Текст книги "Под белой мантией"

Автор книги: Федор Углов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Чтобы не вариться в собственном соку, а приобщиться к передовой медицинской мысли, нужно было кого-то из сотрудников командировать за границу. Выбор пал на доцента Валерия Николаевича Зубцовского. Шесть месяцев пробыл он в клиниках США. Знания и навыки, приобретённые им, помогли усовершенствовать и развить дальше методику и технику проводимых нами операций. В конце 60-х годов мы были среди первых в нашей стране, кто начал пересадку клапана.

Закрытая и открытая методика операций при митральном стенозе – тема докторской диссертации Валерия Николаевича, которую единогласно утвердил учёный совет института.

Не успокаиваясь на достигнутом, Зубцовский впрямую занялся искусственными клапанами. Надо сказать, что это целая проблема, над которой трудились и трудятся по сей день сотни учёных, хирургов и инженеров. У нас особенно активно работал в данной области Валерий Николаевич. Завязав контакты с научно-техническими институтами и заводами, мы стали «конструировать» искусственный клапан на новой основе.

Хорошо зарекомендовал себя шариковый клапан, который оказался надёжнее по сравнению как с биологическим клапаном, взятым от животных или от умерших людей, так и всякого рода дисковыми, полусферическими и т. д. Но и шариковый был не вполне приемлем. Он занимал много места в желудочке сердца или в аорте и мог со временем выйти из строя.

Мы пошли по линии создания трёхшарикового клапана. Профессор Зубцовский вместе с доцентом П. И. Орловским экспериментально доказал, что при совокупности трёх малых отверстий размеры клапана значительно меньше, а пропускная способность – больше. Это предложение получило техническую апробацию, оформлено как изобретение.

…Часто бывает, что талант не приходит один. Талантливый специалист на своём поприще обладает ещё и другими яркими способностями. Так и у Валерия Николаевича. Одарённый хирург, учёный, преподаватель, он был и прекрасным художником. Его пейзажи, натюрморты, портреты нравились ценителям живописи. Вызвала интерес общественности персональная выставка, организованная в Ленинграде Союзом художников. Изостудия Дома учёных имени А. М. Горького издала каталог его картин.

…Естественно, что назначение В. Н. Зубцовского заместителем директора по науке большинство сотрудников института встретили с искренним удовлетворением. Он отлично знал направления деятельности всех подразделений и сам подавал наглядный пример творческого подхода к делу.

В отличие от своего предшественника был скромен, добр к коллегам, заботлив к больным, доступен каждому. Заслуженно пользовался любовью и уважением.

Когда окончательно решилось, что я оставляю Институт пульмонологии и возвращаюсь к основным обязанностям – заведованию кафедрой госпитальной хирургии, Валерий Николаевич категорически заявил, что не хочет покидать своего учителя. Он ушёл со мной и проработал профессором кафедры свыше десяти лет…

Что же всё-таки произошло?

9

Институту выделили лимит на жилплощадь и на прописку, дали первую категорию. Появилась возможность пригласить в штат необходимых нам специалистов из других городов. В интересах дела потребовалась некоторая перестановка кадров. И хотя мы старались провести её как можно более безболезненно, оказались ущемлённые. Главным образом те, кто не отличался заметными способностями. Права свои они попытались утвердить способом, которым на их глазах не так давно широко пользовался Феликс Витальевич, – перейти от обороны к наступлению. На меня написали жалобу в несколько инстанций.

Не стану себя оправдывать и говорить, что обвинявшие меня товарищи во всем были неправы. Но путь, который они избрали, чтобы восторжествовала «справедливость»! Никто из них ни в личной беседе, ни на собраниях не высказал в мой адрес претензий, и вдруг – жалоба!

Начались разбирательства. Приходила комиссия, затем другая, третья… Деловой ритм учреждения был сломан.

