Текст книги "Город еретиков"

Автор книги: Федерико Андахази

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

3

Морис Кассель взял тряпицу, сильно сдавил и превратил ее в маленький, твердый и удобный инструмент. Он погрузил его в котел с красителем и держал там до тех пор, пока тряпица не приобрела такой же цвет. Все, что художник проделал потом, хотя и показалось герцогу совершеннейшим новшеством, было применением техники, распространенной намного раньше того времени, и называлась она frottis.[30]30
  Лессировка, прием живописной техники, состоящий в нанесении очень тонких слоев полупрозрачных красок.


[Закрыть] Тряпицей, опущенной в красящий состав, мастер принялся натирать плащаницу, и вот под воздействием этого давления на ткани начали проступать очертания твердого тела, лежавшего под ней. Итак, герцог со сдерживаемым восторгом наблюдал, как лицо Аурелио магическим образом проявляется на полотнище, по мере того как художник проходит по нему своей тряпицей, смоченной в краске, – это было так же просто, как и возникновение лица Вседержителя на листе бумаги. Жоффруа де Шарни убедился, что нанятый им мастер обладает редкостным талантом: он работал умело и споро, его опытная рука сновала вверх и вниз по савану и, словно по волшебству, заставляла прорисовываться на нем светозарный образ Христа. Первое, что отпечаталось на плащанице, было лицо. Герцог обратил внимание, что дело усложнялось при проработке бороды и волос и упрощалось, когда Морис Кассель работал с более твердыми частями, такими как лоб, скулы и надбровные дуги. Борода у Аурелио была негустая и такая мягкая, что ее сопротивления почти не чувствовалось. Однако художник вскоре придумал, как решить эту проблему: используя тонюсенькую кисточку с тем же самым красящим составом, разбавленным водой, он пририсовал бороду на полотне столь искусно, что впечатления неестественности не возникло. То же самое он проделал и с волосами. Жоффруа де Шарни еще раз поздравил себя с правильным выбором мастера. Как только Морис Кассель закончил работу с лицом, взору герцога предстали очертания небожителя: хотя этот лик и не имел характерных примет, которыми художники обыкновенно наделяют Христа, в нем было что-то, придававшее ему оттенок святости. Жоффруа де Шарюг не сразу понял, что дело как раз и заключалось в отсутствии этого искусственного драматизма. Естественное выражение, свободное от всяческой наигранности, которое было у реального покойника, послужившего моделью, – вот что делало это лицо близким и глубоко человеческим. Секрет того поразительного впечатления, которое оно производило, коренился в сочетании естественности с ощущением чуда, которое придавала ему техника frottis. Именно таким и был Христос: Бог, сделавшийся человеком. С другой стороны, талант Мориса Касселя проявился в том, что художник, сильнее надавливая на места, где выпирали кости, и легче – на мягкие участки плоти, сумел скрыть посмертное распухание тела. Так, когда мастер добрался до ребер, он тер своей тряпицей по каждой из костей с удвоенной энергией, поэтому признаки разложения, которым уже были отмечены останки Аурелио, ни в малейшей степени не отразились на плащанице. Жоффруа де Шарни сильно беспокоился по поводу того, как будут выглядеть раны от гвоздей на руках и на ногах: они должны были проявиться достаточно отчетливо, чтобы передать пережитое страдание, но при этом не привлекать слишком много внимания, чтобы не выглядеть неестественно. Однако, видя, с каким мастерством Морис Кассель справляется со своей работой, герцог предпочел не заражать его своим беспокойством и хранить молчание. И вот художник добрался до правого запястья; словно проникнув в мысли своего заказчика, он обработал отверстие таким образом, чтобы краска не сильно заливалась в то место, через которое прошел гвоздь, но чтобы периметр раны был ясно очерчен. Оба участника чудесного процесса одновременно поняли, в чем состоит проблема: кровь уже слишком свернулась и не могла окрасить полотно, она вообще не пропитывала ткань и, стало быть, крови не будет видно. И тогда, не колеблясь ни секунды, Морис Кассель снова взял в руки кисточку. Смешав киноварь с окисью железа, он очень быстро имитировал правдивый цвет засохшей крови. Всего несколькими точными прикосновениями мастеру удалось в совершенстве отобразить кровоподтек из открытой раны. Воодушевленный успехом этой новой техники, художник проделал то же самое и с остальными стигматами.

