Текст книги "На бензоколонке только девушки"

Автор книги: Фэнни Флэгг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Обед с Ленор

Пойнт-Клиэр, Алабама

День намечался весьма трудный. Некогда Сьюки и Ленор каждую среду ходили на обеденный фуршет, и Сьюки не могла больше откладывать его, не создавая себе при этом еще больших неприятностей. Ленор уже оставила Сьюки в почтовом ящике свою фотографию и записку: «Если ты вдруг забыла, это твоя мать. Ты где?!»

Сьюки вздохнула, глянула на часы и позвонила. Миг – и мама сняла трубку:

– Привет, это Ленор. С кем имею удовольствие разговаривать?

– Мама, это я.

– О… привет, ты.

– Как твои сеансы водной терапии?

– Очень мокро. Ты где?

– Дома. А что?

– Я подумала, ты переехала в Китай. Мы идем уже наконец сегодня обедать? Или ты позвонила сообщить, что тебя внезапно скосило еще какое-нибудь загадочное заболевание?

– Нет, мама, идем. Куда бы ты хотела?

– Ой, да все равно. Выбирай.

– Ну, может, гостиница «Фэйрхоуп»?

– Нет, она мне надоела.

– Хорошо. «Бей-Кафе»?

– Нет, давай в «Колонию». Что-то мне хочется пирога с крабом.

– Ладно. Я за тобой заеду.

Повесив трубку, Сьюки почувствовала, что у нее разболелся живот. Ленор одним лишь своим тоном играла у нее на нервах.

Ленор влетела в ресторан и помахала всем, кого знала. Как обычно, если рядом оказывался кто-нибудь незнакомый, она подходила и представлялась. Как глава комитета «Фургона гостеприимства» она была уверена, что все, конечно же, хотят свести с ней знакомство.

Наконец усевшись, Ленор сказала:

– Какая милая пара вон там в углу – они приехали аж из Канады, можешь себе представить? В общем, она была душкой и сказала, что ей нравится цвет моих волос, на что я ответила: «Уж если приходится седеть, так уж лучше серебриться». Дала ей телефон Джо Эллен. Ты заказала мне пирог с крабом?

– Да.

Ленор еще раз помахала паре и вновь повернулась к Сьюки:

– Ей бы не повредил новый оттенок. Возьмем тебя, к примеру, Сьюки. Тебе пятьдесят девять, у тебя ни единого седого волоса. Считай, повезло, девочка моя. Я в твои годы была уже совершенно седая, но это, думаю, во мне английское. Королева Елизавета тоже поседела рано.

– Ну разумеется.

– Как тебе известно, я была пшеничной блондинкой.

– Да, мама, ты мне это говорила практически ежедневно всю мою жизнь.

– Ну вот так оно и есть. Я была всем известной единственной пшеничной блондинкой на всю Южную Алабаму. На Балу старших офицеров, когда зазвучала «Кейси с блондинкою вальс танцевал, а оркестр играл» [39]39
  Популярная песня Джона Ф. Палмера и Чарлза Б. Уорда, написана в 1895 году.


[Закрыть], все в зале замерли и уставились на нас. Твой отец танцевал чудесно. Оба мы были хороши, и ту мелодию все повторяли и повторяли. Остальные юноши норовили перехватить меня на танец, и один, помню, сказал: «Ленор, с вами танцевать – прямо как с перышком». Поступь у меня всегда была легкой. – Она оглядела Сьюки и вздохнула: – Ох, Сьюки, какая жалость, что ты бросила занятия танцами.

– Я не бросилазанятия, мама. Если помнишь, мисс Уизли сказала, что всему классу будет лучше, если я займусь чем-нибудь другим, к чему у меня природная склонность.

Ленор скривилась и отвела взгляд.

– Гейдж, дочь миссис Бушнелл, – прима-балерина в Нью-Йорке. На ее месте могла быть ты, Сьюки.

