Текст книги "Волга - матушка река. Книга 1. Удар"

Автор книги: Федор Панферов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Опарин заерзал на стуле и молча, через плечо, большим пальцем показал на Малинова, как бы говоря: «Он держит», – и, встрепенувшись, проговорил:

– Слово имеет товарищ Лагутин, секретарь Разломовского райкома партии.

Когда Лагутин вышел на трибуну, Аким Морев и Иван Евдокимович сразу и не узнали его: он стал как будто еще выше, на бледном лице выделялись густые черные брови; только вот характерная прядь волос, ниспадающая на лоб, да выдавшиеся скулы были лагутинские.

Сначала Лагутин рассказал о том, что Разломовский район находится в ста восьмидесяти километрах от Приволжска, в восьмидесяти – от железной дороги, что в былые времена людей на работу в этот район посылали в качестве наказания за те или иные проступки.

– А ведь у нас одной только земли больше миллиона гектаров. Слышите? Больше миллиона! На этих землях пасется до двухсот тысяч голов овец. Тонкорунных овец. В одном только колхозе «Гигант», где председателем Жук, мастер своего дела, сорок тысяч овец. Единственно, чего нам не хватает, – воды. Но ведь Большая вода вот-вот придет: в следующем году канал Волга-Дон будет пущен, и тогда из него, из Цимлянского моря к нам в степи хлынет Большая вода, и мы в течение пяти лет двести тысяч овец превратим в миллион. Сколько первоклассной шерсти мы дадим государству, сколько первоклассного, как чабаны говорят, мраморного мяса… А обком партии, я говорю прямо, обком партии во главе с Малиновым так до сих пор на Разломовский район и смотрит, как на место ссылки: присылают к нам на работу пропойц, мелких воришек, болтунов. Недавно подкинули начальника раймилиции. Он как приехал пьяный, так вот уже месяц и не просыпается: пьет и пьет, спаивая других. Здесь товарищ Сухожилин кинул реплику: «У нас колхозники зажиточные». Верно, наши колхозники не нищие. Но ведь этим зажиточным колхозникам нужна и духовная пища: только в самом Разломе шестьсот учеников, двадцать три учителя, да и молодежь-то вся имеет семилетнее, а то и десятилетнее образование. А мы с самого возникновения Разломовского района не видели у себя ни одного актера, ни хорошего лектора, ни писателя. – Лагутин улыбнулся во все лицо и сказал: – Впрочем, недавно Смельчаков, который вот с этой трибуны вчера распинался, прислал к нам гипнотизера: он перед публикой кошку превращал в крысу, крысу – в кошку.

Дальше Лагутину говорить стало невозможно: он что-то кричал, размахивал руками, но его голос тонул в хохоте, в громе аплодисментов.

Малинов сердито подвинул Опарину колокольчик, и председательствующий, поднявшись, начал звонить, но на это почти никто не обратил внимания: все хохотали, хохотал в том числе, широко разевая рот, и Александр Павлович Пухов; только Малинов и Сухожилин все больше хмурились.

4

После того как с трибуны сошел Лагутин, Малинов наклонился к Опарину и, тыча пальцем в список, что-то проговорил. Опарин, не рассчитав, довольно громко, на весь зал, ответил:

– В порядке записи даю, – и добавил, сердито фыркнув: – Слово имеет директор автомобильного завода Николай Степанович Кораблев.

Пухов разом ожил, повернулся к оратору.

Николай Кораблев, точно глыба, навис над трибуной. Чуть склонившись, он вцепился руками в ее углы, обращенные в зал, да так и не отрывался от них до конца речи.

– Допустим, на меня навалили бы два, даже пять пудов, я бы сказал: «Донесу», – начал он без конспекта, с придыханием, подбирая слова. – Но если на меня взвалят десять – пятнадцать пудов, я скажу: «Нет. Не в силах». А ведь иные, вместо того чтобы признаться: «Не донесу», – начинают хвастаться: «Вот какую ответственность взгромоздили на меня». Бахвалятся, объявляют себя богатырями, а ноша остается на месте. Но народ не обманешь: он видит – хвастунишка порожняком бежит. – Николай Кораблев повернулся в сторону Малинова, несколько секунд смотрел на него, видимо проверяя свои выводы, и снова заговорил: – Мне кажется, Семену Павловичу ноша обкома не по плечу. Так почему же он не заявит нам, Центральному Комитету партии: «Товарищи, дайте мне ношу по силам».

