Текст книги "Над снегами"

Автор книги: Фабио Фарих

Соавторы: Игорь Даксергоф
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

СБОРКА САМОЛЕТОВ

Еще не все части, и вещи были доставлены на берег, как мы уже приступили к сборке самолетов. Нам нельзя было ждать. Каждый лишний час, проведенный нами в бухте Провидения, означал уменьшение шансов на благополучный полет к «Ставрополю». Дни сокращались с умопомрачительной быстротой. Времени для полетов становилось все меньше и меньше. У нас, как я говорил, не было оборудования для ночных полетов, и в совершенно незнакомой для нас местности мы могли лететь только при дневном свете, а дневного света становилось все меньше. Даже теперь, если бы мы вылетели рано на рассвете, сейчас же после разгрузки «Литке», мы часть пути все равно должны были бы идти в темноте и наугад. А с каждым днем темная часть пути увеличивалась на десятки километров. Конечно это был риск, но выхода у нас не было. Мы не могли, считаясь с машинами и с собой, оставлять покинутыми людей, так ждущих нашего прилета. Сознание этого долга все время подстегивало и нас, и вею команду «Литке» к работе. В других условиях, если бы не было такой тяжелой ответственности перед товарищами за каждый свой шаг, мы никогда бы не смогли в такой короткий срок даже и нормальных культурных условиях собрать свои машины.

Мороз доходил до 30°. Дул резкий ветер. Даже в теплых фуфайках и толстых меховых одеждах стоять на месте но было никакой возможности. На месте впрочем никто и не стоял. Мы прыгали, крутили, тянули, завинчивали…

Вся свободная часть команды «Литке» принимала деятельное участие в сборке. Работали не за страх, а за совесть. Все нужные части и инструменты подавались с такой быстротой, что приходилось даже удивляться: не успеешь подумать, что тебе нужен ключ, как он уже появлялся у тебя в руке. Все тяжелые части, как например крылья и стабилизатор, требующие больших усилий, чтобы их поднять и водворить на место, схватывались десятками рук, с дружными криками поднимались и держались на воздухе столько, сколько нужно было для того, чтобы их укрепить и затянуть все гайки. Наши птицы оперялись со сказочной быстротой. У куцего, кургузого фюзеляжа быстро выросло хвостовое оперение, потом сразу одно крыло, после другое. Внизу под грудью появились громадные лапы – лыжи.

НАШ ШТАБ

В эти дни наша база была похожа на боевой штаб. Здесь решался и взвешивался каждый этап нашей работы и каждый шаг нашей экспедиции. В комнате, заваленной вещами, на освобожденном от оружия и всевозможных частей столе вырабатывались планы и отдавались приказы по линии фронта.

Так же как и в штабе, войдя в комнату, можно было увидеть склонившихся над картой людей. Было все похоже на боевую обстановку. И курьеры, отправляющиеся на аэродром и на «Литке», и вся напряженная атмосфера перед нашим первым полетом, как перед первой схваткой с неприятелем. Единственно, что отличало нас от настоящего фронта, – это тот неприятель, с которым нам надо было бороться. Мы должны были победить стихию, черную ночь, и громадное расстояние, которое отделяло нас от затертого льдами «Ставрополя».

В комнате был такой ералаш, как будто бы штормом, который свирепствовал эти дни в море, наши вещи и все имущество раскидало и расшвыряло по всем комнатам, койкам и столам. Груды меховых одежд, чемоданов, баулов, всевозможные свертки и ящики, целый арсенал разнокалиберного оружия и патронов, банки с консервами, торбаза, унты и меховые собачьи чулки – все это валялось где попало и как попало. Передвигаться до дому можно было только с большой осторожностью, ежеминутно рискуя что-нибудь свалить или раздавить. Мы не могли приводить комнату в порядок. Ни у кого, даже у кинооператора, не было ни минуты свободной, чтобы тратить ее на уборку дома. Все свободные силы были заняты исключительно помощью нам в сборке и подготовке машин к полету. Единственно, кто был относительно свободным, – это толпящиеся круглые сутки в большой бывшей у нас вместо столовой комнате и смотрящие на все с нескрываемым изумлением чукчи. Да и то назвать их свободными было нельзя, потому что то одного, то другого приходилось отправлять, со всевозможными поручениями то на аэродром, то на «Литке».