– Ага, при том, что я каждый раз падаю с пуантов? Не думаю, мама.

– Да ты просто не старалась, вот и все.

Сьюки уставилась на нее:

– Что?

– Ну ты уж прости меня, пожалуйста, но это не я забросила многообещающую карьеру ради брака с Эрлом Пулом-младшим.

– Мама, какую многообещающую карьеру? В какой профессии?

– Ой, Сьюки, да ты могла быть кем угодно, если б захотела. У тебя была возможность добиться хоть чего-то, но увы. Ты все это выбросила на ветер ради Эрла Пула-младшего. У меня таких возможностей не было. В Джадсоне я делала блестящие успехи в сценическом мастерстве. Доктор Хауэлл сказал, что я могла бы стать профессиональной актрисой, если бы пожелала, а он учил Таллулу Бэнкхед [40]40
  Таллула Бэнкхед (1902–1968) – американская актриса театра и кино.


[Закрыть]и талантливую актрису определял с ходу. Конечно, папа Таллулы все ей позволил, а мой меня на сцену не выпустил бы. Какая досада, вот правда, – мне всегда было интересно, что бы из меня вышло. Кто знает, чего б я добилась, если бы мне дали следовать природному дарованию. Может, со сцены – прямиком в кино, однако я вышла за твоего отца и удовлетворилась ролью простой домохозяйки.

– Мама, ты никогда не была простой домохозяйкой.

– Да вот была. Готовила, убирала, растила двоих детей, и кто же это был, если не я?

– Мама, ты никогда не готовила и не убирала.

– Ну, я за всем присматривала, да и вообще не в этом дело. Я потому тебя и подталкивала становиться кем-то. Но у тебя сроду не было амбиций, и я этого не понимаю. Ты же происходишь из старинного рода вожаков. Твоя прабабушка единолично спасла семейный очаг от янки, а тебя устраивает просто сидеть весь день дома да возиться с птицами. Тебе скоро шестьдесят, а чего ты достигла? Я тебе говорила не раз и не два. Тебе надо думать о долге перед Симмонзами – и хотя бы попытаться добиться чего-то, чем можно гордиться, пока не поздно.

Сьюки слышала эту речь раз сто, но сегодня она явно была лишней.

– Мама, прекрати, а? Вся эта дребедень про Симмонзов – полная чепуха, и ты это знаешь! – Сьюки сама ошалела от своей вспышки.

Ленор тоже оторопела и долго смотрела на Сьюки, после чего сказала:

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Ты сегодня, очевидно, сама не своя, и потому я еду домой. – Ленор встала, вышла вон и уселась в машине дожидаться.

Сьюки, все еще несколько потрясенная, заплатила по счету и в полном молчании отвезла мать домой. Когда подъехали, Ленор выбралась из машины и сказала:

– Когда и если вернешься в чувство – позвони мне.

Сьюки было до того тошно от своего срыва на мать, что она тут же набрала номер доктора Шапиро, и тот согласился на внеочередную встречу. Однако не нашел в ее поведении ничего тревожного.

– Вполне ожидаемо, – сказал он.

Сьюки понимала, что подобное поведение может быть ожидаемым где-то еще, но не в Пойнт-Клиэр, Алабама, и хоть от огорчения, хоть нет, но на публике она голос никогда не повышала. Леди так себя не ведут, да и кроме того, она замужем за стоматологом, ей полагается держать марку.

Рождество

Пуласки, Висконсин 1941 год

Мамуля расстаралась. Она, как обычно, напекла «оплаток» – польских рождественских вафель, но Рождество в 1941-м все равно выдалось унылым. И все песни о мире на земле и благоволенье в человецех, что играли между мрачными военными новостями, звучали в этом году чуточку неискренне. Всю страну, казалось, заботит только одно. Каждая крупная компания Америки переобустраивалась, мобилизовывалась и собиралась с силами, чтобы вложиться всеми ресурсами в военный успех. Всем хотелось сделать хоть что-нибудь для победы в войне, чтобы мальчишки вернулись домой.