– Я ее несу. Вот посмотрим, как вы потащите! – весь трясясь от гнева, прокричал Малинов.

– К ноше вы даже не притрагиваетесь. Вы несете что-то свое, – быстро, словно пулемет дал очередь, проговорил Николай Кораблев и снова продолжал спокойно: – Я с большим вниманием выслушал выступления товарищей Астафьева и Лагутина…

– А до них выступали Смельчаков и другие – не слышали? Временами умеете быть глухим, – скрипуче, словно кто-то провел гвоздем по сковороде, произнес Сухожилин.

– Я не первый денечек в партии и таких, как Смельчаков, прекрасно знаю. Это вредители, подобные саранче: все пожирают на своем пути – виноградники, хлеба, сады…

– За поклеп на членов партии вы будете отвечать перед обкомом, – сквозь зубы процедил Малинов.

– Я готов держать ответ за свои слова. Но при этом вам, Семен Павлович, и особенно Сухожилину, не поздоровится, – ответил Николай Кораблев и окинул взглядом присутствующих на пленуме, и те увидели, что, несмотря на спокойный тон, у оратора на седых висках выступили горошинки пота. – Товарищи Астафьев и Лагутин доказали, что Малинов безразлично относится к нуждам колхозников, к их быту, к их устремлениям.

– До этого ли ему? Он страстно озабочен ящерицами и гурьевскими песками, – встав, прокричал взбудораженный Астафьев.

– Я то же самое могу подтвердить как директор завода. Нас, группу инженеров, два года назад перевели с Уральского автомобильного завода на Приволжский автомобильный. Что мы тут застали? Штурмовщину. Штурмовщина порою нужна. Прорвало, например, плотину, планировать некогда – надо штурмовать прорыв. В первые послевоенные месяцы нужен был штурм и на Приволжском автомобильном особенно: завод находился в огне боев, цехи разрушены, жилища разрушены, тут не до ритмичности. Надо было штурмовать, чтобы все восстановить и одновременно дать машины стране. Мы этого не отрицаем. Но когда руководители завода, при полном одобрении Малинова, штурм превратили в постоянный метод, – это уже безобразие, непростительное преступление перед рабочими.

– Эко! Хватил! – опять вмешался Малинов, оттопыривая губы.

– Да, преступление, – не меняя тона, говорил Николай Кораблев. – Преступление перед страной, перед рабочими завода, перед партией. Малинов, видимо, многого не понимает: ему подавай выполнение и перевыполнение программы любой ценой. Товарищи, выполнение и перевыполнение программы – еще не все…

– А что же все? – спросил кто-то с яруса.

– На Урале, – не обратив внимания на выкрик, продолжал Николай Кораблев, – на Чиркульском автомобильном заводе в качестве директора работал некто Кокорев. При нем программа не только выполнялась, но и перевыполнялась… Однако, как это потом вскрыли, программа перевыполнялась за счет перенапряжения физических сил рабочих.

Малинов зло засмеялся:

– Загнул!

– К сожалению, не загнул, дело Кокорева разбиралось в высших партийных инстанциях, и наши выводы целиком подтвердились. Малинову, как первому секретарю обкома, Центральный Комитет партии, безусловно, присылает для ознакомления протоколы. А он их, видимо, не читает, иначе знал бы о деле Кокорева. – Этими словами Николай Кораблев как бы придавил Малинова: тот съежился, утонул в кресле и опустил глаза, а Николай Кораблев продолжал: – Так что же такое штурм, товарищи? Почему наша партия против штурмовщины? Ведь и при штурме программа выполняется, порою даже перевыполняется. Против потому, что штурмовщина коверкает жизнь рабочего, не позволяет ему думать, нервирует его, не дает возможности не только сходить в кино, в театр, но и прочитать ту или иную книгу. Мы на Приволжском автомобильном ликвидировали штурм, ввели ритмичность и этим самым создали для рабочих нормальный образ жизни. Но все это мы проделали наперекор и против желания товарища Малинова.

