Текст книги "Падение Рима"

Автор книги: Феликс Дан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 7

На третий день после этого, к вечеру Валерий кончил наконец все свои дела и решил на следующее утро ехать в Неаполь. Спокойно сидел он за ужином с дочерью и Юлием, как вдруг в комнату вбежал запыленный, окровавленный молодой гот.

– Бегите! Скорее! Они сейчас будут здесь! – вскричал он.

– Кто?

– Велизарий, дьяволы, греки. Вчера Торисмут послал меня на разведку в Региум. Я доехал почти до города, как вдруг почувствовал, будто молния ударила меня в голову, и затем упал с лошади без сознания. Очнулся я уже в Региуме, среди врагов. Там я узнал все: Сицилия вся сдалась без боя Велизарию. Оно высадился уже здесь, в Региуме. Жители также встретили его с торжеством. Он тотчас отправляется в Неаполь. Передовой отряд его, какие-то желтокожие люди на маленьких косматых лошадках – должны занять проход у твоей виллы.

– Это гунны Велизария! – вскричал Валерий.

– Они велели мне проводить их к проходу. Я отвел их далеко к западу, в болота, и, когда стемнело, убежал от них… Они стреляли вдогонку, – одна стрела попала в меня… я не могу больше…

И он упал.

– Он погиб! – сказал Валерий: – их стрелы всегда отравлены! Скорее, Юлий, ты должен проводить Валерию в Неаполь. Я иду к проходу и, насколько возможно, удержу врага, чтобы дать вам выиграть время.

Напрасно молила Валерия, чтобы он позволил ей остаться с ним.

– Ты должна повиноваться! – решительно ответил ей отец. – Я хозяин в доме и сын этой страны. Я хочу спросить гуннов Велизария, что им надо в моем отечестве. Нет, нет, Юлий, вы должны ехать. Прощайте!

Через несколько минут Валерия, в сопровождении Юлия и нескольких готов, которых прислал Тотила, мчалась в Неаполь, а старик, взяв своих рабов, отправился к проходу. Но рабы, пользуясь темнотою, разбежались дорогой, и старик один пришел на место. Здесь он застал уже остальных готов. Проход был очень узок: два человека, стоя рядом, своими щитами вполне закрывали его, так что действительно проход можно было защищать даже с очень небольшим числом людей. Двоих воинов Валерий поставил у входа в проход со стороны Неаполя, двоих – у выхода из него, а остальных – внутри прохода.

– Держитесь твердо, – предостерег их Валерий. – Ни в каком случае никто не должен выходить из прохода. Двое передних держите щиты крепко один подле другого и выставьте вперед копья. Мы, средние, будем стрелять. Задние будут подавать стрелы и внимательно следить за всем.

Едва успел он распорядиться, как послышался стук копыт.

– Стой! – закричал Валерий. – Кто вы, и что вам нужно?

– То же самое и я хочу спросить у вас, – ответил грубый голос.

– Я – римский гражданин и защищаю свое отечество против грабителей.

Тот из всадников, который был впереди, зорко осмотрел дорогу при свете факела. Видя, что не было никакой возможности обойти проход, он сказал более мягким голосом.

– Друг мой, в таком случае мы – союзники, потому что мы также римляне и хотим освободить Италию от ее грабителей. Итак, посторонись, дай нам пройти.

– Кто же ты, и кто послал тебя? – спросил Валерий, стараясь выиграть время.

– Я – Иоганн. Враги Юстиниана называют меня Кровожадным. Я веду легкую конницу Велизария. Вся страна от Региума до этого места сдалась нам без боя. Ты первый задерживаешь нас. Мы были бы уже далеко, если бы собака-гот не завел нас в болото, откуда мы едва выбрались, – одна лошадь все-таки утонула. Не задерживай же нас. Я оставлю тебе жизнь и имущество, дам еще большую награду, если ты согласишься проводить нас. Отойди же, пропусти нас. И он пришпорил лошадь.

– Назад, разбойник! Пока жив Кней Валерий, ни один из вас не войдет в проход! – ответил Валерий. – Друзья, стреляйте!