Фрици дома пробыла всего месяц, и тут проявилась старая подруга семьи, медсестра Дотти Фрэйкс, инспекторша уборных, и сообщила, что назавтра уходит в отпуск из «Филлипс Петролеум» и собирается податься в военные медсестры. После плотного обеда папуля вернулся к работе, а мамуля с дочками прибрались в кухне. Дотти предложила помощь, но мамуля отказалась:

– Нет, вы обе отдыхайте.

Дотти встала и сказала:

– Давай-ка, Фрици, посидим в гостиной, потреплемся о том о сем.

В гостиной Дотти хорошенько закрыла сдвижные деревянные двери и озабоченно взглянула на Фрици:

– Давно ли твой отец вот так кашляет?

– О, порядком, думаю. Он сильно простудился. А что?

– Не хотела тревожить твоих мать и сестер, но не нравится мне этот кашель.

– В смысле?

– Я работала в больницах и знаю, что такой кашель значит.

– Ох… и что же?

– Ему нужно поговорить с врачом – и чем скорее, тем лучше.

В тот же вечер Фрици попыталась уломать отца показаться врачу, но тот сказал:

– Ох, Фрици, не могу я бросать станцию из-за всяких глупостей. Ты же знаешь, как нам сейчас не хватает рук. Я в порядке. Завтра будет лучше.

Она положила ему руки на плечи и взмолилась:

– Пожалуйста, папуля. Ради меня.

Он рассмеялся:

– Если не поправлюсь через неделю – схожу. Честно.

Только вернувшись к родителям, Фрици заметила, каким тощим и усталым отец выглядит, но, взяв его за плечи теперь, почувствовала одну кожу да кости.

Как же не хотелось ей так поступать с папулей, но все-таки пришлось передать мамуле, что сказала Дотти, – может, мамуля ему втолкует. Не успела она договорить, как мамуля уже сбросила фартук, натянула шапку и пальто и зашагала к двери автозаправки. А еще через пять минут они с папулей были в городе, у доктора Реншоске. Мамуля – жена старомодная и мужу не перечила ни в чем. Кроме этого.

Анализы подтвердили диагноз, которого опасалась Дотти, – прогрессирующий туберкулез, и лечить его надо немедленно. Но когда врач взялся рассказывать о разных лечебницах, специализирующихся на туберкулезе, Станислав взбунтовался:

– Дайте мне просто каких-нибудь лекарств. У меня дело простаивает.

– Станислав, вас для дела в живых не будет, если не станете меня слушаться. Отправляйтесь домой и ложитесь в постель, отдыхать, пока мы с Ленкой решим, куда и когда вы поедете.

Станислав послушался, и главным на автозаправке стал его девятнадцатилетний племянник Флориан. Через три дня Станиславу организовали поездку в лечебницу. Труднее всего оказалось его туда доставить. Все поезда и автобусы заняли военные, добиравшиеся в свои части. И тогда Фрици позвонила в Грэнд-Рэпидз одному их с Билли приятелю по цирковым временам, тот прилетел и забрал папулю в Хот-Спрингз, Арканзас. Бедный папуля. Он улетал с двумя комплектами чистых пижам, с целым чемоданом колбасы и четками, которые Софи сунула ему в карман. Когда самолет поднялся в воздух, мамуля, никогда не расстававшаяся с ним даже на одну ночь, стояла и плакала в фартук и не знала, увидятся ли они снова.

Час от часу не легче: Флориана вскоре тоже призвали, как и папулиного механика. Еще один парень, которого они только-только наняли в помощь, уволился – ушел работать в Стёрджен-Бей, там платили больше, и мамуля совсем испереживалась.

Через неделю, когда Фрици вернулась домой с работы, мамуля пришла к ней в комнату, закрыла за собой дверь и сказала, что получила от какого-то человека из Ошкоша предложение о выкупе станции.