– Как же так, Фёдор Григорьевич, получается, что на вас пишут заявления ваши же ученики? – спрашивали меня члены комиссии. – Что здесь? Неумение работать с ними или неумение подбирать учеников?

– Я сам не раз задумывался над этим. Искал причину в себе, в них, в окружающей обстановке. Думаю, что немалую роль играет снисходительное отношение к клеветникам. Они чувствуют себя героями, борцами за правду и не осознают, что совершили низкий поступок. А те, кто должны были бы пресекать подобные действия, прямо или косвенно их поощряют.

Меня волновал этот вопрос. Невольно вспомнил случай с И. П. Павловым. Один из его учеников в своё время тоже отважился на «принципиальный» шаг – послал куда-то «сигнал». Но тогдашнее руководство не стало поддерживать возню вокруг учёного и просто передало заявление на его усмотрение. Иван Петрович в присутствии сотрудников зачитал жалобу, назвал фамилию автора, затем, при общем молчании, посмотрел на него, покачал головой, сказал: «Как же это вы, а?..» И больше к данной теме не возвращался.

Конечно, если бы кому-то вздумалось смаковать это событие, устраивать проверки, заваривать кашу – глядишь, и попортили бы нервы гению русской науки. Но – самое печальное – тем подтолкнули бы других к мысли, что для самоутверждения все средства хороши.

Я далек от того, чтобы проводить тут какие-либо личные аналогии. Хочу лишь подчеркнуть, что свою судьбу, и научную в том числе, надо делать чистыми руками.

Напряжённо размышляя над природой поступка жаловавшихся на меня людей, я возвращался к прожитым годам. В провинциальных больницах всего не хватало, всё было неустроено. И вот парадокс: чем больше было трудностей, тем дружнее мы жили, жадно и плодотворно работали. В осаждённом Ленинграде, под бомбёжками и обстрелами, обессиленные от голода, выхаживали раненых. У операционного стола приходилось стоять по десять, иногда по шестнадцать часов. В крохотную свою спаленку я брёл, шатаясь от усталости. И так же трудились все без исключения врачи – мои коллеги. Ни попрёков, ни обид, ни размолвок. Да и впоследствии никогда я не знал ссор в коллективе. Считал, что высокая и гуманная цель сама по себе нравственно цементирует единомышленников.

В министерстве, назначая меня директором института, говорили: «Ваше дело – выдвинуть идею изысканий, наметить стратегию научного поиска; остальное – задача ваших помощников и заместителей». При этом я оставался заведующим кафедрой в учебном институте и возглавлял клинику. Лечил больных. Как к академику ко мне прикреплена группа молодых учёных – я должен растить смену в науке. К тому же издавать (на протяжении свыше двадцати лет) журнал «Вестник хирургии».

Будь и семи пядей во лбу – не справишься со всеми нагрузками.

И всё же ничто меня не пугало: ни объём работы, ни сложности научных проблем. Шёл на новое место бескорыстно, с подъёмом. Ещё в молодости стал изучать лёгочные заболевания, произвёл тысячи операций на лёгких, предложил ряд хирургических методик. И теперь радовался разворачивающимся пульмонологическим исследованиям. Выбрать верную дорогу и направить по ней квалифицированных специалистов – вот о чём я думал, соглашаясь на совместительство.

Организационный период, однако, затянулся, потребовал «не запланированных» усилий. Я не смог сразу же опереться на достойных заместителей. Тянул воз сам. Подолгу отсутствовал в институте, а когда возвращался из разъездов, целиком погружался в неотложные медицинские заботы. Благие пожелания министерства о «разделении труда» не воплотились в реальность, да и что понимать под таким разделением? С одной стороны, ясно, что нельзя объять необъятное. С другой – неправомерно рассматривать развитие науки в отрыве от воспитания тех, кто её развивает. Это-то последнее обстоятельство я поневоле упустил из виду.