Весь хаос, царивший у нас на базе, освещался ослепительным белым светом громадной кероснно-калильной лампы, такой, какие обычно висят на провинциальных вокзалах. Было светло, как днем, но внутренний вид комнаты от этого ничуть не выгадывал.

Мы спали и ходили одетые в полушубки и меховые куртки. Несмотря на все старания Галышева, бывшего у нас заведующим отопительной частью», температура ни разу не поднималась выше 5°. Почти каждую минуту от входящих и выходящих наружу людей в комнату врывалось целое облако пара, от которого спирт на висящем на стене-термометре медленно опускался к нулю.

ПЛАН НАСТУПЛЕНИЯ

Кругом стола, возвышающегося как остров среди моря, накиданных как попало меховых одежд и всевозможных свертков, сгруппировались матросы с «Литке», корреспонденты и не покидающие нас ни на минуту чукчи. Зa столом над картой сидим мы. Мы, т. е. все наше летное звено. У всех нас усталый, изможденный вид. Только что закончилась сборка самолетов. Работа в открытом поле при морозе в 30° дает себя чувствовать. Руки и ноги ноют, глаза слипаются. Разложенная перед глазами карта то сливается в одно сплошное пятно, то внезапно приближается к глазам так, что резко выступают на ней мельчайшие линии и изгибы. Все находящееся перед глазами кажется, каким-то странным, но не удивляющим сном. Агеенко с лицом, измазанным машинным маслом, Галышев со своей черной бородой и профилем горца, Слепнев, Кириленко, матросы, чукчи, все сидящие и стоящие кругом видны в каком-то тумане. Шум хлопающей двери, жалобное гуденье за окном ветра и разговоры стоящих сзади доносятся словно откуда-то издалека. Я знаю сознанием, что сейчас решающая минута нашей экспедиции, что сейчас авиационный совет, на котором мы должны окончательно решить маршрут и порядок наших полетов, но усталость и бессонные ночи окутывают меня крепкой паутиной. С трудом, тараща глаза, я вижу, что я не один: все работавшие по сборке самолетов находятся в таком же состоянии. Вот например матрос Каунин, помогавший на моем самолете, почти засыпает стоя. Закрывая глаза, он начинает медленно клониться на Агеенко, потом, потеряв равновесие, резко дергается и, виновато улыбаясь, оглядывается по сторонам. Да, сейчас бы поспать… Только полчасика…

Я слышу, как сзади меня говорят о погоде. Для нас погода – это вопрос жизни и благополучного полета. Будет хорошая – мы завтра летим. Будет шторм или туман – мы будем сидеть и ждать.

Я слышу, как кто-то сзади меня спрашивает чукчу:

– Ну как по-твоему, Анчо… какая завтра?..

Некоторое время чукча молчит, очевидно взвешивая в уме одному ему известные приметы, потом слышится его успокаивающий ответ:

– Хорошая будет… Ветер с моря сильный, сильный будет…

Мы все смотрим на бедного чукчу недоброжелательно, как будто бы от него зависело преподнести нам хорошую или плохую погоду. Чукча совсем не ожидал такого оборота дела. Смутясь, он что-то хочет сказать, но, ничего не выдавив из себя, прячется за спины своих товарищей.

Все снова возвращаются в карте. Я также наклоняюсь и слежу за кончиком карандаша, которым Слепнев водит по высоким хребтам и снежным пустыням. Слепнев продолжает:

– Агеенко, как решили, забросим на Колюченскую губу, там нам придется сделать промежуточную базу для посадки самолетов. Значит, окончательно, идем так: мыс Ногликан – озеро Жигун, затем крест Беляка или могила Анкилонов– мыс Ванкарем… Во время полета самолеты все время держатся в поле зрения друг друга. В случае вынужденной посадки одного садится другой… Оружие, запасные части и продовольствие распределяются поровну… Так, ребята? Возражений нет?