Фрици оторопела от одной мысли, что мамуля вообще может думать о продаже.

– Нельзя, мамуля.

– Но, Фрици, что мы будем делать, когда Флориан и остальные ребята уедут? Нам придется закрыться. Некому будет работать. Как подумаю, сколько папуля трудился ради этого места… это его точно убьет.

– Нельзя продавать, мамуля.

– Фрици, а счета за больницу? Станцию придется закрыть. Кто знает, сколько папуле еще быть не с нами или сколько война продлится. А нанимать-то некого – мужчин не осталось. Все уйдут – либо в войска, либо на заводы. У нас нет выбора.

Фрици ответила:

– Есть.

– Что?

– Станцию буду вести я!

– Ох, Фрици, сама? У тебя не получится.

– Нет, не сама. Всей семьей – все кто есть. С готовкой тебе помогает Энджи, а Хертруд, Тула и Софи будут помогать мне.

– Но, Фрици, как можно девичьими силами держать автозаправку? Никто к нам не будет ездить.

Стоило мамуле сказать это, как что-то сомкнулось в голове у Фрици и она сказала:

– Ты, мамуль, погоди – сама увидишь.

Вскоре Фрици созвала на кухне совет всех девчонок и поделилась замыслом. Сестры отнеслись с некоторым недоверием.

– Мы же не знаем, как чинить мотор или что там в карбюраторе и всякое такое, – возразила Хертруд.

– Зато я знаю.

Тула вставила:

– Но это же грязюка. Я не хочу вся промаслиться.

– Да ну же, девчонки. Нельзя нам подводить ни мамулю, ни Винка. Мы все понемногу работали на станции, чего не умеем – тому научимся. Флориан не уедет еще пару недель. Научит вас, чему надо, а я – всему остальному. У нас получится, я знаю. Ну, что скажете?

Сестры повернулись к мамуле:

– Что думаешь, мамуль?

Та ответила:

– Я думаю, надо вам слушать, что Фрици говорит. Она у нас теперь глава семьи.

На следующий день Фрици подала заявление об уходе с консервной фабрики. Вечером зарылась в документы по станции и нашла старые папулины инструкции со времен его обучения на курсах автомехаников. Засела за бумаги на всю ночь. Вроде ничего сложного. Нужно просто следовать инструкциям:

1. Приветствие, мойка лобового стекла.

2. Заправка бензином.

3. Проверка радиатора, проверка масла, проверка аккумулятора, проверка давления в шинах – включая запасную, проверка смазки, чистка пылесосом (по требованию).

4. Детализированный расчет, доброжелательное прощание, благодарность за пользование услугами.

5. Обслуживающий персонал всегда опрятен и чист, ногти, форменная одежда и т. д.

«Да запросто», – подумала Фрици. Ничего сложного. Большую часть всего этого она и так знала.

Девчонкам потребуется форменная одежда, и мамуля достала все старые форменные штаны и рубахи папули и Винка и подогнала их на сестер. И даже для пущей красоты каждой на рубахе вышила красным слова: «Привет, я Фрици», «Привет, я Гертруд» – и так далее.

Фрици более-менее разобралась, как организовывать командную работу, еще по старому «Воздушному цирку» и разработала план. И уже к концу недели каждая получила свой набор обязанностей.

Туле поручили работу механика. Гертруд, самая сильная, будет менять колеса и накачивать шины. Фрици – заливать бензин, лазать под капот и водить тягач, если потребуется. Софи хорошо давалась математика, и потому ей место за кассой. Внутри продавались сласти, картофельные чипсы, холодные напитки, горячий кофе и мамины колбаски, домашние сэндвичи и выпечка. А еще у них можно было купить мелкие безделушки, брелоки, фонарики, стеклянные пепельницы и игрушки и взять бесплатно дорожные карты и открытки.