Увлечённый поприщем, где мы во многом были первопроходцами, я не сомневался, что тот же энтузиазм движет всеми, только не у всех одинаково получается. Старался учить, помогать защищать диссертации. И не учёл, что люди, которых, подобно их старшим коллегам, жизнь не испытывала на прочность, привыкали к иждивенчеству. Потом, что закономерно, искали себе попутчиков на обходных путях в науке.

Они взяли на вооружение принцип: в мутной воде легче карасей ловить. Выработали своеобразную тактику: если ты не отвечаешь требованиям руководителя, подними шум, выставь себя несправедливо пострадавшим, привлеки внимание общественности, потоком демагогии и ложных обвинений заставь замолчать тех, кто безусловно прав.

Мудра народная поговорка: «Дисциплина – против беспорядка плотина». Пошатнулась у нас дисциплина – стал постепенно ухудшаться моральный климат в коллективе. По своему научному потенциалу институт выходил на самый высокий уровень в мире, а в недрах его зрела склока.

В чём же меня обвиняли?

Прежде всего в нарушении принципа подбора кадров, в неумении работать с молодыми учёными, распознавать таланты, в нечуткости, предвзятости и т. д. Но ведь успехи института свидетельствовали как раз об обратном.

Авторитетные комиссии признавали: «Институт, несмотря на короткий срок своего существования и неукомплектованность установленной штатной численностью, за прошедшие годы успешно выполнял функции головного института по общесоюзной проблеме. Научные кадры института обеспечивают возложенные на них задачи, осуществляется научно-исследовательская работа на современном уровне. Определены главные научные направления».

А в то же время число комиссий множилось, горстка «обиженных» искусственно раздувала нервозность. Честные врачи не ввязывались в конфликт, но и на мою защиту никто не бросался.

Сейчас, по прошествии многих лет, когда я посмотрел по телевидению пьесу А. Софронова «Операция на сердце», меня поразило совпадение ситуаций – той, инспирированной моими недругами, и придуманной драматургом, но обобщенно-типической. Такое «узнавание» жизненных коллизий отметили и телезрители. По их настоянию Гостелерадио СССР опубликовало подборку откликов.

«…А. Софронов очень убедительно показал силу подлости человеческой, силу клеветы, опасность «операций на сердцах» людей настоящих, талантливых, большой внутренней культуры, как профессор Иванов».

«Пьеса имеет большое социальное значение, она злободневна, гражданственна. Возможно, и до негодяя-приспособленца кое-что дойдёт, – пишет заслуженный врач РСФСР, кандидат медицинских наук Н. Каверин. – Я главный врач станции «Скорой медицинской помощи» Москвы. Коллектив у нас более восьми тысяч человек, служба уникальная. Работа оперативная. К сожалению, приходится сталкиваться с анонимками подлыми, грязными. Они отнимают время, действуют подавляюще морально. Откладываются срочные дела, а это-то и нужно анонимщику. Он ведь против дела против укрепления дисциплины, против способных деловых людей».

«…«Операция на сердце» – явление реалистическое, важное, – отмечает академик А. Целиков. – Я работаю не в области медицины, а в области металлургии, но в этом телеспектакле много общего с тем, с чем мне не раз приходилось сталкиваться. Надеюсь, фильм… поможет: анонимщиков станет меньше и не будет столь многочисленных отвлекающих от дел комиссий».

Ещё мнение: «…спектакль – сама жизнь. С её неизбежными конфликтами и противоречиями… Есть одно стремление – художественно выявить и донести до нас, зрителей, главное – чуткое отношение автора к болевым точкам, его раздумья о том, как сберечь «Ивановых», ибо они опора нашей совестливости, нашей нравственности, нашей гражданственности».

«Больше делайте подобных фильмов о нравственности и оставляйте нам… возможность самим додумать…»

«…Я ожидала, что общественность клиники осудит поступок мерзавца-клеветника, погубившего замечательного человека, профессора Иванова. Но, к моему разочарованию, этого не показали…»

«Почему автор показал, что можно оклеветать, облить грязью чистого человека, а анонимщики и нечестные люди остались без наказания?!»