У нас ни у кого нет возражений.

Слепнев несколько секунд смотрит на нас, потом на чукчей. Чукчи тоже очевидно согласны с мнением начальника. Они одобрительно кивают головами.

Остановив свой карандаш на Северном мысу, там, где большим крестом обозначена стоянка «Ставрополя», Слепнев добавил:

– Пассажиры будут вывозиться в порядке, намеченном на судне: сначала тяжело больные, потом женщины и дети. Машины должны быть готовы к рассвету…

Все смотрят на нас, механиков, с выражением, которое яснее слов говорит: «Ребята, не подкачай!» Мы с Эренпрейсом глядим друг на друга. У нас мысль одна: «Рассвет не за горами, на аэродром надо сейчас же». А где-то далеко шевелится мысль, которую я сейчас же стараюсь прогнать: «Хватит ли сил?»

НОЧЬ ПЕРЕД ПОЛЕТОМ

Все статьи, подразделы и параграфы устава обращения с моторами, параграфы, которые с такой пунктуальностью исполняются всеми механиками в нормальных условиях, за полярным кругом отодвигаются на задний план. Жестокий климат Севера и боевые условия, когда в твоем распоряжении есть только бортовая сумка с инструментами и сознание необходимости вылета через несколько часов, создали свои жесткие правила. Вы можете или пускать мотор так, как приказывает вам Север, или же можете спокойно сидеть сложа руки, ничего не делать и не иметь никакого шанса подняться и улететь.

Один из параграфов устава гласит: «В целях пожарной безопасности не подходить к самолету с зажженной папиросой ближе чем на пятьдесят метров». Как часто мы вспоминали этот пункт! Что бы сказала пожарная охрана какого-нибудь центрального аэродрома, если бы видела, как мы: пускаем в ход наши двигатели! Я убежден, что от одного только вида, как мы согреваем мотор, у пожарных поднялись бы волосы дыбом, и нас с места в карьер отправили бы на гауптвахту или в сумасшедший дом.

Арктика в корне изменила наше отношение к пункту о пожарной безопасности. Смешно говорить, что можно согреть и запустить мотор при температуре 30–40° ниже нуля, не подходя к нему «в целях безопасности» даже с папиросой ближе чем на пятьдесят метров.

В ту ночь перед первым полетом наш аэродром представлял удивительное зрелище.

Освещенные фонарями, факелами и банками с пылающим бензином самолеты, собаки и закутанные в меха люди производили странное, нереальное впечатление. Большой прожектор с далеко стоящего в бухте «Литке» с трудом пробивает тьму ночи, окрашивая желтым цветом крылья машин, разбросанные вещи и испещренный следами и темными масляными пятнами снег. На всем освещенном пространстве то тут, то там валялись неприбранные после сборки машин веревки, брезент, запасные части и темные! цилиндры бочек из-под горючего. Резкий ветер с моря задувал фонари, и наши уродливые тени, выплясывая какой-то дикий танец, прыгали по земле, по горам накиданных, вещей, взлетели на светлый дюралий самолетов и уплывали в чернильную темноту ночи. Из нас, готовивших машины! к полету, никто не стоял на месте. До рассвета оставалось всего два-три часа, а наши моторы еще молчали… Несмотря на усталость, которая охватывала всех нас, мы работали так, как вряд ли смогли бы работать в нормальных условиях. Нас всех подстегивала мысль, что мы должны вылететь на рассвете. Мы все, начиная с летчиков и кончая коком на «Литке», отлично сознавали, что весь успех нашей экспедиции сейчас зависел только от наших полетов и именно от того, сможем ли мы вылететь завтра на рассвете. На носу была полярная ночь, когда о полетах нe могло быть речи. Мы старались не говорить об этом, но мысль, что на нас форсированным маршем надвигается тьма, неотступно преследовала каждого из нас. И мы спешили, спешили, спешили…

Северный ветер обжигал паши лица и пробирался за шиворот под меха и толстую шерстяную фуфайку. Надетые одна на другую толстые одежды, казалось, не спасали от жестокого холода, но зато связывали все наши движения и мешали работать. От прикосновения к металлическим частям, в которых на нашем самолете но было недостатка, кожа на руках моментально примерзала, словно приклеивалась. Приходилось сейчас же их растирать снегом и прятать в мех, чтобы через минуту вытащить снова.