– А Пухов – ведь это тоже обком? – произнес Сухожилин.

– К Александру Павловичу Пухову у меня, кроме доброго, ничего нет: при его помощи мы ликвидировали штурмовщину. Но ведь он только частица бюро обкома, хотя сам-то ношу, возложенную на него партией, несет хорошо.

– Вы на днях поссорились с ним, – снова вмешался Сухожилин, и глаза его зло забегали.

– Послушайте, Сухожилин! Чего вы сбиваете оратора? Смешно слушать и смотреть: вы напоминаете мне дятла, который решил продолбить дуб, – неожиданно на весь зал пробасил Ларин, вызвав одобрение большинства участников пленума.

Николай Кораблев, улыбнувшись Ларину, внешне так же спокойно ответил Сухожилину:

– Мы не ссорились. Ссорятся торговки на базаре. Мы с товарищем Пуховым по одному вопросу довольно громко поспорили – это неизбежно в большом деле. И вы бы поумнели, товарищ Сухожилин, если бы почаще спорили с Малиновым и с другими товарищами, со мной в том числе. А вы, когда на бюро обкома стоит вопрос о нашем заводе, воды в рот набираете: молчите.

– Ох! Ну и удары у него, – шепнул Акиму Мореву Иван Евдокимович.

Несмотря на то что время Николая Кораблева по регламенту истекло, никто этого не заметил: ни председательствующий Опарин, ни участники пленума; Кораблев говорил о состоянии завода, о рабочих, об их быте, о партийной организации.

– Самое дорогое в нашей стране – человек, советский человек, воспитанный нашей партией. И вот на это, на главное, бюро обкома, особенно Малинов, не обращает внимания.

По залу пронесся одобрительный шум.

– Знайте наконец меру! – Малинов выскочил из-за стола и забегал по маленькой сцене.

Николай Кораблев ответил ему:

– Вместо того чтобы призадуматься, вы стремитесь запугать меня, – и снова обратился к участникам пленума: – Хорошо, что у нас на заводе крепкая партийная организация, прекрасные рабочие – большинство защитники Приволжска, хорошо то, что Центральный Комитет партии прислал на работу в обком такого человека, как Александр Павлович Пухов: мы все вместе ликвидировали штурмовщину и создали нормальный образ жизни рабочим, то есть восстановили социализм в быту. А ведь Малинов был за штурмовщину, стало быть против социализма.

– За клевету мы вас привлечем к партийной ответственности! – выкрикнул Сухожилин.

Николай Кораблев, помолчав, проговорил:

– Нет, не привлечете: это вам невыгодно.

– Вы – феодальчик. Вас сколько раз вызывал Семен Павлович Малинов? Почему вы не являетесь? Ага! – У Сухожилина через стеклышки очков блеснули крупные белесые глаза.

Николай Кораблев усмехнулся:

– Я и в данном поступке Малинова усматриваю безразличное отношение к кадрам. Мне, например, известно, что недавно он вызвал к себе начальника строительства Приволжского гидроузла Ларина. Продержав его больше часа в приемной, не принял. Что значит оторвать начальника строительства или директора от дел? Да еще по вызову секретаря обкома? Это значит – сорвать у него весь рабочий день. Я два раза являлся по вызову Малинова. Два раза долго ожидал его, а он не пришел и не предупредил об этом.

– Я болел, – прохрипел Малинов.

Николай Кораблев какие-то секунды колебался… и сказал:

– Нам давным-давно известно, какой хворью страдаете вы: яд зеленого змия валит вас с ног, – с этими словами он покинул трибуну.