Почему? Да именно потому, что А. Софронов не покривил против жизненной достоверности. Здесь не к месту схемы. Куда смотрели?.. По какому праву молчали?.. И видели всё, и понимали. Но ведь требуется немалое мужество в борьбе с носителями зла, порой с риском сломать собственную карьеру, поставить под удар свои интересы. А если и не это удерживает, то – нерешительность: с той стороны – наглый натиск, обезоруживающая демагогия. Нужна такая же наступательность, а её нет. Лучше не связываться. Дыма без огня не бывает…

Каждый должен сам вершить над собой суд чести, оказываясь свидетелем или участником подобной ситуации, тогда только можно преодолеть и личную, и общую душевную инертность. Получая моральную встряску, каждый обязан «додумать» свои поступки, свою позицию и – добровольно сделать окончательный выбор.

«Очень благодарны за фильм «Операция на сердце». Обещаем разыскивать клеветников и спасать честных людей. Красные следопыты». Вот так. Всё чётко и определённо. Да здравствует юношеский максимализм, не знающий компромиссов! В добрый час!

…В институт приезжала очередная комиссия, ничего не находила, вскоре появлялась другая. Так продолжалось долгие месяцы. Я – директор, и безотносительно к тому, виноват я или нет, чувствовал себя ответственным за создавшиеся обстоятельства, которым надо было положить конец. К тому же не в оправдание, а ради прояснения истины скажу: человек, как и машина, имеет определённый запас прочности, и рано или поздно этот запас иссякает, когда вокруг не видно поддержки. Единственный разумный выход – оставить институт.

Проявил слабость, сдался? Может быть. А скорее, подчинился инстинкту самосохранения: я хотел работать, приносить пользу, продолжать операции на лёгких и сердце и по возможности уберечь своё…

Ну а те, кто писал жалобы, – они добились чего-нибудь?

«Нельзя правды ни утопить, ни погасить, она, как солнце, вечная…» – утверждал ещё двадцатилетний Борзенко и непоколебимо в это верил.

Со временем выяснились все аспекты конфликта, затеянного с неприглядной целью. Его инициаторы предстали в истинном свете. По большому счёту им нечего было положить на алтарь науки, кроме карьеристских устремлений. Новый директор уволил их из института, одного за другим – без потери для дела и, наверное, без сожаления.

Пребывание в Институте пульмонологии в течение пяти лет, несмотря ни на что, считаю лучшим и плодотворнейшим периодом в моей жизни. Не всё у нас было идеально, не всегда мы выбирали верную и кратчайшую дорогу к цели. Мы пробирались в темных лабиринтах беспощадного человеческого недуга, шли на ощупь. У нас не было компаса, но была энергия и страстное желание помочь людям. Мы не ведали усталости и шаг за шагом отвоёвывали у природы рубежи знания.

Вместе с несколькими сотрудниками, ушедшими со мной на кафедру, мы «вступили во владение» зданием клиники госпитальной хирургии № 2. Отремонтировали неприспособленное помещение, обзавелись необходимым оборудованием, организовали пульмонологическое и кардиологическое отделения. Академия выделила группу преданных науке специалистов для разработки тех же проблем, которыми мы занимались свыше тридцати лет. В результате мы ни на один день не прервали и не ослабили темпы наших научных изысканий.

Я всегда старался обучить моих помощников всему тому, что умел сам, чтобы не быть монополистом сложных операций. Поэтому в клинике операциями на сердце и на лёгких овладели почти все опытные хирурги – мой заместитель профессор В. Н. Зубцовский, доценты В. А. Соловьёв, Ф. А. Мурсалова, В. В. Гриценко, ассистенты В. П. Пуглеева, И. И. Проходцев и другие.