Рассвет еще даже не наступил, а фигура на полотне была полностью завершена. Жоффруа де Шарни лишился дара речи от переживаний, сжимавших его горло. Перед ним было самое поразительное произведение искусства, которое он когда-либо видел, и оно принадлежало ему.

Морис Кассель, стоявший в углу мастерской, не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить своему заказчику, что вся эта работа проделана впустую.

4

В непроходимом своем невежестве, запертом на замок безумия, Жоффруа де Шарни отказывался прислушаться к доводам Мориса Касселя. У этого человека, оглушенного столь явственным для него голосом Господа, не было ушей, чтобы расслышать слова земной мудрости, способные разрушить ту убежденность, которой наделили его Небеса. Его детская забава – solidus, положенный под лист бумаги, – никогда не могла бы воплотиться в реальности по той простой причине, что тело – это не монета, а ткань не обладает свойствами бумаги. Пока полотно прилегало к телу Аурелио, сходство было идеальным, однако существовала одна деталь, не вошедшая в расчеты Жоффруа де Шарни и, хотя и предвиденная художником, так и не облеченная в слова – у Мориса Касселя просто не было возможности высказаться. Когда герцог приказал мастеру совлечь саван с тела, тот даже не осмелился сдвинуться с места. Художника охватил такой панический ужас, что он всего лишь смог ответить:

– Сделайте это сами.

Герцог предположил, что Морис Кассель предоставляет это дело ему в качестве привилегии, и в простоте душевной испытал благодарность. Морис Кассель закрыл глаза и не осмелился их открыть во все то время, пока его заказчик, взявшись за верхний край плащаницы, тянул ее на себя. Ткань высохла прямо на мертвом теле, поэтому она слегка к нему приклеилась, так что герцогу де Шарни по временам приходилось прикладывать силу, чтобы отсоединить полотнище. Герцог был взволнован, сердце его билось часто, по его осунувшемуся лицу блуждала странная улыбка. Однако ликование его длилось недолго: не успел Жоффруа де Шарни стащить ту часть ткани, что приходилась на лицо, как он заметил некоторую странность, которую в первый момент ему было непросто осознать. Поначалу герцог подумал, что увиденное им вызвано искажением зрения вследствие крайней усталости. Он с силой потянул полотно, стремясь освободить лицевую сторону; потом он призвал себе на помощь художника, чтобы вынуть ту часть ткани, что лежала под мертвым телом. Но Морис Кассель не осмелился выполнить приказ. Тогда, не дождавшись помощи от мастера, герцог потянул изо всех сил и в конце концов полностью высвободил плащаницу. Расстелив ее на полу, Жоффруа де Шарни столкнулся с ужасающим зрелищем: лицо, запечатленное на полотне, внезапно расползлось в ширину и сделалось изображением до карикатурности тучного человека. И по мере того как герцог расправлял ладонью остальную часть холста, он видел, как деформируется и все тело, подобно отражению в выпуклом зеркале. Внезапно его худощавый и хрупкий Иисус превратился в ожиревшего и толстощекого клоуна, в самое смехотворное и оскорбительное изображение, какое он когда-либо видел. Первое, что пришло в голову герцогу, – это что между ним и его божественной миссией вклинился Сатана, и он проклял имя Зверя со всей возможной пылкостью. Морису Касселю хотелось лишь одного – чтобы Жоффруа де Шарни остался при этом убеждении и отказался от своего безумного замысла, однако когда тот потребовал у мастера объяснений, художник не мог не поведать ему о своих давешних подозрениях: изображение человека, отчеканенное на монете, являлось барельефом, который производил впечатление большей глубины, чем то было на самом деле, однако в действительности речь шла об отпечатке на ровной поверхности. Вот почему его можно было повторить на такой же ровной поверхности бумаги, не исказив изображения. И наоборот, настоящее человеческое тело имеет целых три измерения, так что, если к нему приложить ткань, повторить все его очертания, а потом снять полотно, все изгибы тела на горизонтальной поверхности страшно расширятся. Вот почему вид спереди и два профиля теперь имели форму единого изображения. И этим же объяснялась деформация, которой подверглась вся фигура Аурелио. Опасения Мориса Касселя не оправдались: Жоффруа де Шарни сохранял полнейшее спокойствие; он ни в чем не упрекнул художника и даже не повысил голоса. Когда мастер посчитал, что это знак смирения с неизбежностью, Жоффруа де Шарни произнес торжественным и решительным тоном:

– Прекрасно, раз уж тело не ведет себя подобно монете, изберем более простой путь. – Герцог помолчал, перебирая золотой solidus между пальцев; он снова покрыл тело плащаницей и довершил свою мысль: – Я хочу, чтобы вы изготовили самую большую монету, которая только была в мире, а потом перевели ее на ткань.

Герцог покинул мастерскую, оставив Мориса Касселя в таком же оцепенении, в каком пребывал и покойник, лежавший на плоскости стола.

5

Аурелио был похоронен рядом с Кристиной в могиле посреди чистого поля, без плиты, без креста. Разумеется, решение упокоить его прах на том же самом клочке земли родилось не из повеления герцога, а из доброй воли того, кто хоронил останки. Прежде чем тело окончательно разложилось, Морис Кассель сделал с него несколько набросков и записал все пропорции тела Аурелио, чтобы запечатлеть их на барельефе, заказанном Жоффруа де Шарни. Художник уже не раз подумывал о том, чтобы отказаться и вернуть герцогу деньги, однако он понимал, что подобное решение может стоить ему жизни. После нескольких дней напряженной работы Морис Кассель создал самую большую монету, какую когда-либо видел свет, – если воспользоваться тем названием, которое дал этому произведению герцог. На самом деле были изготовлены два прямоугольных объекта, каждый из которых по размерам соответствовал человеку, послужившему для них моделью. Они были вырезаны из орехового дерева; одно представляло собой «орел» монеты – на его поверхности был вырезан вид Христа, воплощенного в тело Аурелио, спереди; второе, «решка», являлось изображением той же фигуры со спины. Морису Касселю удалось создать два превосходных барельефа, достойных украсить любой собор. И все-таки они были обречены на уничтожение, чтобы не осталось никаких доказательств участия человеческой руки в том, чему предстояло стать чудесным творением. Поскольку первое полотнище было испорчено, художник использовал в роли плащаницы вторую ткань из тех, что Жоффруа де Шарни приобрел в Венеции. Это полотно было лучше качеством и с более сложной фактурой, нежели предыдущее. Такой способ плетения узлов в эпоху Христа был неизвестен, но герцог посчитал, что эта деталь не имеет значения, – на его взгляд, второе полотно выглядело и лучше, и правдоподобнее первого. К тому же неудача в первой попытке позволила художнику набраться опыта и научила лучше чувствовать отобранные для работы материалы. Теперь приходилось иметь дело с деревянными досками, а не с человеческим телом, и это давало сразу несколько преимуществ: во-первых, работа на плоскости позволяла избежать слияния в одном изображении фаса и двух профилей; кроме того, теперь не возникало проблем с различной плотностью элементов, из которых состоит человеческое тело, – плоти, костей и волос; по дереву рука художника скользила равномерно, и работать над бородой было не сложнее, чем, например, над скулами. С другой стороны, Морис Кассель усовершенствовал и свою технику. Он пользовался теми же красителями, но теперь, желая усилить эффект воздушности и наложить на полотно как можно меньше краски, он проделал следующее: пропитал ткань водой, чтобы она как можно плотнее слилась с формой барельефа, дождался, пока она полностью просохнет, а затем, следуя технике frottis, обмакнул тряпочку в смесь окиси железа с мельчайшими долями киновари, мышьякового желтого, ультрамариновой сини, азурита и древесного угля; все это было скреплено клейкой студенистой массой, приготовленной особо. В результате фигура на плащанице вышла в точности такой, как и ожидалось: было в ней и странное жизнеподобие, и объем – следствие точного соблюдения пропорций; с другой стороны, эта фигура была окутана неясным свечением, не имевшим аналога в реальности: там, где должны были пролегать тени, был свет, и наоборот. Выступающие фрагменты оказались окружены участками пустоты. Именно этот необычный эффект перевернутой светотени придавал всему изображению оттенок таинственности, наводивший на мысль о явлении сверхъестественном, как если бы нечто вроде божественной молнии – в тот момент, когда Спаситель воскресал к жизни, – оставило свой несмываемый след на ткани, само по себе, чудесным образом. Что касается пятен крови на местах стигматов, то, как и в первую свою попытку, Морис Кассель написал их кисточкой, смешав коричневый, красный и багряный цвета.