Люди не аплодировали: они, казалось, смотрели куда-то в прошлое и горестно думали: «Ах, Малинов, Малинов! Какой ты был, и что с тобой стало! Ведь тебе не больше сорока, а выглядишь ты старцем. Начался внутренний и внешний распад… и спасти тебя, очевидно, невозможно…»

Николай Кораблев во время Отечественной войны больше года пробыл в лагере под Дрезденом, куда был специально направлен для работы среди пленных. Там он организовал восстание, был схвачен, приговорен к смерти. Всё это знали участники пленума, знали и другое, что под его руководством налажена работа на автомобильном заводе, и сейчас, глядя на него, шагающего по узкому прогалу, многие, в том числе и Аким Морев, подумали: «Вот кого бы первым секретарем обкома».

Николай Кораблев сел рядом с Лариным и тут весь задрожал: у него дрожали пальцы, колени, дрожали губы, даже ресницы, а пот, словно где-то долго копился, вдруг хлынул с висков, со лба на глаза. Директор выхватил из кармана платок, вернее вырвал, ибо пальцы не слушались его, но тот оказался настолько мокрым, что уже не вбирал в себя влагу.

Ларин дружески пожал плечо Николая Кораблева и, подавая ему свежий платок, тихо сказал.

– Нате, нате. Чистый… Жена, узнав, что собираюсь выступить на пленуме, положила мне в запас: знает, после выступления обливаюсь потом.

В это время председательствующий Опарин оповестил:

– Слово имеет начальник строительства гидроузла Николай Николаевич Ларин.

Ларин поднялся со стула, громко сказал:

– Отказываюсь: вполне согласен с Николаем Степановичем Кораблевым.

Опарин развел руки, как бы говоря: «Ну, что ж, ничего не поделаешь», – и предоставил слово директору металлургического завода, но тот произнес:

– Присоединяюсь к Кораблеву.

Акима Морева удивило, что, когда Опарин по списку настойчиво стал вызывать одного, другого, третьего оратора, те даже не откликались. Это вызвало в зале смех.

– Что? После Николая Степановича никто не хочет выступать? – спросил он у Ларина.

– Нет. Эти, кто не откликается, – подобие Смельчакова: кадрики Малинова. Перепугались – прячутся, – ответил тот. – Смотрите, как волнуются воспитатели. Чего это они там?

Опарин наклонился к Малинову и карандашом ткнул в список: на очереди стоял Аким Морев.

«Ну и демагога прислали: уже сколотил кучку», – глянув в сторону Акима Морева, тоскливо подумал Малинов и что-то шепнул Опарину. Тогда тот с величайшей неохотой, даже не поднимаясь с кресла, глядя куда-то в сторону, проговорил:

– Срочные дела требуют срочного заседания бюро обкома. Работа пленума начнется завтра, ровно в десять утра. Первым выступает товарищ Морев… Аким Петрович, – чуть погодя, добавил он.

5

В этот вечер заседание бюро не состоялось: Малинов, жалуясь на головную боль, прихватив с собой Сухожилина, отправился к себе в особняк и тут, войдя в бильярдную комнату, усадив гостя в глубокое кресло, сказал:

– Ну что? Бойцы твои оказались воробышками против ястребов. Кадры! Тоже кадры! На прошлом пленуме я на волоске висел. Обещали – цепь. А тут и волосок лопнул. Эх, вы-ы! Воспитал я вас на свою головушку! – И, подойдя к шкафчику с шарами, нажал кнопку. Откуда-то снизу вынырнула бутылка коньяку и рюмки. Разлив по рюмкам коньяк, пододвигая одну из них Сухожилину, добавил: – Пей. Святоша. Не пьет, не курит, не блудит, а в целом – ноль без палочки. А твои стрикулисты, что ж они? Попрятались? До боя кулаками махали, путевки на курорт получали, подкармливались, а как бой – в кусты? Вояки!

Сухожилин побледнел и весь утонул в мягком, обтянутом сафьяном кресле:

– Я подниму рабочий класс. Завтра с утра же выступят стахановцы металлургического.

– Валяй. Только помни: меня подкосят – вы все, как сухие листья с осины, полетите.

А когда Сухожилин с прибитым видом вышел, Малинов в самом деле задумался: перед ним вдруг пронеслась вся его жизнь. Вот он малыш, на Пресне, в семье рабочего-текстильщика. Он хорошо помнит сборища рабочих на квартире у отца, их споры, в то время еще непонятные ему. Помнит учебу в начальной школе.