– А, хорошо, – вскричал Иоганн, отступая назад, – эй, гунны, стреляйте!

Раздался крик: один из готов, стоявших впереди, упал, быстро встал Валерий на его место, держа перед собою щит, прошло еще несколько минут, – и другой гот был сражен. Наконец стрела вонзилась в грудь Валерия. Он зашатался. Стоявшие позади тотчас подхватили его и унесли в глубину прохода, а его место молча занял новый воин. Вдруг раздался крик сторожей, поставленных позади:

– Корабль! Корабль! Они высадились и зайдут нам с тылу! Беги, господин, мы тебя унесем отсюда.

– Нет, – ответил Валерий, приподнимаясь, – я хочу умереть здесь. Прислони мой меч в сене и…

Но тут раздался громкий звук готского военного рога, и вслед затем тридцать вооруженных готов с Тотилой во главе появились в проходе. Взгляд Тотилы прежде всего обратился на Валерия.

– Слишком поздно! Слишком поздно! – с горестью вскричал он. – Но прежде всего месть! За мною, готы!

И он с яростью бросился из прохода. Отчаянная борьба началась на узкой дороге между скалами и морем. Лошади, люди скатывались в море. Наконец начальник гуннов, Иоганн, упал, оглушенный ударом, и гунны в смятении бросились бежать. Тотила тотчас возвратился к Валерию. Тот лежал с закрытыми глазами.

– Валерий! Отец! – вскричал Тотила. – Не уходи от нас! Скажи хотя слово на прощанье!

Умирающий медленно открыл глаза.

– Где они? – спросил он.

– Разбиты и бежали.

– А, победа! – вздохнул Валерий. – Я умру с победой, и Валерия, мое дитя, спасена!

– Да, отец, она спасена. Я явился сюда из самой глубины морской, чтобы предупредить Неаполь и спасти вас. Корабль, на котором я выехал, был пробит врагом и потонул. Я в полном вооружении бросился в море, спасся и высадился на берег между твоим домом и Неаполем, недалеко от дороги. Там я встретил Валерию и узнал и твоей опасности. Я усадил ее на свой корабль и отправил в Неаполь, а сам с тридцатью воинами поторопился сюда, – но мог только отомстить за тебя.

И в горести он опустил голову на грудь умирающего.

– Не сожалей обо мне, я умираю победителем. И тебе, сын мой, тебе обязан я этим. – Старик с любовью провел слабеющею рукою по шелковистым волосам Тотилы. – Ты спас и Валерию. И тебе, да, тебе поручаю я и спасение Италии. Ты – герой, достойный спасти даже эту страну. Ты можешь это, ты сделаешь это, – и твоей наградой будет мое любимое дитя.

– Валерий! Отец!

– Пусть она будет твоей! Но клянись, – и, собрав последние силы, старик выпрямился и взглянул прямо в глаза Тотиле, – клянись мне душою Валерии, что она не прежде будет твоею, чем Италия будет свободна, и ни одна пядь священной земли ее не будет занята византийцами.

– Клянусь! – с воодушевлением вскричал Тотила. – Клянусь душой Валерии!

– Благодарю, благодарю, сын мой. Теперь я могу умереть спокойно. Передай ей мое благословение и скажи, что я поручил ее тебе, – ее и Италию.

Он склонил голову на свой щит, скрестил руки на груди – и умер. Долго молча смотрел на него Тотила. Но вот взошло солнце, ярко осветило и море, и скалы. Тотила пробудился от задумчивости.

– Клянусь душой Валерии, – тихо, с глубоким чувством повторил он, подняв руку. И в этой клятве нашел он силу и утешение, и спокойно распорядился перенести труп Валерия на судно, чтобы отвезти его в семейную гробницу, в Неаполь.

Глава 8

Между тем Теодагад понемногу отправился от своего поражения при объявлении войны. «Пусть приходит Велизарий, – думал он. – Я изо всех сил буду стараться, чтобы он не встретил в Италии никакого сопротивления. Юстиниан, конечно, узнает это и наверно выполнит если не весь договор, то большую часть его».