В нашей работе, так же как и в сборке самолета, усиленно помогали матросы с «Литке». К сожалению тут их рвение и готовность к работе не могли принести нам такой же пользы, как при сборке машин. Они не знали мотора и не могли оказать помощи мотористу. Зато техническую помощь в виде подачи нам инструментов, связи со стоящей сбоку машиной Эренпрейса и крепких выражений, которых мы не жалели по адресу негостеприимного Севера, команда «Литке» оказывала во – всю.

Больше двух часов ревели под картером мотора две паялъные лампы, прежде чем с его блока и труб начал стаивать иней и он постепенно стал принимать свой нормальный черный цвет. За это время я успел проверить управление, элероны, регулирующийся стабилизатор, приборы… Осмотрел и подтянул все гайки и болты. Дюйм за дюймом тщательно прощупал весь бензопровод. обмотанный, для утепления асбестовым шнуром. Кажется, не осталось ни одной детали, которой бы мы «не обнюхали». Придраться нельзя было ни к чему. Но ведь никогда нельзя сказать, в каком ниппеле или шплинте спрятался случай, из-за которого мы могли преспокойно не вылететь или еще хуже—где-нибудь сесть.

Связь с базой, где осталось большинство наших вещей и «комсостав», поддерживал неутомимый каюр Дьячков. Ни, он, ни его собаки не знали в эту ночь отдыха. Почти не задерживаясь ни у нас, ни в относительно теплой с горящими печами базе, он ездил без устали взад и вперед. Расстояние до базы в полтора километра он покрывал в течение каких-нибудь десяти минут, каждый раз привозил нам что-нибудь необходимое: то заботливо завернутую горячую пищу, то запасные части или инструменты. Собакам словно передалась наша лихорадочная спешка. Они прыгали, рвались и всячески старались показать свою готовность сейчас же мчаться обратно. Едва Дьячков успевал вытащить длинный шест, к которому они были привязаны, как они резко срывались о места, едва не опрокидывая саней, делали крутой поворот и моментально тонули во мраке. Их лай и покрикивание каюра через минуту уже слышались совсем издалека.

Резкий ветер с моря не ослабевал. По мере возможности мы старались поворачиваться к нему спиной или работать с наветренной стороны, но наши маневры блестящих результатов не давали. Когда холод чересчур охватывал нас, так что руки и ноги переставали слушаться, мы, хлопая себя по бедрам, прыгали кругом пылающего костра, как танцующие индейцы.

Спину и ноги нестерпимо ломило, глаза от бессонницы и ветра распалились и горели. В голове путались мысли. Я знал, что если отошел бы и сел в снег, то больше бы уже не поднялся. Большим усилием воли мне приходилось отгонять сон. «Мотор должен пойти. Осталось еще немного. В воздухе отдохнешь и отоспишься»…

Я видел, что и Агеенко и те, кто нам помогали, находились в таком же состоянии, но никто не жаловался и не стремился отойти от машины поближе к костру.

Я не знаю, сколько долгих и томительных часов прошло, прежде чем мы могли начать пробу мотора. Если бы тогда мне сказали, что прошли сутки или неделя, я не удивился бы.

Я до сих пор отчетливо помню напряженное выражение лиц матросов, стоявших полукругом перед самолетом, в то время когда я пробовал запустить мотор. В них была и надежда и сомнение: «А вдруг не возьмет…»

Несколько раз Агеенко поворачивал винт, насасывая смесь, несколько раз я кричал «контакт» и бешено крутил ручку пускового магнетто – мотор дал только одну вспышку.