Отец говорил:

– Семка, учись. Без науки человек в жизни может запутаться, как лев в сетях.

Семен Малинов не прислушался к совету отца и, поступив в вуз, повел себя так, как ведут некоторые студенты, получившие кличку «увертыши», то есть люди, стремящиеся всяческими путями отвертеться от экзаменов. «Увертыши» разные по складу ума бывают. Одни с первого взгляда даже кажутся умными, «подающими надежды», другие – хитрые и пустые, но те и другие пользуются одними и теми же приемами, те и другие заканчивают свою «деятельность» одинаково.

Семен Малинов очутился в первом разряде «увертышей». Он от рождения был не глуп, и потому рабочие порою говорили его отцу: «Смышленыш растет у тебя Семка». И верно, он блестяще закончил среднюю школу, что весьма порадовало родителей… Но в вузе сбился, как сбивается иногда конь на рысистых состязаниях, и понесся не в ту сторону.

У Семена Малинова в те времена, пожалуй, было главное дарование – это умение говорить и имитировать.

Бывало, студенты, желая посмеяться, просили его:

– А ну, Семен, скажи речь, ну хотя бы вот об этой лампочке…

Естественно, когда нужно было от молодежи выступить на том или ином собрании, то выбор непременно падал на Семена Малинова: он говорил красноречиво, с огоньком, вызывая бурю аплодисментов. Он не раз выступал на конференциях даже в Большом театре, и портреты его печатались то в «Пионерской правде», то в «Комсомольской правде», а старшие, те, кто слушал его, всегда повторяли:

– Ну и ну. Вот она, какая молодежь-то пошла: этот любого из нас за пояс заткнет.

И, конечно, благодаря таким ораторским данным Семен Малинов «загрузился» и «перегрузился»: он был одним из руководителей комсомола, председателем «Осоавиахима», «Мопра» и даже физкульткружка… А наука? Наука осталась где-то в стороне. До учебников он не дотрагивался, лекции слушал по поговорке: «В одно ухо вошло, в другое вышло». Но экзамены надо было сдавать… и пришлось Семену Малинову невольно прибегнуть к методу «увертышей»: иных преподавателей он брал на честное слово: «Сдам! Сдам! Честное слово, сдам. Отметьте мне в зачетке… а я вам сдам»; другим, которые были покруче, он на поставленные вопросы отвечал скороговоркой, нахально глядя в глаза, и когда «не попадал в кон», начинал жаловаться на загрузку и перегрузку, тогда и «крутой» профессор сдавался, говоря: «Да. Да. Знаю. Знаю. Видел ваш портрет в «Комсомолке». Так вы уже следующий-то разок приготовьте предмет», – и ставил в зачетной книжке: «Сдано». Здесь же, в вузе, Семен Малинов научился «производить впечатление»: с людьми, которые занимали высокие посты, он говорил ласковым, бархатным голоском, неотрывно смотрел в глаза и глазами хвалил того, кто был перед ним, производя всеми силами, всеми мерами «впечатление».

Таким «увертышем» он и вышел из вуза, получив диплом инженера.

По окончании вуза Семена Павловича Малинова сначала направили на Урал, затем на Приволжский металлургический завод начальником литейного цеха. Заместителем был старый, опытнейший рабочий Мартемьяныч, как с большим уважением звали его все. Он вел литейный цех, а Малинов занимался общественными делами: выступал на торжественных собраниях, на митингах, на городских партийных конференциях… и вскоре на кого-то «произвел впечатление»: его избрали членом городского комитета партии, а затем секретарем горкома…

И те, кто выдвинул его, конечно, ошиблись. Но ведь человек – не пакет: пакет можно разорвать и посмотреть, что у него внутри. Человек – существо сложное…