Среднего поколения хирург – Владимир Николаевич Головин, ему едва перевалило за сорок. Он делает операции широкого профиля, в том числе на органах грудной клетки, с искусственным кровообращением. Смело берётся за новое, но предварительно тщательно готовится, оттачивая детали в эксперименте. Вообще его отличают скрупулёзнейшая добросовестность и ответственность с самого начала самостоятельного пути.

После средней школы – техникум физической культуры, преподавание в интернате, затем учеба в 1-м Ленинградском мединституте, трёхлетняя практика в районной больнице, двухгодичная клиническая ординатура в Институте пульмонологии. Три года Головин был младшим научным сотрудником академической группы при нашей клинике.

Выраженные хирургические способности сочетаются у Владимира Николаевича с одержимостью в работе. Большую часть времени он в операционной, у постели больного, в экспериментальной лаборатории, в учебной комнате, где с подобными себе энтузиастами обсуждает неясные случаи или ход предстоящей операции.

Он берёт тему кандидатской диссертации, в которой немало места занимает электронная микроскопия. Проводит массу опытов, просматривает сотни микропрепаратов, высчитывает элементы на огромных таблицах… И не удовлетворяется результатами. Владимир Николаевич не находит того, что искал, и после долгих колебаний – жаль затраченного труда – оставляет эту тему.

В 1977 году мы выдвинули его на должность заведующем отделением. Он закрепляет свой опыт по общей хирургии и продолжает экспериментировать в области кардиологии.

По предложению дирекции Головин назначается заместителем главного врача клиник института, однако, невзирая на возросшие административные нагрузки, хирургии не бросает. Дня теперь не хватает, и он включается в ночные дежурства по «скорой помощи», чтобы хоть за счёт сна не терять творческой формы.

Через два года Владимир Николаевич вновь возвращается нашу клинику, уже в качестве заведующего кардиологическим отделением. Продолжает совершенствовать свою технику, много консультирует в соседних поликлиниках, выезжает в периферийные города, автономные области и республики, завязывает связь с местными органами здравоохранения, посылающими к нам пациентов. Вместе с доцентом В. В. Гриценко и другими врачами досконально осваивает методики одно– и двухклапанного протезирования.

Прооперировав больного, Владимир Николаевич сутками не отходит от него, даже если тот не в реанимации, всеми мерами помогает его выздоровлению. Когда бы ни позвонил в клинику – он там. И неизменно в окружении молодых хирургов, которые по его примеру, что называется, горят на работе. И уж, конечно, в самое неурочное время можно застать в клинике Фейрузу Александровну Мурсалову, Владимира Аркадьевича Соловьёва, Владимира Викторовича Гриценко…

Мне приятно сознавать, что, несмотря на все препятствия, огорчения, которые нам пришлось пережить, энтузиазм не погас, что за нами вслед идёт достойная смена.

Наглядная иллюстрация тому – операция с искусственным кровообращением, в том числе при протезировании клапанов. Учитывая, что они требуют специальных знаний и технических навыков, мы создали особую бригаду хирургов, благодаря чему стало возможно интенсивно и более безопасно для больных применять всякие новшества.

Радостно бывает узнавать, что у нашей клиники хорошая репутация, что внимательность и чуткость врачей завоевали признание. В частности, об этом мне сказала молодая женщина из Риги, Ольга Александровна. Сестра её мужа, Наташа, оказалась у нас после долгих страданий.

10

Наталья Фёдоровна, или просто Наташа, была четвёртым ребёнком в семье слесаря Запорожского завода огнеупоров и уборщицы при заводском общежитии. Шестеро детей мал мала меньше требовали заботы матери, и она не получила никакой специальности, но тем сильнее хотела видеть всех детей самостоятельными, образованными. В доме царила атмосфера дружбы, любви, уважения к труду.

