Уотсон имеет в виду своих жен.


[Закрыть]. В свои двадцать лет она оказалась самой высокой из великих княжон – пять футов и семь дюймов, – самой элегантной и самой стройной. У нее были великолепные темные волосы, которые она явно унаследовала от матери, более смуглая кожа, чем у кого-либо из членов семьи, и великолепные миндалевидные карие глаза. Мне никогда не доводилось видеть таких прекрасных глаз.

Она также унаследовала от матери сдержанность и по большей части проводила время сама по себе, в отличие от других великих княжон. Казалось, она все время глубоко погружена в свои мысли. Тем не менее кто знает, что на самом деле скрывается в глубинах под безмятежной поверхностью океана? Несомненно, она являлась любимицей матери.

Я любил наблюдать за Татьяной, потому что она была необычайно хороша собой и напоминала мне жену, по которой я очень скучал. Однако Татьяна выглядела скорее предметом искусства – настолько ее движения были грациозными, а пропорции идеальными. При этом, как и все великие княжны, она была совершенно невинна во многих вопросах.

На этом я заканчиваю свое очень беглое и краткое описание царской семьи. Более существенные вещи я расскажу в этом дневнике чуть позже.

* * *

Наш поезд ехал быстро. Люди Рейли располагались на крыше вагонов с пулеметами. Последний вагон использовался в качестве казармы.

Царскую семью разместили по разным купе нашего вагона; занавески все время оставались задернутыми, а двери закрытыми. Царь, царица и Алексей разместились в том купе, где раньше ехали мы с Холмсом, Мария и Татьяна – в купе Рейли, Ольга и Анастасия – в следующем. Мы с Холмсом переместились туда, где прежде жили Стравицкий с Оболовым. Рейли и Оболову предстояло путешествовать в последнем вагоне, где находились их сотрудники.

К этому времени нам всем уже рассказали о случившемся со Стравицким, но Оболов отказывался верить, что его дорогого друга дважды забрали у него. Горе так изменило бедного немого, что Рейли предпочел держаться от него подальше и стал больше общаться с лейтенантом Зиминым.

Мы все пребывали в напряжении и волновались, за исключением разве что Холмса, который оставался привычно спокойным. В любой момент могла начаться атака; железнодорожные пути за следующим поворотом могли оказаться разобранными – ведь красным ничего не стоило их взорвать и устроить засаду.

Удивительно, но в ту ночь ничего не случилось. К четырем утра, разместив по купе членов царской семьи, все остальные завалились спать в отведенной под салон части вагона.

9 июля 1918 года

Я проснулся около восьми утра и увидел, что Анастасия стоит в салоне и переводит взгляд с одного мужчины на другого. Поскольку я первым открыл глаза, она улыбнулась мне и спросила:

– Как насчет завтрака?

Услышав эти слова, проснулись и все остальные, и Рейли попросил девушку вернуться в купе: выходить из него было опасно. Еду для царской семьи должны были вскоре принести в салон.

Я не уверен, но мне показалось, что Анастасия слегка кокетничала с Рейли, когда благодарила его за заботу. Потом она поспешила назад в свое купе. Когда девушка закрыла за собой дверь, я услышал, как она что-то возбужденно рассказывает Ольге, хотя слов было не разобрать. Анастасия вела себя как обычная шестнадцатилетняя девчушка, и я легко мог догадаться, о чем она говорила с сестрой.

Рейли что-то сказал Оболову, и тот покинул наш вагон. Затем Рейли повернулся к нам с Холмсом:

– Мы должны многое обсудить.

– Согласен, – кивнул сыщик.

– Во-первых, – начал полковник, – сейчас, когда у нас есть время, я хочу поблагодарить вас обоих за помощь в спасении моей жизни.

Холмс махнул рукой, словно отбрасывая благодарности, которые считал излишними.

– Тем не менее мне сказали, что именно вы спасли царскую семью в Екатеринбурге, – продолжал Рейли. – Я пока не знаю, как именно вы с помощью бывших шахтеров и моих людей организовали операцию, и не сомневаюсь, что и Престон с Томасом приложили к ней руку, но то, что совершили вы, это настоящее чудо.

– Я уверен, что многие согласились бы с вами, – ответил Холмс, и все мы заулыбались.