Уже через три недели Фрици и ее сестры, облаченные в новенькие формы, шляпки и симпатичные черные галстуки-бабочки, были готовы начать. Стоило пойти молве, что автозаправку теперь держат четыре сестры-красотки, как дело пошло в гору. Воздушные представления научили Фрици рекламе, и вскоре в местных газетах замелькали объявления с фотографией четырех улыбчивых девчонок на фоне автозаправки и текстом:

БУДЕТЕ В ПУЛАСКИ – ЗАЕЗЖАЙТЕ

НА «ФИЛЛИПС-66 ВИНКА»

ДЕВИЧЬЮ АВТОЗАПРАВКУ

На бензоколонке только девушки

Они организовали на трассе указатели: логотип их автозаправки, а под ним обращение:

Автомобиль хворает?

Дайте мы его поцелуем, и все пройдет.

Автомобиль испачкался?

Дайте мы его помоем, как дома.

Самые симпатичные автомеханики штата Висконсин.

Вернем искру вашим свечам.

Свежий кофе, сэндвичи, домашние сласти и польские колбаски.

Мамочки, сменим вам дворники, а вашей детке – подгузники.

В качестве дополнительной приманки Нард Танаваски, ухажер Гертруд, перед тем, как уйти на флот, подсоединил проигрыватель к четырем здоровенным уличным звукоусилителям. С тех пор над автостанцией весь день играл свинг в исполнении джазовых оркестров. Холодными зимними днями стало хоть чуточку веселей.

Девичья автозаправка набирала популярность: водители-дальнобойщики вдруг стали в обязательном порядке пролагать свои маршруты через Пуласки, а у многих автолюбителей от Грин-Бея и аж до Мэдисона загадочным манером в машинах вдруг возникали неполадки.

Автомобили, битком набитые ребятами и девчонками, вместе ехавшими на фабрики, заезжали заправиться перед работой. Музыка, да и четыре девчонки с широкими улыбками делали их счастливее. А вскоре начали появляться и здоровенные лесовозы, перебиравшиеся через канадскую границу, – только глянуть.

Фрици втайне беспокоилась, справятся ли сестры, но те, к ее удивлению, резво взялись помогать. И пусть Софи Мари все еще немного смущалась, она была красотка, а потому – серьезный ресурс. Ничто так не содействовало продажам, как хорошенькая девушка, а на девичьей автозаправке их было четыре.

Дорогой Виник-Краник,

Ты наверняка уже знаешь, что станцией заправляют твоя покорная с сестрами, так что не волнуйся. Мы удержим бастион до того счастливого дня, когда ты вернешься и примешь ее назад насовсем. Надеюсь, вскоре.

Ясное дело, оставаться красоткой и ходить на свиданки с грязными ногтями и волосами, от которых несет бензином, непросто. Мамуля с Энджи готовят практически круглосуточно. Мы продаем колбаски с той же скоростью, с какой они их стряпают. А вот с нормированием сахара нет у нас теперь ни пончиков, ни каких других плюшек, и Гертруд поэтому печалится.

Целую,

Фрици

Р. S. Вести от Билли. Он в Пенсаколе тренирует морских курсантов, говорит, они его пугают до чертиков. Я, понятно, по нему скучаю и хотела бы сегодня сидеть во Флориде на солнышке, это уж точно. Шлю тебе фотокарточку нас четверых, сняли на станции для газеты. Правда, мы миленькие?

«Вафельный дом»

Пойнт-Клиэр, Алабама

Сидя в кабинке № 4, Сьюки крепко задумалась, а потом склонилась к собеседнику и сказала:

– Доктор Шапиро, я понимаю, ей не хотелось бы, чтобы я знала о своем удочерении, но все эти годы она не только мне, но и моим несчастным детям твердила, какое везение, что мы Симмонзы. Это все вранье, и она в итоге поставила нас в ужасное положение. Не могу я сказать Дочерям Конфедерации и «Каппам», что мы с Ди Ди – ненастоящие Симмонзы, так, чтобы Ленор об этом не узнала. Терпеть не могу притворяться, но и ее огорчать не хочу. Вы меня не знаете, но я никогда еще так ни на кого не злилась, и от этого мне очень худо, но как это преодолеть, я просто не знаю. Ума не приложу.