Окончив девять классов, Наташа должна была учиться в десятом, но тут, в семнадцать лет, она заметила, что на правой ключице у неё появилась небольшая опухоль. Вначале величиной с горошину, опухоль стала быстро расти. Боли не чувствовала, однако ощущала какую-то тяжесть в плече и общую разбитость.

Сперва Наташа ни к кому не обращалась, потом пошла по врачам. Они её осматривали, качали головами, но ничего конкретного не предлагали. Между тем опухоль увеличивалась. Родители забеспокоились. Повторили визиты к медикам, настаивали на лечении. Наташу поместили в онкологический институт. Делали различные анализы, снимки, но лечение по-прежнему не проводили.

Девушка пробыла там два месяца. За это время опухоль разрослась ещё больше – занимала всё плечо и сильно возвышалась над ключицей. Перед выпиской врачи неуверенно предложили рентгенотерапию, но тут же предупредили, что она вряд ли поможет. Родители, естественно, отказались.

Наташа вернулась домой вся в слезах. После долгих колебаний, как ни страшно было подумать об операции, они попали на приём к самому опытному хирургу. Тот ощупывал опухоль, то поднимал, то опускал Наташину руку, заходил то спереди, то сзади…

– К сожалению, операция невозможна.

– Но почему же? – взмолилась Наташа.

– Опухоль лежит на крупных сосудах и на нервных стволах. Отойти от них, не поранив, нельзя. Ранение же сосудов и нервов – это в лучшем случае потеря руки.

– А что в худшем? – робко спросила мать.

– А в худшем можно и жизнь потерять.

Такой приговор совершенно выбил Наташу из колеи. Ей уже казалось – стоит согласиться на операцию, преодолеть страх, и конец мучениям. Что же ей теперь остаётся? Опухоль будет расти, перейдёт на шею, затем и на голову!

Несколько недель Наташа, зарывшись в подушку, плакала, не хотела есть. С трудом, с уговорами, соглашалась сесть за стол вместе со всеми. Под их крышей поселилась печаль. Не было слышно обычного смеха и песен, разговаривали тихо. Даже младшая сестрёнка; восьмилетняя Валя, и та ходила на цыпочках.

Миновал год. Опухоль – как три мужских кулака, которые сковывали движения плечевого сустава. Словно у человека рос горб, но как-то чудно – сбоку и кверху. Год прошёл без учебы и работы. Нужна была медицинская справка, а справку не давали. И в институте ей сказали, что она проживёт семь – восемь месяцев, не более.

Наташа с матерью вновь обратились к онкологам. Пусть рентгенотерапия, лишь бы хоть маленькая надежда. Врачи предприняли вторичное обследование и решительно заявили: облучения не надо, можно только навредить – появятся боли, наступит полная атрофия конечности.

– Если вы меня не можете лечить, выдайте направление в Киев или Москву, – горячо просила Наташа.

– Да поймите, это бесполезно. Нигде и никто не совершает чудес. Вам не повезло – очень нехорошее место. Крупные сосуды и нервы тесно связаны с опухолью…

Наташу охватило тупое отчаяние. Она никуда не выходила, сидела дома, даже книги не отвлекали. Постепенно, однако, молодость брала свое. Со старшей сестрой стала посещать вечеринки. Там она не танцевала, не пела, но её красота и какая-то затаенная грусть в глазах привлекали к ней молодых людей. Она же всех чуждалась, не желая растравлять себя несбыточными мечтами о счастье. А молодые люди, раз-другой поговорив с ней, постепенно отставали. Может быть, они прознали, что она безнадёжно больна… И Наташа опять оставалась наедине со своими мрачными мыслями.

Пять лет – мучительное ожидание неизвестно чего… Опухоль прекратила свой бурный рост, увеличивалась медленно и причиняла больной в основном моральные страдания. Отняв у девушки пять лет самого радостного и счастливого периода жизни, она как бы притаилась перед новым скачком.