– Да, – кивнул полковник. – Я отправил Оболова за едой. Теперь мне придется за ним следить. В любом случае больше я не позволю ему находиться в этом вагоне. Я сам буду приходить и уходить, вы вольны поступать так же, когда это будет безопасно, но царская семья должна постоянно находиться здесь. Так будет лучше для всех нас.

Следующую фразу Рейли пробормотал себе под нос, но предназначалась она для нас:

– Интересно, почему Юровский не отправился за нами в погоню?

– Погони может и не быть, – заметил Холмс. – И если ее действительно не будет, то благодаря бумагам, которые я оставил на письменном столе отца Сторожева.

– Бумаг? Каких бумаг? – спросил я.

Холмс уже собирался ответить, но тут в салоне, к нашему удивлению, появился царь.

– Надеюсь, что я не побеспокоил вас, джентльмены? – доброжелательно поинтересовался он.

– Нет-нет, никакого беспокойства, ваше императорское величество, – смущенно пробормотали мы.

– Просто я для начала хотел поблагодарить вас всех – пусть я до сих пор не знаю, кто вы, – за спасение членов моей семьи. Они для меня ценнее, чем корона. Я уверен, что со временем узнаю, кто стоит за организацией побега, но я буду вечно благодарен непосредственно вам. Мне остается только молиться, что когда-нибудь я смогу возместить хотя бы часть своего неоплатного долга перед вами.

К тому времени как царь закончил свою благодарственную речь, его глаза наполнились слезами. Он вытер их и попытался сгладить неловкость шуткой:

– А если вернуться к более мирским вещам, то мои жена и сын проголодались и отправили меня к вам в надежде получить что-нибудь съестное.

Отвечал царю Рейли. По выражению лица полковника мы внезапно сообразили, что он не знает, как именно обращаться к собеседнику: ваше императорское величество или гражданин Романов. Возможно, от его решения зависел весь дальнейший характер путешествия царской семьи.

– Ваше императорское величество, – наконец произнес Рейли с легким поклоном, – великая княжна Анастасия задавала тот же вопрос не более двух минут назад и, получив ответ, снова скрылась в своем купе.

Мы с Холмсом заметили, что царь вроде бы стал на несколько дюймов выше после такого почтительного обращения. Он распрямил спину и плечи, на губах появилась легкая благодарная улыбка, которая почти сразу перешла в смех:

– И что же вы ей ответили?

– Простите, ваше императорское величество, завтрак еще не готов, но мои люди занимаются этим прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. Когда принесут еду, я сразу же сообщу об этом вам и вашей семье. Если хотите, вы сможете прийти завтракать сюда, в салон.

– Да, думаю, мы присоединимся к вам. Пойду поговорю с царицей.

Я остановил его, когда он уже хотел уйти:

– Ваше императорское величество, если ваш сын не спит, то я хотел бы его осмотреть и оценить его состояние. Я врач.

Царь вспомнил меня и заговорил извиняющимся тоном:

– О, да-да, конечно. Спасибо вам, доктор, за заботу о моем сыне. Просто дайте мне минутку, чтобы поговорить с царицей, и я вас позову. – Он пожал мне руку одновременно крепко и нежно: – Еще раз спасибо вам.

После этого царь вернулся в купе.

– Браво, – сказал Холмс Рейли. – Вы вернули сердце человеку, у которого его вырвали. Вы все сделали правильно, товарищ.

Рейли выглядел смущенным:

– Ну, в конце-то концов, вежливость не повредит. В любом случае я должен… – Тут внезапно замолк посреди фразы и уставился куда-то за наши спины.

Мы с Холмсом повернулись и увидели, что вызвало такую реакцию: в салоне стояла великая княжна Татьяна. Она смотрела на Рейли столь же пристально, как он на нее. Теперь уже я почувствовал смущение, словно нечаянно подглядываю за свиданием влюбленных.

Боже праведный, да ведь так и было! Я не верил своим глазам, но готов был поставить год своей жизни, что Рейли с первого взгляда влюбился в великую княжну Татьяну. И как ты увидишь, мой потомок, я выиграл бы пари. Правда иногда оказывается причудливее выдумки, однако великая княжна тоже была явно очарована полковником.