Он так и действовал: выслал все войска из южной и средней Италии на самые далекие окраины. Вот почему Велизарий не встретил никакого сопротивления. Особенно ободрился он с тех пор, как к нему возвратилась Готелинда. Она была гораздо умнее и сильнее его и всегда поддерживала его.

После умерщвления Амаласвинты, Готелинда, спасаясь от ярости народа, скрылась в крепость Ферерти. Но вскоре к ней явился Витихис и убедил ее возвратиться в Равенну. Дело ее, заявил он, будет разбираться в народном собрании, и до его решения он ручается за ее безопасность. Готелинда знала, что на ручательство Витихиса положиться можно, и возвратилась во дворец. Она была очень рада тому, что дело будет рассматриваться в народном собрании. «Никто, кроме меня, не видел, как она умерла. А без доказательств меня не могут осудить», – думала она. Уверенность ее в хорошем исходе усиливалась еще более оттого, что все влиятельные сторонники Амалов и враги ее были удалены с войсками на далекие окраины, между тем как друзья ее все должны были явиться на собрание.

Приближался день, в который назначено было собрание, и король с женою отправились в Рим, около которого на открытом поле, называемом Регетой, обыкновенно происходило народное собрание.

Утром, в день их приезда, в комнату короля вдруг неожиданно вошел Цетег.

– Ради Бога, Цетег, – в испуге вскричал Теодагад, – какое несчастие приносишь ты?

– Я пришел сообщить тебе то, что сам только что узнал: Велизарий высадился.

– Наконец-то! – с радостью вскричала Готелинда.

– Не торжествуй, – заметил ей префект. – Теперь ты погибла.

– Погибла? Напротив, спасена! – вскричала радостно королева.

– Ошибаешься: Велизарий издал манифест, в котором объявил, что пришел наказать убийцу Амаласвинты, и назначил большую награду тому, кто доставит вас ему живыми или мертвыми.

– Невозможно! – вскричала Готелинда. Теодагад тоже побледнел.

– Притом готы скоро узнают, чья измена дала врагам возможность без сопротивления овладеть страною, и я, как префект Рима, получил приказ захватить вас и передать Велизарию. Но что в мне том, будете ли вы жить или умрете, – я согласен дать вам возможность бежать под одним условием: ты выдашь мне, Теодагад, твой договор с Сильверием. Молчи!.. не лги, я знаю, что вы заключили условие. Где этот документ?

– Бери его, теперь он все равно не имеет силы.

Получив документ, префект вышел.

– Что теперь делать? – спросила Готелинда, говоря скорее сама с собою, чем с мужем.

– Как, что делать? Конечно, скорее бежать! Единственное спасение наше в бегстве!

– Куда же ты хочешь бежать?

– Прежде всего в Равенну, чтобы захватить там королевские сокровища. А оттуда, я думаю, лучше всего к франкам, жаль, очень жаль только, что приходится бросить спрятанные здесь сокровища. Много, много миллионов золотых! Но что же делать, жизнь важнее денег!

– Как! – спросила Готелинда, – у тебя здесь спрятаны сокровища? Где же?

– О, в надежном месте: в катакомбах. Мне и самому понадобилось бы несколько часов, чтобы найти их. Вот почему я и бросаю их.

И он вышел из комнаты. Готелинда же осталась: она увидела возможность борьбы, сопротивления.

«Деньги – власть, – думала она, – а только во власти – жизнь». И она решила остаться и овладеть спрятанными сокровищами.

Веселую картину осветило на следующее утро солнце, поднявшееся над полем Регетой. Много тысяч готских воинов стекалось сюда со всех концов своего обширного государства на «тинг» – на народное собрание.

Эти собрания издревле были лучшими праздниками народа. В языческие времена на них совершались большие жертвоприношения за весь народ. Здесь же устраивались базары, военные игры. Вместе с тем тут решались важнейшие дела: избирались и низвергались короли, решались вопросы о войне и мире, об отношениях к соседям. Здесь же судились и важнейшие преступники.

На этот раз собрание было особенно многочисленно, так как должны были решаться очень важные вопросы: о войне с Византией и об убийстве Амаласвинты. Уже с восходом солнца вся площадь была в движении, и с каждым часом толпа увеличивалась. По всем дорогам сюда стекались готы – пешком, верхом, в телегах, экипажах. Здесь встречались друзья и братья по оружию, которые не виделись в течении долгих лет.