Мороз не позволил продолжать пробу. Агеенко открыл в радиаторе кран а стал спускать воду, я же выбрался из кабины и снова полез к мотору. Ни мы, ни подошедшие вновь моряки не сказали друг другу ни слова. Небо за горами немного посветлело. Это было начало рассвета.

Почти одновременно с нашей неудачей, словно откуда-то прорвавшись, заработал мотор Эренпрейса. В его бешеном реве мы все почувствовали какой-то упрек, что в молчаливом соревновании наша бригада отстала.

Через час, когда на востоке появилась розовая заря и когда мы были уже в таком состоянии, что нам стало безразлично все на свете, наш мотор был пущен. Я долго и внимательно вслушивался в его рев. Мотор работал великолепно. Вместо радостных слов я только сказал Агеенко:

– Кончили, брат… Собирай инструменты.

ВЫЛЕТ

Минут через пятнадцать-двадцать на аэродром прибыл Слепнев, кинооператор и капитан Дублицкий.

Было почти светло. В серой мгле уж можно было различить темный силуэт стоящего в бухте «Литке», на котором только что погас прожектор, посветлевший самолет Эренпрейса, вещи, раскиданные чуть ли не по всему долю, и приближающиеся уже по проторенной дороге нарты Дьячкова.

Яснее выступили громады окружавших нас гор.

Мороз едал лишь немного – было до 23° ниже нуля. Северный ветер не прекращался, до зато было ясно, и день обещал быть приличным. С погодой, казалось, все обстояло благополучно.

Укладка в кабины вещей, продовольствия, оружия и почты для «Ставрополя» заняла довольно много времени. Было уже совсем светло, когда последним залез в кабину нашего самолета моторист Агеенко.

Прибывший на аэродром кинооператор старался превзойти самого себя. С тяжелым аппаратом на плече, он забегал то справа, то слева, нацеливался то на нас, то на провожающих и всячески старался угодить под работавший винт.

Слепнев удобнее уселся в пилотском кресле, застегнул, ремень и попробовал ручку штурвала.

Можно давать?

Давай!

Самолет дрогнул и медленно двинулся к старту.

Вот и конец поля. Сейчас пойдем на взлет. Повернув машину, Слепнев дает газ. Вздымая тучи снега, мы несемся к ущелью между гор. Ледяной ветер, захлестывая за козырек, проникает под неплотно надетые очки. Поправляя их руками, я успел заметить, как сбоку от нас промелькнули стоящие группой чукчи, команда «Литке» и руливший к старту самолет Галышева Ветер сильнее забил в козырек, и сиденье словно плотней прижалось к моему телу – это значит, что мы уже оторвались от земли. Стрелка альтиметра неуклонно поднимается вверх. 100, 150, 200, 300 метров. Круто наклонив машину, мы пошли на круг.

Внизу, под нами, маленькими лилипутами чернели фигурки людей, сгруппировавшихся около юнкерса и махавших нам руками. Словно уносимые течением, сбоку от нас проплыла наша база, и стоящий на якоре, как игрушечный кораблик из военно-морской игры, «Литке». Было совсем уже светло, и наш самолет покрылся румянцем от все более разгоравшейся за горами зари.

На третьем кругу мы видели, как наш второй самолет пополз по аэродрому, и когда он прошел его край, мы поняли, что он тоже поднялся. Слепнев махнул своей тяжелой меховой рукавицей в сторону гор. В последний раз выглянув из-за козырька, я посмотрел на оставшихся внизу и на уже набиравший высоту самолет Галышева, и мы взяли отмеченный нами по карте курс.

Кругом нас громоздились занесенные снегом величественные горы. Вот справа между ними уже открылся кусок открытого моря. В воздухе стало болтать. «Болтанка» была настолько сильной, что, не успев на земле пристегнуться, я, пока укреплял на груди ремень, держался чуть ли не зубами, чтобы только не вылететь из кабины.