Наташа снова просила врачей направить её в Киев или в Москву, но ответ был тот же. Тогда она самозвано поехала в столицу, добилась консультации у известного специалиста. Он отнёсся внимательно и сочувственно. Тщательно осматривал, ощупывал опухоль, проверяя пульсацию сосудов.

– Если попробовать удалить, слишком велик риск и очень мало шансов на успех. Во всяком случае мы за эту операцию не возьмёмся. К вашему несчастью, здесь и лучевая терапия не поможет.

Увидев слезы на глазах девушки, он как можно мягче постарался её утешить:

– Что поделаешь, медицина пока не всесильна. Есть болезни, которые сильнее нас.

– А куда ещё можно поехать, кому показаться?

– Я не знаю хирурга, кто бы решился. Да и вам не советую рисковать. Такая операция больше походила бы на авантюру.

С тем Наташа вернулась в своё Запорожье. Это было в 1979 году.

Она по-прежнему не училась и не работала, жила замкнуто, одиноко, погружённая в свои невесёлые думы.

Летом 1981 года Наташа зашла в очередной раз в поликлинику за справкой. Перед кабинетом врача разговорилась с какой-то женщиной. Та посоветовала написать письмо в Ленинград и дала адрес нашей клиники.

– Я там лежала. Все доктора удивительно отзывчивы. Они вам обязательно ответят.

И действительно, в конце июня мы получили письмо из Запорожья. Немедленно послали разрешение и официальный вызов.

Наташа разволновалась. По существу, за восемь мучительных лет она уже привыкла к мысли о скорой смерти, о том, что помочь ей нельзя, а операция лишь усугубит страдания. Она бросилась к врачам. Те категорически возражали. Родители сомневались, не зная, как быть. Три месяца метаний, и вот в октябре Наташа появилась на моём еженедельном консультативном приёме, куда приходят больные и без направления.

Мой учитель Николай Николаевич Петров привёл однажды больного к дежурному врачу клиники и сказал, что его надо принять. «У него нет направления», – возразил врач. «Зато у него есть болезнь, которую мы можем и должны лечить». И Николай Николаевич настоял на незамедлительном стационировании.

Помня завет учителя, мы стараемся поступать так же.

Наташа произвела на меня сильное впечатление. Молодая, красивая, она выглядела забитой, испуганной, несчастной, как выглядят люди с тяжёлыми уродствами. Глаза потуплены. Напряжённое ожидание приговора.

Вид опухоли, её местоположение сразу же заставили подумать о сосудах, на которых она лежала. Как к ним подойти и как их обойти, не повредив?

Стало страшно, когда подумал, что мне придётся делать такую операцию. А как отказать, если ей уже отказали другие и если для неё это, может быть, последняя попытка?

Позвал своих помощников – Зубцовского, Мурсалову, Головина. Они подтвердили, что хирургическое вмешательстве необходимо.

– Кто из вас возьмется за операцию? Молчат.

– Придётся вам, Фёдор Григорьевич, а мы поможем, – сказали все трое.

Больной было разрешено лечь в клинику. Через несколько дней, на одном из обходов, я спросил: «Где же Наташа?» – «Она не поступила».

Девушка появилась у нас вновь только в феврале 1982 года. Оказывается, как Наташа призналась после, по выражению наших лиц, по отдельным репликам она поняла, что операция опасная. Ей сразу же вспомнились предостережения местный врачей и московского профессора. Накатил страх. Выйдя от нас, она разыскала платную поликлинику и записалась к хирургу. Женщина-профессор призвала себе в помощь областного онколога. Они оба были едины во мнении:

– Без операции вы проживёте, наверное, несколько лет, а пойдёте под нож – умрёте сразу.

Наташа купила билет на отходящий поезд… «Пусть больная, пусть изуродованная, лишь бы жить, жить», – шептал ей внутренний голос. Но, как только она отъехала от Ленинграда, в ней заговорил другой голос: «Что ты наделала? Тебе представилась возможность избавиться от своей ужасной болезни, от постоянной угрозы, что опухоль тебя задушит, и ты этой возможностью не воспользовалась! Что тебя ждёт впереди, куда ты едешь?»