Во время войны Семен Малинов работал в качестве начальника штаба Комитета обороны Приволжска. Звучало это довольно громко и ответственно: иным казалось, что Комитет обороны является ведущим органом фронта. Однако на деле Комитет обороны был только одним и то не первостепенным, а подсобным рычагом Главного командования. Главному командованию были подчинены все командующие фронтами, армиями, а штабы армий, дивизий в свою очередь давали задания Комитету обороны города Приволжска. Задания эти заключались в организации переправы через Волгу, в ремонте танков, пушек, в рытье окопов и так далее. Дело это тоже, конечно, важное, нужное, но не первостепенное, а подчиненное. Семен же Малинов воспринял роль начальника штаба Комитета обороны города Приволжска как ведущую, а весь героизм рабочих, ремонтирующих танки, пушки, роющих окопы, работающих на переправе под градом вражеских пуль, под разрывами бомб и снарядов, приписывал себе, своему умению, своему «неожиданно открывшемуся военному таланту», как льстецы говорили ему.

Кроме всего этого, Малинов во время войны научился пить и пил основательно; встав ото сна, он немедленно, еще не умывшись, принимал двести граммов водки из того граненого стакана, которым бахвалился перед Акимом Моревым. Выпив, умывшись, закусив, отправлялся на работу… и здесь снова выпивал, и непременно чайный стакан. Вот таким, крепко заряженным, он иногда появлялся на передовой и поражал всех бесстрашием: сыпались пули, рвались мины, снаряды, авиабомбы, а он идет себе, ничуть не пригибаясь, не склоняясь, и тогда два адъютанта-богатыря кидаются на него и валят, прикрывая его своими телами.

После разгрома гитлеровских орд в Нижнем Поволжье, особенно после Сталинградского сражения, сразу же встала задача восстановления Приволжска, как и многих городов, которые лежали в руинах.

Смотреть на сизо-черные пепелища, прибитые дождями, местами уже заросшие бурьяном, на развалины каменных домов, опутанные изогнутыми, будто в тяжких муках, железными балками, на изуродованные пушки, танки, повозки, – смотреть на все это было не только страшно, но порою казалось, что никогда и никому не разобрать этого нагромождения камня, не расчистить улицы, не заселить пепелища. Казалось, город с его бывшими заводами, фабриками и магазинами, с великолепным театром, с зелеными парками замер на века…

Любители редкостей – иностранцы – даже предлагали оставить город в том виде, в каком он есть.

– За то, чтобы посмотреть на такое зрелище, вам будут платить доллары. Тысячи, сотни тысяч долларов. Каждый осколочек от авиабомбы вы можете продавать. А сколько тут осколков? Ого! Земля покрыта осколками, точно гравием. Да и не восстановить вам город. Нет. Не восстановить, – уверяли иностранцы.

Но вот рабочие автомобильного завода извлекли со дна Волги станки, перенесли их на открытые площадки или в полуразрушенные цехи, а одновременно из Сибири, с Урала, из-под Москвы пошли эшелоны с оборудованием для металлургического завода, для строительства дорог, мостов, домов. По Каме двинулись плоты прекрасного леса… а в самом Приволжске, даже до сих пор неизвестно по чьей инициативе, появились добровольные строительные бригады…

И город, как раненый орел, набравшись силы, стал расправлять крылья.

Семену Малинову следовало бы снять шапку перед теми, кто с таким бескорыстием, самоотверженным трудом восстанавливает город, однако Малинов и эту деятельность народа приписал своим «особым организаторским дарованиям».

Бывает ведь так: человек не понимает, что наносит сам же себе страшный вред. Возможно, и Семен Малинов не понимал, что готовит себе гибель. В те дни он упивался своей славой. А славу о нем раздували такие люди, как Смельчаков, Сухожилин и отчасти редактор областной газеты Рыжов. Они всюду подчеркивали «народность» Малинова, и тот, видимо, поэтому стал носить рубашку с расстегнутым воротом. Они всюду разносили весть об «особых организаторских способностях» Малинова, провозглашая: «Горком партии в лице Семена Павловича Малинова…» Да, да. Так и говорили: «Горком партии в лице Семена Павловича Малинова…» И Семен Малинов, как и все недалекие люди, принимал их лесть за истину. Он беспрестанно заседал, произнося по любому вопросу длинные речи, выезжал на восстанавливающиеся заводы, на строительство того или иного жилого дома и тут вел с рабочими «беседы на ходу», короткие, хлесткие, рассчитанные на внешний эффект.