– Ну, для начала, как мы уже выяснили, ваш гнев и обида на мать совершенно естественны, и, да, поступать так с ребенком – ужасно, но, думаю, вам станет легче от мысли, что, вероятно, она вела себя так ненамеренно. Представьте человека, родившегося без ступни. Иными словами, вашей маме недостает чего-то – способности видеть и чувствовать за пределами самой себя, сопереживать другому человеку, даже собственным детям. В большинстве случаев такие люди не догадываются об этом в себе.

– Может быть… но я по-прежнему не понимаю, как она могла врать мне все эти годы.

– Я бы не сказал с уверенностью, что это ложь, – по крайней мере, для нее. Вы сами говорили, что если ваша мама во что-то верит, факты не имеют никакого значения.

– Да, верно. Она убеждена, что приходится родственницей английской королеве.

– Именно. А иногда подобное бредовое мышление – эдакий вывихнутый инстинкт выживания. Что вы знаете о ее детстве?

– Немногое… ее растила бабушка. Ее мать умерла родами, и Ленор говорила, что в детстве папа почти не появлялся дома. Он был сенатором штата и едва ли не все время проводил в Монтгомери.

– Понятно. А о своей матери она рассказывала?

– Всего раз…

– Один?

– Да.

Уходя из «Вафельного дома», Сьюки осознала нечто странное. Уж насколько Ленор с ума сходила по фамильной истории Симмонзов, она никогда ничего не говорила о своей матери – откуда она, во сколько лет умерла. Ее имени даже не было в семейной Библии. И когда бы Сьюки ни заводила о ней разговор, Ленор ясно давала ей понять, что разговор этот нежелателен. Ленор не поминала мать вплоть до того единственного дня, когда родились близнецы. Сьюки вымоталась и желала только одного – не выбираться из постели, отдыхать, но Ленор вломилась к ней в комнату и распахнула ставни.

– Пришла тебя порадовать. Ты сейчас встанешь, и мы пойдем обедать.

– Мама, не сегодня, пожалуйста.

– Тебе после этого будет существенно лучше.

– Но мне не хочется. По-моему, я никогда больше не захочу вставать.

– Ой, ну что ты как маленькая. Я твоя мать, и ты должна меня слушаться. Это хамство – не слушаться мать. Кроме того, я же всегда бываю права. Тебе повезло – твоей матери не все равно. И не забудь: ты происходишь из старинного рода военных вождей, а мы всегда наступаем. Никогда не пятимся.

Этот разговор происходил между ними много раз, но в этот день прямо посреди беседы взгляд у Ленор вдруг сделался до странности рассеянным – такого Сьюки у нее никогда прежде не видывала. Словно мать внезапно что-то вспомнила. А затем она сказала печально:

– О, Сьюки, ты просто не представляешь себе, каково это – расти без матери. Я даже завидовала несчастному белому отребью, этим испольщикам, что жили в селах. Нищие, зато с матерью. Была мне дана жизнью возможность, и я ее упустила, а уж если упустила… – На долю секунды Сьюки показалось, что у матери на глаза наворачиваются слезы, но Ленор быстро сменила тему.

Сьюки попыталась вытянуть из нее еще хоть что-нибудь, но Ленор сказала:

– Не о чем тут больше говорить, кроме того, что вам с Баком надо пасть на колени и благодарить счастливую звезду за то, что у вас есть я. Ничто так не уязвляет, как неблагодарное дитя, знаешь ли. А теперь вылезай из постели и оденься во что-нибудь понаряднее. Поедем обедать – и никаких «если», «и» или «но». Жизнь ждет тебя за порогом, моя девочка, и в постели ты ее не профилонишь.