Так, в смятении чувств, промаялась Наташа три месяца. У кого найти опору? Родители растерялись, полные беспокойства за её будущее. Врачи твердили свое: «Опухоль неоперабельна, а если её расковырять – она опять начнёт расти бурно». Всё чаще Наташа думала о брате Саше. Он добрый, умный, он обязательно даст дельный совет. И Оля – жена Саши – ласковая, внимательная, как старшая сестра.

В один прекрасный день Наташа быстро собралась и отправилась к брату в Ригу. В его семье не колебались. Риск? Опасность? А какая операция без риска? Какая неопасна? Однако миллионы людей оперируются, и у большинства все кончается благополучно.

Про клинику в Ленинграде они тоже слышали. И зря предлагать операцию там не будут…

Такие разумные слова сразу же внесли успокоение в растревоженную сомнениями душу Наташи. Она согласилась ехать в Ленинград, но с условием, чтобы Оля была с ней во время и в первые дни после операции.

Как ни трудно было оставлять дома мужа и сына, Ольга Александровна взяла на службе отпуск за свой счет, и обе они явились к нам, внутренне мобилизованные. Теперь настала очередь нашим сомнениям и переживаниям. Отступать некуда, но как представишь себе эту опухоль, её связь с сосудами, нервами, как подумаешь об осложнениях, которые подстерегают хирурга, а следовательно, и больную, то невольно защемит сердце, уже привыкшее к разным испытаниям.

Главная опасность – ранение двух крупных сосудов, лежащих под ключицей, то есть непосредственно под опухолью. Не проросла ли опухоль стенку сосудов? Если проросла, то придётся их резецировать, а место исключительно неудобное. Оба сосуда выходят из грудной клетки, и для манипуляций с ними надо её вскрыть, оперировать и внутри и снаружи грудной полости. Может быть, на счастье, сосуды не затронуты? Тогда они разделены тонкой надкостницей, её толщина один миллиметр – ошибись немного, и начнётся кровотечение, остановить которое – целая проблема.

Всё это было продумано, оговорено с помощниками и с операционной сестрой. В хирургии, напомню, есть такое выражение: «Большая подготовка – малая операция, малая подготовка – большая операция». Этот закон у нас соблюдается незыблемо.

Чтобы лучше представить себе отношение опухоли к ключице, ребрам, грудине, сделали снимки области правого плечевого пояса. По снимкам установили: опухоль костная, она исходит из ключицы и захватывает её, не считая участка длиной два-три сантиметра около самой грудины. Крупные сосуды целиком прикрываются опухолью. Вот и вся предварительная информация. Остальное предстояло выявить на операционном столе.

…Прежде всего мы подошли к грудинному концу ключицы, постарались его освободить от окружающих тканей, подвести проволочную пилку и перепилить. Затем отделили ключицу от лопатки и шаг за шагом отслаивали опухоль, направив внимание на то, чтобы не ошибиться, не поранить сосуды и нервы. А сосуд так тесно примыкал к надкостнице ключицы, что в какой-то момент я. останавливая кровотечение, захватил иглой ткани на глубину не более одного миллиметра и попал в просвет сосуда. Быстро удалив нитку, мы долго прижимали это место… Так или иначе, нам удалось благополучно иссечь всю опухоль вместе с ключицей без остатка. Сразу же, повернув больную на бок, сделали разрез на уровне десятого ребра, поднадкостнично резецировали его кусок размером около пятнадцати сантиметров, вставили взамен ключицы, пришили концы, опутали надкостницей. Со временем недостающее десятое ребро вырастет, а пересаженное – будет выполнять роль ключицы. Чтобы оно не сместилось, мы наложили соответствующую гипсовую повязку.