Странное, пестрое зрелище представляла эта толпа. Рядом со знатным готом в шелковой одежде, который жил в богатых городах Италии, в роскошных дворцах, и перенял утонченные нравы высшего круга римлян, стоял громадного роста грубый гот-крестьянин, хижина которого приютилась где-нибудь среди дубовых лесов далекого Марга или среди сосен быстрого Эна, где он зачастую боролся с волком, шкура которого и теперь покрывала его широкие плечи. Дальше стояли группы суровых воинов, закаленных в непрерывных битвах на далеких северных границах с дикими свевами. И тут же рядом миролюбивые пастухи из Дакии, которые, не имея ни хижин, ни полей, кочевали по лугам совершенно так, как делали это тысячи лет назад их предки, явившиеся сюда из Азии. Тут же стоял богатый гот, который научился в Риме или Равенне искусству вести торговлю и теперь получал много тысяч прибыли, и рядом – бедный пастух, который пас тощих коз на тощих лугах и устроил себе хижину рядом с берлогой медведя.

Но, как ни различна была судьба этих тысяч, отцы которых, по призыву Теодориха спустились в Италию с запада, – все же они еще чувствовали себя братьями, сынами одного народа: были все говорили одним языком, у всех светлые глаза, золотистые локоны, у всех кипело одно чувство в груди: «Как победители, стоим мы на этой земле, которую отцы наши завоевали у вельхов, и которую мы будем защищать до последней минуты жизни».

Точно пчелы в громадном улье, сновали и шумели эти тысячи людей, отыскивая друзей, знакомых, приветствуя их, заводя новые знакомства. Но вот с холма посреди долины раздались своеобразные, торжественные протяжные звуки рога, – и мгновенно все стихли и обратили взоры на холм, с которого спускалась торжественная процессия: пятьдесят стариков в широких белых мантиях, с венками на головах, с белыми посохами и старинными каменными топорами в руках. Это были сайоны – стражи тинга, которые должны были, с торжественными обрядами, открывать и оберегать тинг.

Спустившись в долину, они приветствовали народ троекратным долгим звуком рога. Народ ответил им, шумно потрясая оружием. После этого сайоны приступили к делу они разделились на две группы и, держа красные шерстяные шнуры, пошли со старинными песнями и поговорками: одни – направо, другие – налево, обводя шнуром всю долину. Через каждые двадцать шагов они останавливались и втыкали в землю копье, к которому прикреплялся шнур. В двух местах – прямо против входа и с южной стороны – в землю были воткнуты особенно длинные копья, в рост человека: это были ворота, которые вели в тинг. У этих ворот поместились на страже сайоны с поднятыми топорами, чтобы не пропускать в собрание несвободных, чужестранцев и женщин.

Когда эта работа была окончена, два самых старых из сайонов стали в воротах и закричали громким голосом, обращаясь к народу:

– Место приготовлено по старому обычаю готов. Теперь, с божьей помощью, начинайте правый суд!

Несколько минут после этого царила глубокая тишина. Затем среди народа послышался сначала тихий, потом все более громкий говор удивления, сменившийся взрывом негодования. Собрание должен был открывать представитель короля, «тинг-граф», а его не было. Все громче вызывали его, искали, но его нигде не было. При этом заметили, что среди собравшихся не было никого из многочисленных родственников и друзей короля. Между тем еще недавно их встречали на улицах Рима.

Шум среди народа все возрастал. Казалось, ничто не остановит его. Вдруг из середины огороженного места раздался громкий звук, древний боевой клич германцев. Все взоры обратились туда и увидели высокую фигуру старика Гильдебранда, глаза которого сверкали огнем. Крики радости приветствовали его.

– Добрые, храбрые готы. Вы видите, что в собрании нет графа, представителя короны. Если король думает этим остановить собрание, – он ошибается: я помню еще старые времена и заявляю вам, что народ может находить правду и справедливость и без короля и его графа. Вы все выросли уже при других условиях и обычаях. Но вот стоят старый Гадусвинт, едва двумя годами моложе меня. Он подтвердит вам: вся власть должна быть в руках народа, потому что народ готов свободен!

– Да, мы свободны! – подтвердил тысячеголосый хор.

– Как выберем же сами себе тинг-графа, если король не присылает своего! – сказал Гадусвинт: – право и справедливость существовали раньше король и графов. А кто же лучше знает все старые обычаи и права, чем Гильдебранд, сын Гильдунга? Пусть же он и будет тинг-графом.

– Хорошо, – ответил Гильдебранд, – я повинуюсь вашему выбору и считаю себя таким же законным тинг-графом, как если бы меня назначил сам король. Приблизьтесь, сайоны, помогите мне открыть суд.

Двенадцать сайонов тотчас подошли. Под громадным дубом, который возвышался среди площади, лежал развалившийся идол Пика, бога лесов. Сайоны очистили место, поставили стоймя два самых больших камня у стола дуба, поверх них положили четырехугольную плиту, так что образовался как бы стул для судьи. Сидя на этом алтаре древнего бога лесов и стад, тинг-граф должен был решать дела. Приготовив место, сайоны набросили на плечи Гильдебранда широкую голубую мантию с белым воротником и дали ему в руку большой, загнутый наверху, посох. После этого повесили слева от него в ветвях дуба большой стальной щит и, разделившись на две группы, стали справа и слева от него.

Старик ударил палкой в щит, сел и, обратившись лицом к востоку, начал:

– Требую тишины и мира, требую правды и запрещаю неправду, всякую брань, ссоры и все, что может нарушить мир тинга. И теперь спрашиваю вас: это ли – год и день и час, это ли – место, чтобы творить свободный суд готского народа?

Стоявшие впереди готы выступили вперед и ответили хором:

– Да, это здесь – под высоким небом, под шумящим дубом, и теперь – когда солнце светит на эту мечом добытую готами землю, настоящее место и время для свободного суда готов.

– Так начнем же. Мы здесь собрались, чтобы разобрать два дела. Так начнем же. Готелинды, которая обвиняется в убийстве, и короля Теодагада, который обвиняется в позорной трусости и нерешительности в это крайне опасное время. Я спрашиваю…

Но тут слова его были прерваны громким звуком рога, который раздавался все ближе.

С удивлением оглянулись готы и увидели группу всадников, быстро направлявшихся к месту собрания. Гильдебранд всмотрелся и вскричал:

– На развевающемся знамени – изображение весов, значит, это граф Витихис! Да, вот он впереди, а рядом с ним сильный Гильдебад! Но ведь они должны были находиться теперь далеко по дороге в Галлию. Что могло заставить их возвратиться?

Между тем всадники подъехали, и Витихис с Гильдебадом среди громких приветствий пробрались сквозь толпу к Гильдебранду.

– Как! – едва переводя дыхание от быстрой езды, вскричал Гильдебад. – Вы здесь спокойно сидите, между тем как Вельзарий уже высадился?

– Мы знаем это, – спокойно, ответил Гильдебранд, – и хотим обсудить с королем, как нам его прогнать.

– С королем! – с горькой усмешкой повторил Гильдебад.

– Его нет здесь, – оглянувшись, сказал Витихис, – это подтверждает наше подозрение. Мы возвратились с похода, потому что имеем основание для важных подозрений. Но об этом после. Продолжайте.

И он стал в ряду других, по левую руку, судьи. Когда тишина восстановилась, Гильдебранд начал:

– Готелинда, наша королева, обвиняется в убийстве Амаласвинты, дочери Теодориха. Я спрашиваю: имеем ли мы право судить это дело?

Старик Гадусвинт выступил вперед, опираясь на длинную палку, и сказал:

– Это место суда окружено красным шнуром в знак того, что народному суду принадлежит право судить кровавые преступления. Да, мы имеем право решать это дело.

– В глубине сердца, – продолжал Гильдебранд, – мы все обвиняем Готелинду. Но кто из нас может здесь, перед лицом суда, уличить ее в этом убийстве?

– Я! – раздался звонкий голос, – и красивый молодой гот в блестящем вооружении выступил вперед.

В толпе пронесся говор: «Это граф Арагад, брат герцога Гунтариса!.. Он любит Матасвинту, дочь Амаласвинты!.. Он женится на ней!.. Он выступает мстителем за ее мать!»

– Я граф Арагад, – громко произнес молодой гот, – из рода Вельзунгов. Я не в родстве с убитой, но ближайший родственник ее – Теодагад – не исполнил своего долга кровавой мести за нее, так как он сам был участником ее убийства. Поэтому я, свободный, ничем не запятнанный гот благородного рода, друг несчастной княгини, являюсь обвинителем вместо ее дочери Матасвинты. Я обвиняю ее в убийстве, в пролитии крови!

С этими словами высокий, красивый гот вынул свой меч и, при громких криках одобрения со стороны народа, протянул его к стулу судьи.

– Какие доказательства имеешь ты? Скажи…

– Стой, тинг-граф! – раздался вдруг серьезный голос Витихиса. – Ты так стар, Гильдебранд, так прекрасно знаешь обычаи, права, а позволяешь толпе увлекать себя? Неужели я должен напоминать тебе первое требование справедливости? Обвинитель здесь, но где же обвиняемая?

– Женщина не может присутствовать в народном собрании, – спокойно ответил Гильдебранд.

– Это я знаю. Но где же Теодагад, который должен защищать ее?

– Он не явился.

– Приглашали ли его?

– Да, приглашали, – ответил Гильдебранд. – Сайоны, выступите вперед!

Два сайона подошли и своими посохами коснулись стола судьи.

– Нет, – сказал Витихис. – Никто не должен говорить, что народ готов осудил женщину, не выслушав ее защитника. Хотя все ее ненавидят, но она также имеет право на справедливость, на защиту закона. Я сам буду ее защитником, если нет никого другого.

И он спокойно выступил вперед, стал против Арагада и коснулся его своим мечем.

– Так ты отрицаешь преступление? – с удивлением спросил судья.

– Нет, я говорю только, что оно не доказано, – ответил Витихис.

– Докажи его! – обратился судья к Арагаду.

– Доказать? – нетерпеливо, но немного смутившись, вскричал Арагад. – К чему тут доказательства! Я и ты, и все находящиеся здесь, знают, что Готелинда давно ненавидела княгиню. Жертва ее исчезает из Равенны. Одновременно исчезает и убийца. Потом жертва снова появляется в доме Готелинды – уже мертвой. А убийца бежит в крепкий замок. Что же еще нужно доказывать?

– И только на этих основаниях ты обвиняешь королеву в убийстве? – сказал Витихис. – Горе, горе народу, в котором ненависть берет верх над справедливостью! Справедливость, готы, есть свет и воздух. Я сам ненавижу и эту женщину и ее мужа. Но именно потому, что я ненавижу, я должен вдвое строже наблюдать за собою.

Так просты и вместе с тем благородны были слова его, что сердца всех готов склонились на его сторону.

– Где твои доказательства, Арагад? – спросил Гильдебранд.

– Доказательства! – с нетерпением вскричал тот. – У меня нет других доказательств, кроме глубокой веры.

– В таком случае… – начал Гильдебранд.

Но в эту минуту один из сайонов, охранявших ворота, подошел и сказал:

– У входа стоят римляне. Они просят, чтобы их выслушали. Они говорят, что знают обстоятельства смерти княгини.

– Я требую, чтобы их выслушали, как свидетелей! – горячо вскричал Арагад.

Гильдебранд сделал знак привести свидетелей. Толпа расступилась, и сайон ввел трех людей. Один из них, согбенный старик, был в монашеской одежде, двое – в одежде рабов. Все с удивлением смотрели на старика, фигура которого, несмотря на всю простоту, даже бедность его одежды, отличалась замечательным достоинством. Арагад пристально взглянул в его лицо и быстро отступил с удивлением.

– Кто этот человек, – спросил судья, – которого ты ставишь свидетелем? Какой-нибудь ничтожный иноземец?

– Нет, – ответил Арагад, – его имя все хорошо знают и уважают: это – Марк Кассиодор.

Выражение удивления пронеслось по всему собранию.

– Да, я так назывался раньше. Теперь же я только брат Марк. Я пришел сюда не за тем, чтобы мстить за убийство: «Мне отмщение, Я воздам», – сказал Господь. Нет, я пришел только исполнить последнее поручение несчастной дочери моего великого короля. Незадолго до бегства из Равенны она написала мне вот это письмо, и я должен прочесть его народу готов, как ее завещание.

И он вынул письмо и прочел:

«Прими глубокую благодарность истерзанной души за твое участие. Сознание неутраченной дружбы подкрепило меня больше даже, чем надежда на свободу. Да, я тотчас поеду на Бользенское озеро, тем более, что дорога оттуда идет на Рим, на Регету, где я хочу открыть и покаяться перед моими готами в своих ошибках. Я готова умереть, если это нужно, – но не от коварной руки врага, а по судебному приговору моего народа, который я, ослепленная привела к гибели. Я заслужила смерть. Не только потому, что пролила кровь трех герцогов, – пусть все знают, что это сделала я, – но еще больше за то безумие, с которым я отдала свой народ в руки Византии. Если мне удастся добраться до Регеты, я сама предупрежу, изо всех сил буду предостерегать их против Византии. Византия лжива, как ад, и никакой мир немыслим между нею и нами. Кроме того, я должна предостеречь народ и против внутреннего врага: Король Теодагад затевает измену, он продал Италию и корону готов Петру, послу Византии, – он сделал то, в чем я отказала грекам. Будьте осторожны и единодушны. Будьте осторожны и. прямодушны. Я желала бы своею смертью загладить зло, которое делала при жизни».

В глубоком молчании выслушал народ это письмо, которое теперь являлось как бы голосом с того света. Торжественная тишина длилась несколько времени после того, как умолк дрожащий голос Кассиодора. Наконец старый Гильдебранд встал и произнес:

– Она была виновна, но она раскаялась. Дочь Теодориха, народ готов прощает тебе твою вину и благодарит за твою верность.

– Да простит ей и Бог. Аминь! – сказал Кассиодор. – Я никогда не приглашал ее на Бользенское озеро, да и не мог, потому что за две недели продал все свое имение Готелинде.

– Так, значит она, злоупотребив твоим именем, завлекла туда княгиню! – вскричал Арагад. – Что, граф Витихис, неужели ты и это будешь отрицать?

– Нет, – спокойно ответил Витихис. – Но, – продолжал он, обращаясь к Кассиодору, – есть ли у тебя доказательства того, что княгиня случайно не утонула, а была умерщвлена Готелиндой?

– Сир, – обратился Кассиодор к одному из рабов, сопровождавших его. – Говори, что ты видел. Я ручаюсь за его правдивость.

Раб выступил вперед, поклонился и начал:

– Я двадцать лет заведовал шлюзами озера и всеми трубами бань на вилле Бользенского озера. Никто, кроме меня, не знал тайны, как открывать и закрывать трубы. Когда королева Готелинда купила это имение, она удалила оттуда всех слуг Кассиодора, только я один остался. Однажды рано утром прибыла на виллу Амаласвинта. Вскоре после нее явилась и королева. Она тотчас позвала меня, объявила, что хочет идти в бани, потребовала ключи от всех шлюзов озера и всех труб бань, и велела объяснить ей весь план устройства их. Я повиновался, отдал ей ключи и план, но настойчиво предупреждал, чтобы она не открывала всех шлюзов и труб, потому что это может стоить ей жизни. Она с гневом выслала меня вон, и я слышал, как она велела служанке наполнить котел не теплой, а горячей водою. Я ушел, но очень беспокоился и держался вблизи бань. Через несколько времени я услышал сильный шум и понял, что, вопреки моему предостережению, королева открыла все шлюзы. В то же время я услышал, как пар с шипением и свистом поднимался по трубам, и при этом мне показалось, будто изнутри бань раздался глухой крик о помощи. Я бросился ко входу, чтобы спасти королеву, как вдруг в удивлении увидел, что она совершенно одетая стоит в самом центре бань – на голове Медузы. Она нажимала пружины от труб и сердито говорила с кем-то, кто звал на помощь из бань. В ужасе, смутно подозревая, что там происходит, я незаметно ушел.

– Как, трус! – вскричал Витихис, – ты подозревал, что там происходило, и ушел?

– Я только раб, господин, не герой, и если бы злая королева заметила меня, я не был бы здесь, чтобы обвинить ее. Вслед разнеслась весть, что княгиня Амаласвинта утонула в банях.

– Ну, что же, граф Витихис, – с торжеством сказал Арагад, – будешь ты ее защищать?

– Нет, спокойно ответил тот. – Нет, я не защищаю убийц. Мой долг кончен. – И он перешел на правую сторону, где становились обвинители.

– Вам, свободные готы, принадлежит право судить и произвести приговор. Я могу только подтвердить то, что вы решите, – сказал Гильдебранд. – Итак, я спрашиваю вас, что думаете вы о том обвинении, которое граф Арагад Вельзунг высказал против королевы Готелинды? Скажите: виновна ли она в убийстве?

– Виновна! Виновна! – закричали тысячи голосов.

– Она виновна, – вставая, объявил Гильдебранд. – Обвинитель, какого наказания требуешь ты за эту вину?

Арагад поднял меч вверх и ответил:

– Я требую крови. Она должна умереть.

– Она должна умереть! – закричали тысячи голосов, прежде чем Гильдебранд успел предложить вопрос народу.

– Она умрет! – подтвердил Гильдебранд. – Она будет обезглавлена топором. Сайоны, вы должны найти ее.

– Подожди, – вмешался тут великан Гильдебад. – Едва ли можно будет исполнить наш приговор, пока она – жена короля Теодагада. Поэтому я требую, чтобы собрание немедленно рассмотрело обвинение, предъявляемое нами против короля Теодагада, который так трусливо правит народом героев. Я обвиняю его не только в трусости и неспособности, но и в умышленной измене государству. Он выслал все войска, оружие, лошадей и корабли – за Альпы, оставил таким образом весь юг государства беззащитным, вследствие чего греки без сопротивления захватили Сицилию и высадились в Италию. Мой бедный брат Тотила один с горстью воинов выступил против врагов. Вместо того, чтобы послать ему помощь, король отправил еще и последние силы – Витихиса, меня и Тейю – на север. Мы неохотно повиновались, потому что подозревали, что Велизарий высадится. Медленно двигались мы, с часу на час ожидая приказания возвратиться. Вельхи, видя, что мы идем на север, насмешливо улыбались. Среди народа ходили темные слухи, что Сицилия – в руках греков. Наконец, мы пришли к берегу, и там меня ждало вот это письмо от брата моего Тотилы: «Узнай, брат мой, что король совсем забыл о готах, обо мне. Велизарий овладел Сицилией. Теперь он уже высадился в Италии и торопится к Неаполю. Весь народ встречает его с торжеством. Четыре письма послал я уже Теодагаду, требуя помощи. Напрасно, ни помощи, ни ответа. Неаполь в величайшей опасности. Спасите его и государство».

Крик негодования и боли пронесся среди готов.

– Я хотел тотчас повернуть все наше войско, но граф Витихис, мой начальник, не позволил. Он велел войску остановиться, а сам со мной и несколькими всадниками бросился сюда, чтоб предупредить вас. Мести! Мести требую я изменнику Теодагаду! Не по глупости, а вследствие измены оставил он страну беззащитной! Сорвите с головы его корону готов, которую он позорит! Долой его! Смерть ему! – Как могучее эхо, прогремел народ.

Только один человек остался спокоен среди разбушевавшейся толпы – граф Витихис. Он вскочил на камень под дубом и обратился к народу.

– Готы! Товарищи! Выслушайте меня! Горе нам, если справедливость, которою мы всегда так гордились, уступит место силе и ненависти. Теодагад слаб и неспособен быть королем, – он и не должен сам управлять государством: дайте ему опекуна, как неспособному, даже низложите его. Это будет справедливо. Но требовать его смерти, крови, – мы не имеем права. Где доказательство его измены? Он мог почему-нибудь не получить писем Тотилы. Берегитесь несправедливости: она губит народы и государства.