Минут через десять после нашего взлета я обернулся, назад. Второго самолета нигде не было видно. Неужели я не ошибся?.. Я толкаю Слепнева локтем и показываю назад. Он также долго ищет глазами во всех направлениях и наконец поворачивает машину.

Галышева нет нигде. Что случилось? Неужели вынужденная посадка и сломана машина?

Вот наконец я аэродром. Внизу, распластав крылья, недвижимо стоит юнкерс, черными точками со всех сторон его окружают люди. Что-то случилось…

Как решили раньше, мы одни не могли идти к «Ставрополю» и также не могли покинуть товарищей, которым, может быть, была нужна наша помощь. Но сейчас же сесть– это было выше наших сил. Наш самолет стал набирать высоту.

Мы походили туда и сюда, дошли до мыса Чаплина, осмотрели береговые льды и только через 1 час 15 минут решили сесть.

Около самолета «СССР-182» все так же толпились люди. Капот над его мотором был откинут, и в его недрах копались Эренпрейс и Бочарников.

Мы вылезли из кабины и подошли к машине. Слепнев, стараясь говорить спокойно и как бы между прочим, спросил Галышева:

– Как, ребятки, мотор сдал?

Некоторое время все молчали. Потом Эренпрейс, круто обернувшись, отрубил.

Сгорел.

Ну что же… Будем – менять…

О моторе больше не было произнесено ни слова.

СЕЛОВЕК НЕ ПТИСА…

Как передать то чувство, которое охватило меня после нашего первого полета? Здесь было всего достаточно: была и дикая злость на нелепый случай, и стыд за посрамление нашей летной чести, и возмущение всего моего спортивного закала. Не говоря уже о тяжелых последствиях и о том, что дело шло не о спорте, а о затерянных во льдах людях, у меня было точно такое же чувство, как несколько лет тому назад, когда на мотогонках Москва – Ленинград я сидел всего в нескольких километрах от финиша с гвоздем в покрышке и смотрел, как мимо меня одна за другой проходили давно обставленные машины.

Мне было стыдно смотреть в глаза и матросам с «Литке», этим славным ребятам, которые с исключительной деликатностью старались не говорить и даже не показывать вида, что случилось несчастье, и даже чукчам, которые, если и не сознавали всей тяжести последствий, то во всяком случае отлично понимали, что летчики потерпели неудачу. Я сам слышал, как один из них говорил, многозначительно кивая головой:

– Селовек не птиса, та полетела бы…

Я думаю, что у всех нас были приблизительно одинаковые чувства и мысли. Менять мотор—это значили надолго и накрепко засесть в бухте Провидения. Сменить мотор при наличии высоких ферм блоков, всевозможных технических средств и большом количестве специалистов-мотористов занимает два-три дня. В наших же условиях, при отсутствии хотя бы деревянных козел и даже подходящего для них материала, эта процедура делалась неимоверно сложной и почти невозможной. Запасный мотор был на «Литке». Бухта была вся покрыта тонкой коркой молодого льда. Перетаскивать по нему двигатель, весящий около тридцати пудов, означало рисковать последним шансом возможности нашего полета.

Казалось, что все препятствия, какие только можно было выдумать, надвинулись на нас несокрушимой стеной, о которую разбивались все наши попытки. Единственное, что еще не удавалось сломить Северу, – это упорство людей…

На экстренном совещании, созванном в базе, капитан Дубицкий сказал:

– Мы не сложим рук перед неудачей. Все, кроме самой смены мотора, экипаж сделает. Завтра же мотор будет на базе, и не позже чем к утру будут стоять козлы. Необходимый материал найдем, даже если бы его пришлось отрывать от корпуса «Литке»…

Слова Дубицкого дали нам новые силы и надежды. Мы почувствовали, что не все еще потеряно. Эренпрейс, как хозяин мотора, выражая нашу общую мысль, ответил:

– Сделаем все, что будет в наших силах. Если погода позволит, мотор будет сменен в четыре дня…

Бухта Провидения похожа на горное озеро. Со всех сторон ее окружают высочайшие хребты и снежные сопки. Выход из нее не шире четверти километра. Это даже не выход, а вернее только щель, через которую должен проходить ледорез, для того чтобы попасть в открытое море.