Когда художник закончил свою работу, он расстелил полотнище во всю ширь и убедился, что две фигуры – вид спереди и вид со спины – соединяются сверху, над головой. Наконец чудо свершилось.

6

Труа, 1349 год

Для Жоффруа де Шарни Священная Плащаница Господа Нашего Иисуса Христа была подлинным чудом. Он безупречно справился с задачей, возложенной на него Богом. Теперь оставалось лишь построить церковь, в которой будет храниться самая почитаемая святыня – и не только для христианского мира: теперь все народы должны будут склониться перед очевидным доказательством Христова Воскресения. Итак, герцог попросил формальную аудиенцию у архиепископа города Труа, чтобы показать ему Священную Плащаницу и наконец-то получить благословение на постройку церкви в ее честь. Анри де Пуатье, которому уже смертельно надоели визиты герцога, отказал ему в аудиенции, однако дворянин проявил редкостную настойчивость и в конце концов, чтобы раз и навсегда избавиться от этой докуки, епископ согласился его принять.

Жоффруа де Шарни явился на аудиенцию в сопровождении почетного эскорта двух офицеров и даже нотариуса – словно речь шла о визите государя для заключения мирного договора. Во главе процессии шествовали двое мужчин в пурпурных облачениях, они несли сундук, внутри которого лежала свернутая реликвия. Анри де Пуатье нисколько не заробел, как того бы хотелось герцогу, – наоборот, увидев подобную демонстрацию силы, он чуть было не объявил встречу законченной еще до ее начала И он был совсем уж не расположен терпеть у себя во дворце присутствие нотариуса, как будто бы его слова предстояло оценивать человеку чужому и, мало того, состоящему на службе у его посетителя. Анри де Пуатье, изобразив на своем лице бесконечное терпение, постановил, что аудиенция состоится только в том случае, если герцог отправит всю эту компанию расфуфыренных шутов обратно. Жоффруа де Шарни был вынужден входить в епископский дворец без всякого сопровождения и в одиночку тащить увесистый сундук, в котором хранилось его сокровище.

Когда они оказались наедине, герцог не стал сразу открывать сундук, но, желая возбудить в его преосвященстве любопытство и заинтересованность, вытащил из складок одежды маленькую Библию и принялся зачитывать те фрагменты Евангелий, в которых рассказывалось, как Иосиф из Аримафеи обернул саваном тело Иисуса. Однако епископ, разумеется знавший Писание наизусть, попросил герцога немедленно приступить к сути дела.

– Я вернул человечеству Священную Плащаницу Господа Нашего Иисуса Христа, – без дальнейших предисловий возвестил Жоффруа де Шарни дрожащим от волнения голосом.

Епископ был ошеломлен. Он раздумывал, стоит ли вышвырнуть своего собеседника из дворца силой или же позволить ему продолжать, чтобы определить, насколько далеко тот способен зайти. Герцог пустился в долгие разглагольствования, давая понять, что добыл плащаницу якобы во время своего пребывания в Святой Земле, где находился в составе войска тамплиеров; он говорил, пока совершенно не погряз в море бессвязных слов и идей, и в конце концов решился открыть сундук.

Анри де Пуатье изумленно взирал, как герцог расстилает Священную Плащаницу на широком полу дворцовой залы. Жоффруа де Шарни разглядел удивление, отразившееся на лице епископа, когда он увидел перед собой изображение Христа, запечатленное в тот самый момент, когда происходило Его Воскресение. Священник ходил по периметру полотна, стараясь не упустить ни одной детали. Он почти что решился дара речи.

– Поразительно, – прошептал епископ себе под нос.

И тогда герцог решил, что наступил подходящий момент, чтобы получить от Анри де Пуатье письменное разрешение на постройку церкви, куда могли бы стекаться для поклонения святыне пилигримы со всего света. Дворянин протянул епископу документ на подпись. Однако священник, как оказалось, еще не закончил свою мысль.

Поразительно… – процедил Анри де Пуатье сквозь зубы и наконец-то добавил: – Это самое грандиозное мошенничество, которое только видели мои глаза.

Не успели отзвучать эти слова, а епископ уже командовал своей страже немедленно вышвырнуть мошенника из дворца, а самому герцогу он поклялся выяснить обстоятельства подлога вплоть до мельчайших деталей.

– Этим дело не кончится, – бормотал герцог, волоча вниз по улице сундук со Священной Плащаницей, – этим дело не кончится.

7

Авиньон, Франция, 1349 год

Жоффруа де Шарни, сопровождаемый своей хромотой, своим безумием, своей супругой и своей Священной Плащаницей, достиг папской резиденции в Авиньоне. В отличие от того, как было в Риме, этот новый папский город не мог похвастаться ни царственным величием, ни мистическим духом, исходившим от краеугольного камня апостола Петра. Атмосфера в Авиньоне была скорее бюрократической, нежели духовной, и в воздухе можно было распознать даже аромат денег. И чем дальше продвигались путешественники по улицам этого города, тем яснее понимали, почему его называют Городом греха. Жена Жоффруа де Шарни, Жанна де Вержи, пришла в восторг; она пыталась убедить супруга, что все эти обстоятельства, бесспорно, играют ему на руку. Однако рассудок герцога уже значительно помутился: он пребывал в убеждении, что то самое полотнище, которое он собственноручно купил в Венеции, когда-то действительно покрывало тело Христа. Как бы то ни было, герцог искренне недоумевал, почему же ему сразу не пришло в голову встретиться с Папой, Климентом Шестым. Его Святейшество незамедлительно удостоил его аудиенции и пришел в восторг от Священной Плащаницы. Папа был настолько вдохновлен, что попросил герцога поскорее спрятать реликвию, дабы не подвергать ее опасности; потом они уселись и заговорили о делах. Идея строительства в Лирее соборной церкви, в которой будет выставлена Плащаница, показалась понтифику великолепной. Все это как нельзя лучше отвечало благородной цели сбора налогов. Предложение Жоффруа де Шарни показалось Папе настолько заманчивым, что он не просто выдал разрешение на постройку церкви, но и помог в получении кредита, чтобы герцог незамедлительно приступал к работам. В какие-то десять минут Папа Клемент Шестой собственной персоной обеспечил герцогу все, в чем жалкий епископ Анри де Пуатье отказывал ему в течение многих лет. Как только условия сделки были оговорены, Его Святейшество поднялся и наскоро простился с Жоффруа де Шарни – после того как последний распростерся на полу и попытался облобызать стопы верховного понтифика.