Так Семен Малинов снова сумел произвести на кого-то впечатление, и его во второй послевоенный год выдвинули первым секретарем обкома партии.

В те времена Семей Малинов всех считал своими друзьями; но вот война кончилась, а обязанности секретаря обкома не только расширились, но и невероятно усложнились: надо было строить город в широком масштабе, а это значило иметь представление о технике, методе кладки, архитектуре, и так далее и так далее. Надо было руководить промышленностью не только города, но и области, и, следовательно, разбираться в вопросах металлургии, автомобильного дела, силикатного производства, судостроения, а тут еще, по постановлению правительства, на окраинах города сооружались нефтеперегонный завод, завод шарикоподшипников, комбайновый завод, химические заводы, текстильная фабрика и в дополнение ко всему этому строился гигантский гидроузел на Волге, чуть повыше Приволжска. Наряду с промышленностью не менее сложное дело – сельское хозяйство. Вся область готовилась принять первую Большую воду из канала Волга-Дон и из Цимлянского моря, значит, надо было думать о методах и системе орошения. Наконец, положено первому секретарю обкома руководить школами, институтами, воспитывать коммунистов… Ну где же было Малинову охватить все это? Однако, как себялюбивый человек, уже вкусивший славы, он не хотел сознаться в своем бессилии, и потому ему стало казаться, что в области появилось много его личных врагов.

«Завидуют, – решил он. – Распустились. Надо гайки подвинтить». И начал «подвинчивать гайки», то есть администрировать, покрикивать на директоров заводов, на секретарей райкомов.

Товарищи из ЦК, желая помочь Малинову, направили в Приволжск группу инженеров во главе с Николаем Кораблевым; Александра Павловича Пухова – из Ленинграда в качестве секретаря по промышленности; и вот теперь рекомендуют вторым секретарем обкома Акима Морева.

Семен Малинов эту помощь понял как «ущемление моего достоинства», не видя, не желая видеть собственных, ныне уже непоправимых грехов. Вот почему от него стали отходить настоящие коммунисты и лепиться, как мошкара на клейкий лист, «жучки», которых он и пустил в ход на последнем пленуме. Но теперь и «жучки» провалились. Малинов остался одинок. Казалось, тут он должен был бы задуматься над тем, как это в стране, где в основу основ положен коллективизм, секретарь обкома партии очутился вне коллектива. Однако Малинов это воспринял по-своему.

– Не признают таланта, – уже заплетающимся языком пролепетал он и снова наполнил рюмку коньяком. Выпив, почувствовал одно – ему страшно жаль самого себя, и, опустив голову на ладони, вдруг, весь сотрясаясь, заплакал, приговаривая:

– Давно не рыдал… с малых лет… И вот – слезы скорбные мои. За что? За что меня так обругали, надругались… За то, что во время обороны твердыни на Волге я не щадил своей жизни? И вот! О-о! Что же мне делать? Написать! Написать в Центральный Комитет партии. Написать и спросить, зачем они прислали этого… Морева: неделю побыл в Приволжске и смутил лучших людей, цвет областной партийной организации. Бузотер! – заключил Малинов и, хлопнув рюмку, произнес: – Баста! Пишу в ЦК, – и опять потянулся к бутылке, но, увидав, что Сухожилин не выпил коньяк, как-то сверху, будто коршун в голубка, всеми пальцами вцепился в его рюмку и отправил содержимое в рот.

В кабинет вошла жена. Так же как и за столом во время еды, она вобрала в себя воздух, сопя, точно работающий поршень, и проговорила:

– Сема! Пленум ведь завтра… а ты набираешься.