Казалось, все природные условии, за то, чтобы в бухте было относительно спокойно, на деле же у нас тормозилось именно из-за того, что никогда нельзя было сказать, что будет со спокойной бухтой хотя бы через два часа. Когда в мире бушевал шторм, тяжелые волны ходили до всей ее поверхности, швыряя на берег и сталкивая друг с другое большие ледяные глыбы. Волны и лед прерывали связь с нашей базой и с «Литке». После того как прекращался шторм, бухта вся очищалась ото льда, и связь с берегом можно было налаживать лодкой и плотами. Это время длилось недолго. Если погода была тихая, то через несколько часов бухта ужи покрывалась ледяной кашей и начинала замерзать. В это время лодки и катер надо было снова поднимать на борт и ждать того момента, когда молодой лед настолько окрепнет, что по нему можно будет хотя бы с риском провалиться, но все же передвигаться. Следует добавить, что молодой лед благодаря ледяной каше никогда не представлял собой ровной плоскости. Его поверхность была всегда покрыта буграми, неровностями и какими-то кочками, так что передвижение по нему даже с пустыми нартами достаточно изматывало и собак и людей.

На следующий день после нашей попытки вылететь на север, бухта находилась в своей третьей стадии, т. е. была покрыта молодым, неокрепнувшим льдом со множеством трещин и прогалин. Связь с «Литке» прекратилась. Даже привычные чукчи не рисковали добраться до ледореза, а говорить о том, чтобы доставить на берег находящийся на «Литке» запасный двигатель, никому не приходило и в голову. Все зависело от той погоды, которая должна была быть в ближайшие сутки. Предсказания нашего метеоролога Бубнова и чукчей не предвещали ничего хорошего. Чукчи мрачно смотрели на небо и только сплевывали. К довершению всех удовольствий в этот день бухта окуталась густым белесым туманом, который скрыл от «Литке» провиденское селение. При такой видимости любой смельчак, вышедший на лед, мог, не заметив, спокойно нырнуть в прогалину. Приходилось сидеть у моря и ждать погоды.

Несмотря на то, что связь «Литке» с берегом прекратилась и не было надежды, что погода в ближайшее время улучшится, на ледорезе подняли из трюма двигатель, и судовые плотники из толстых бревен лихорадочно готовили козлы. К вечеру это сооружение, напоминающее виселицу, было готово.

На следующий день казалось, что счастье нам улыбнулось. За ночь туман рассеялся, и утром стояла тихая морозная погода. Ледяной покров на бухте окреп, и многочисленные полыньи затянуло крепким молодым льдом. Перетаскивать огромную тяжесть, которую представлял мотор, по такому льду было долом более чем рискованным, но в нашем положении выбора не было. После короткого совещания, на котором были взвешены все обстоятельства и громадный риск перевозки, мы все же решили волочить мотор по льду.

Общими усилиями пассажиров и команды мотор был спущен с борта и погружен на специально сделанные плотниками салазки. Человек тридцать, осторожно ступая но льду, взялись за длинный канат и, стараясь стоять как можно дальше друг от друга, чтобы не сосредоточивать тяжести в одном месте под дружную «Дубинушку» медленно тронули салазки с места.

Снежный покров, покрывающий бухту, местами превратился в твердый наст, по которому можно было спокойно идти; местами же тянувший мотор по колено проваливался в снег, не зная, что встретит нога – лед или воду. Иногда. когда обессиленные люди останавливались, чтобы перевести дыхание, в минутной тишине слышался предательский треск: тогда все снова схватывали канат и, надрываясь, тащили дальше.

Во время перетаскивания двигателя команда пережила не мало жутких и неприятных минут. Когда наконец мотор был вытащен на берег, все люди, несмотря на холод и сгустившиеся сумерки, тут же сели на снег и долгое время молчали, стараясь отдышаться и немного успокоиться.