Радость герцога, шагавшего по улицам Авиньона, не знала пределов. Он только боялся, что вся эта встреча была лишь блаженным сном и что с минуты на минуту он проснется.

8

Лирей, 1353 год

Четыре года спустя строительство соборной церкви было завершено. Ей дали имя Святой Марии Лирейской, но все ее знали под названием часовни Священной Плащаницы. Жоффруа де Шарни распорядился возвести храм прямо над останками Кристины и Аурелио. Разумеется, он затеял это не из желания увековечить их память, а потому, что таким образом герцог получал гарантию, что мертвые тела, укрытые тоннами кирпича, никогда не будут обнаружены. Вопреки своей воле герцог воздвиг над их могилами величественный крест – тот, что венчал шпиль колокольни. Это была часовня простых очертаний, стоявшая посреди полей, поднимавшаяся над пахотными землями. На каждой из шести сторон центрального нефа находилось по узкому окну, так что часовню наполнял неяркий свет, слегка зеленоватый из-за окружавшей ее зелени полей. Двускатная крыша из красной черепицы завершала этот пасторально-буколический ансамбль. Однако изнутри церковь выглядела строго и величественно в соответствии со значительностью реликвии, которая в ней хранилась. На изготовление обоих ретабло[31]31
  Заалтарный образ больших размеров.


[Закрыть] получил заказ сам Морис Кассель; любопытно, что оба они были выполнены в форме барельефов. Первое представляло сцену распятия, а на втором был запечатлен момент, когда тело Иисуса оборачивают плащаницей. Или, возможно, то было тело Аурелио. И действительно, сходство между Христом на ретабло и на плащанице было поразительное. В самом приметном месте церкви, над алтарем, помещалась Священная Плащаница Господа Нашего Иисуса Христа, вертикально свисавшая с потолка, точно штандарт. Для открытия прихода теперь не оставалось никаких препятствий. Как и было задумано, в роли священника должен был выступить сам Жоффруа де Шарни, желавший иметь возможность контролировать свое предприятие. И все-таки, когда все уже было подготовлено, исполнение главного желания герцога снова пришлось отсрочить из-за неожиданного обстоятельства: возобновились военные действия с Англией.

Пуатье, Франция, 1356 год

Жоффруа де Шарни опасался худшего: если англичане доберутся до Труа и, следовательно, возьмут под контроль и Лирей, его бесценное сокровище будет похищено – так же как много веков назад произошло с полотном из Эдессы при появлении мусульман. Герцог не собирался сидеть сложа руки в ожидании. Он снова снарядил в поход маленький отряд и выступил под начало короля Иоанна Второго, чтобы воспрепятствовать продвижению врага. Встав во главе своего победоносного войска, прославившегося взятием Вильявисьосы Астурийской, герцог присоединился к французской армии и прибыл в Пуатье. Однако британские войска ничуть не напоминали горстку мужчин и женщин, по большей части безоружных и необученных монахов и послушниц, населявших замок Велайо. 19 сентября 1356 года разразилось кровавое сражение при Пуатье. Герцог, привыкший к легким победам над беззащитным противником, впервые узнал, что такое война. Неожиданно для себя столкнувшись с натиском свирепого врага, он ясно понял, что все его героическое ратное прошлое – это сплошная ложь, в которую он и сам в конце концов поверил. Оказавшись на поле боя и видя, как его солдаты гибнут один за другим, словно мухи – точно так же сами они когда-то яростно уничтожали беспомощных сподвижников Аурелио и Кристины, – герцог решил бежать. Но было поздно: копье пронзило его грудь прежде, чем рыцарь успел повернуть коня в сторону, противоположную от неприятеля. Жоффруа де Шарни испустил дух тотчас же, без страданий – такой милости он ни за что бы не предоставил ни Аурелио, ни собственной дочери.