– Кши! – прикрикнул на нее Семен Павлович, будто на назойливую курицу. – Пшла! Пшла к своим тряпкам! Пшла! Мне никто не нужен. Проживу. Один проживу. Уеду на Север… на остров… Диксон. Эге! Раз вы так ко мне, то и я к вам. Пускай! Пускай попробуют без меня. Пускай! Ах нет, кишка тонка: Семен Павлович, помогай… А я не пойду. Умоляйте – не пойду…

6

Всего этого, конечно, Аким Морев не знал и потому шел на пленум весьма встревоженный. Само собою, его волновало то, что впервые приходится выступать на пленуме в Приволжске. Но к этому примешалось и другое, чего, казалось, уже и не должно быть. Из разных мест, от людей, еще незнакомых ему, он получил предупреждение: «жучки» вчера не выступили на пленуме потому, что их придержали, дабы сегодня выпустить на «новичка».

«Уже кличку дали: «новичок». Ни с чем не считаются! Могут сбить. Ведь мошкара иногда и лося в болото загоняет. Я не лось: меня легче загнать…» – так думал он, идя на пленум.

С ним вместе шел и Иван Евдокимович. Этот, вполне понимая душевное состояние Акима Морева, старался приободрить его:

– Не робейте. Слышали и видели, как Кораблев-то? Крепость! О-о! Кронштадт! Не скоро подступишься к нему. И, главное, вы же знаете гораздо больше тех, кто будет вас слушать, – понимая беспокойство своего друга, говорил академик.

– А если я знаю меньше?

– Чепуха! Многие из них, я уверен, не читали книг, какие читали вы, не побывали на Черных землях, в Сарпинских степях.

– И не имели такого консультанта, как вы, – полушутя сказал Аким Морев. – Однако я, возможно, откажусь от слова.

– Ну, вот этого не следует делать. Никак, – академик даже остановился в дверях уже переполненного зала, придерживая за руку Акима Морева. – Сразу скажут: трусишка приехал.

– Непродуманным поступком можно заработать более оскорбительную кличку. Я не знаю, как мне сказать, – легонько подталкивая академика, проговорил Аким Морев.

– Может, не знаете, что сказать? – тонко поправил его Иван Евдокимович.

– Нет. Не «что», а «как». Я даже конспекта не написал.

7

– Я открываю работу пленума. Должен довести до вашего сведения прискорбную весть: Семен Павлович заболел, – сообщил в эту минуту Сухожилин.

По залу, по ярусам прошел грустный смех: все поняли, что за болезнь у Малинова, а у Акима Морева мелькнула мысль: «Очень плохо – председательствует Сухожилин. Было бы куда лучше, если бы Пухов».

Сухожилин, открыв очередное заседание пленума, склонился над списком и, казалось, остреньким носом с величайшим удовольствием, как дятел, покопался там в чем-то, затем намеренно невнятно пробормотал:

– Слово имеет Морев.

– Кто Морев? Что за Морев?

Участники пленума недоуменно переглянулись. Тогда, не спрашивая на это разрешения, поднялся Александр Павлович Пухов и сообщил:

– Товарищ Морев, Аким Петрович, рекомендован Центральным Комитетом партии в качестве второго секретаря обкома. До этого работал секретарем горкома… в Сибири, – и этим самым приковал внимание всех к Акиму Мореву, а тот шел к трибуне, ничего не слышал, только чувствовал, как деревенеют ноги.

– Сколько минут вам понадобится? – спросил Сухожилин.

– Минут тридцать прошу, – ответил Аким Морев, уже стоя на трибуне.

– Дать. Новый человек. Дать! Только уж в рамках уложиться надо, – посыпалось из зала.

Аким Морев посмотрел в зал, отыскивая лицо, на котором он, оратор, должен проверять, какое впечатление производит его речь. И неожиданно среди всех увидел особенное лицо – розовое, круглое, обрамленное вьющимися волосами, с большими, почти навыкате голубыми глазами. Оно из множества лиц выделялось, словно цветущий подсолнух. Сосредоточившись на этом лице, Аким Морев решил, что надо начать речь как можно спокойнее, и намеренно заговорил так:

– Давайте помечтаем, товарищи!

В зале, на ярусах раздалось нечто вроде «ши-ши», но кто-то все-таки с насмешкой, зло сказал:

– Что ж, помечтаем. Когда и помечтать, как не сейчас.

Не будь Аким Морев опытным оратором, он, вероятно, стушевался бы. Но он прекрасно понял, что реплику подал «жучок», и заговорил смелее: