Текст книги "Шестая жена короля Генриха VIII"

Автор книги: Ф. Мюльбах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

И с торжественным выражением лица она проследовала к креслу, в которое и опустилась, словно королева, дающая аудиенцию своему вассалу.

Бедное невинное дитя! Она хотела в бессознательном смущении спрятаться за свое величие, словно за щит, который должен был прикрыть собой ее девичий страх и стыдливость!

Но Сеймур отгадал все это, и его холодное, гордое сердце возмутилось тем, что этот ребенок старается обойти его. Он захотел принизить принцессу, заставить ее склониться пред ним и молить его любви, словно милости. Поэтому он глубоко поклонился ей и почтительно сказал:

– Ваше высочество! Я действительно неоднократно просил вас об аудиенции, но вы так долго отказывали мне в такой милости, что я в конце концов потерял всякую надежду получить ее и заставил свои желания замереть, а сердце – умолкнуть. Поэтому теперь, когда мне удалось одержать верх над своими страданиями, не пытайтесь снова разбудить их. Пусть будет мертво мое сердце и безмолвны мои уста. Вы хотели этого, и я подчинился вашему желанию. Так прощайте же, принцесса, и да потекут ваши дни счастливее и веселее, чем у бедного Томаса Сеймура.

Он еще раз глубоко поклонился Елизавете и медленно направился к двери. Он уже открыл ее и хотел скрыться, как принцесса вдруг положила руку на его плечо и резким движением втащила обратно в комнату.

– Вы хотите уйти? – дрожащим голосом, задыхаясь, спросила она. – Вы хотите оставить меня и, быть может, посмеиваясь, отправиться к герцогине Ричмонд, вашей возлюбленной, чтобы с ироническим смехом рассказать ей, как принцесса Елизавета согласилась прийти к вам на свидание и вы высмеяли ее?

– Герцогиня Ричмонд вовсе не моя возлюбленная! – строго возразил граф.

– Нет, не возлюбленная, но она должна скоро стать вашей супругой!

– Она никогда не будет моей женой.

– А почему?

– Потому что я не люблю ее, принцесса!

Луч радости сверкнул на бледном, возбужденном лице Елизаветы.

– Почему вы называете меня принцессой? – спросила она.

– Потому что вы явились сюда как принцесса, согласившаяся дать аудиенцию своему бедному слуге! Ах, значило бы очень злоупотреблять вашей милостью, если бы я стал дольше затягивать эту аудиенцию. Поэтому я удаляюсь, принцесса!

Он снова подошел к двери. Но Елизавета бросилась за ним и, схватив его за плечи, резко втолкнула обратно. Ее глаза метали молнии, губы дрожали, вся ее фигура дышала страстным пламенем. Теперь она была истинной дочерью своего отца, безрассудной и страстной в бешенстве, неукротимой в дикой ярости.

– Ты не смеешь уйти, – пробормотала она сквозь крепко стиснутые зубы. – Я не хочу, чтобы ты уходил! Я не хочу, чтобы ты продолжал стоять предо мной с этим холодным, улыбающимся лицом! Брани меня, делай мне самые жестокие упреки за то, что я долго издевалась над тобой, прокляни меня, если можешь, – я все готова снести, только не это насмешливое спокойствие! Оно убивает меня, оно вонзается в мое сердце, словно кинжал! Ведь ты сам видишь, что у меня нет больше сил сопротивляться тебе; ты сам видишь, что я люблю тебя. Да, я люблю тебя с восхищением и отчаянием, с радостью и ужасом! Я люблю тебя, как своего ангела и демона; я сержу тебя потому, что ты сломил гордость моего сердца; я проклинаю тебя, потому что ты сделал меня своей полной рабой, а в следующий момент я падаю на колена и молю Бога, чтобы Он спас меня от такого непростительного легкомыслия по отношению к тебе! Говорю тебе, я люблю тебя, но не так, как все эти мягкосердечные, нежные женщины, а с бешенством и отчаянием, с ревностью и злобой. Я люблю тебя так же, как мой отец любил Анну Болейн, которую он в ненависти своей любви и в жестоком бешенстве ревности отправил на эшафот, так как ему сказали, будто она ему неверна. О, если бы у меня была власть, я поступила бы так же, как отец; я убила бы тебя, если бы ты осмелился перестать любить меня. Ну, а теперь, Томас Сеймур, теперь скажи, хватит ли у тебя храбрости бросить меня?

Она была очаровательна, охваченная пламенем страсти, она была молода, в полном расцвете, а Сеймур был честолюбив!

В его глазах Елизавета была не только красивой, очаровательной девушкой, которую он любил; больше того: она была дочерью короля Генриха Восьмого, английской принцессой, быть может, даже наследницей престола. Правда, отец лишил ее наследства, объявив парламентским актом, что она недостойна престолонаследования. Но настроения Генриха быстро сменяли друг друга, и отверженная принцесса могла когда‑нибудь стать королевой.

Об этом граф подумал, глядя на Елизавету, стоявшую против него столь обаятельной в своей юной, пламенной страсти. Об этом подумал он, когда заключил ее в свои объятья и запечатлел горячий поцелуй на ее губах.

– Нет, я не уйду! – зашептал он. – Я никогда больше не отойду от тебя, если ты сама не захочешь, чтобы я ушел. Я – твой раб, твой вассал и никогда не хочу быть чем‑нибудь иным. Пусть меня предадут, пусть твой отец накажет меня, как преступника, я все‑таки буду ликовать от счастья, потому что Елизавета любит меня, потому что я буду умирать за Елизавету!

– Ты не должен умереть! – воскликнула принцесса, тесно прижимаясь к нему. – Ты должен жить, жить около меня, гордый, великий и счастливый. Ты должен быть моим господином и повелителем, и, если я когда‑нибудь стану королевой – а я сердцем чувствую, что буду ею, – тогда Томас Сеймур станет английским королем.

– Да, в тиши и в тайне твоих покоев я, быть может, и стану им! – ответил граф со вздохом. – Но в глазах всего света я так и останусь твоим слугой; разве только в лучшем случае меня назовут твоим фаворитом…

– Никогда, никогда! Клянусь тебе! Разве я не сказала тебе, что люблю тебя?

– Ах, любовь женщин изменчива! Кто знает, через сколько времени будет бедный Томас Сеймур растоптан твоими ногами, когда корона украсит твое чело!

Елизавета посмотрела на него с отчаянием и воскликнула:

– Разве это может быть? Разве возможно, чтобы человек способен был забыть, отказаться от того, что он когда‑то любил?

– Ты спрашиваешь, Елизавета? Разве у твоего отца не шестая жена теперь?

– Это – правда! – сказала принцесса, печально склоняя голову на грудь, а затем, после короткой паузы, сказала: – Но я вовсе не буду походить в этом на своего отца. Я вечно буду любить тебя! А чтобы ты имел поруку в моей верности, я прошу тебя взять меня в жены!

Сеймур удивленно и вопросительно посмотрел на ее возбужденное, пылающее лицо. Он не понимал Елизаветы.

Она же страстно продолжала:

– Да, ты должен стать моим господином и супругом! Пойдем, возлюбленный мой, пойдем! Я не затем позвала тебя, чтобы ты играл позорную роль тайного любовника принцессы. Я позвала тебя для того, чтобы ты стал моим супругом. Я хочу, чтобы нас обоих соединили неразрывные узы, разорвать которые не могли бы ни воля, ни гнев отца, а разве только одна смерть. Я хочу дать тебе доказательство моей любви и беззаветной преданности, и ты должен познать всю искренность моей любви. Пойдем, возлюбленный мой, чтобы я могла вскоре приветствовать тебя как моего супруга!

Сеймур изумленно посмотрел на нее.

– Куда ты хочешь повести меня? – спросил он.

– В домашнюю часовню! – простодушно ответила Елизавета. – Я написала Кранмеру, чтобы с восходом дня он ждал меня там. Так поспешим же скорее!

– Кранмер? Ты написала архиепископу? – в отчаянии воскликнул Сеймур. – Как, что ты говоришь? Кранмер ждет нас в часовне?

– Да, разумеется, он ждет нас, раз я написала ему, чтобы он пришел!

– А зачем он? Что ты от него хочешь?

Елизавета удивленно посмотрела на графа и переспросила:

– Что я хочу от него? Да чтобы он повенчал нас!

Граф отскочил назад, словно пораженный ударом.

– И это ты ему тоже написала? – с ужасом спросил он.

– Конечно же нет, – ответила Елизавета с очаровательным детским смехом. – Ведь я знаю, что бумаге опасно доверять такие тайны. Я только написала Кранмеру, чтобы он явился в полном облачении, так как я должна исповедаться ему в страшной тайне.

– Да благословен будет Бог! Не все еще погибло! – вздохнул Сеймур.

– Ну, что же? Я не понимаю тебя! – сказала принцесса. – Ты не протягиваешь мне руки? Ты не торопишься идти со мной в часовню?

– Скажи мне, заклинаю тебя, скажи мне только одно, – воскликнул Сеймур, – говорила ли ты когда‑нибудь архиепископу о твоей, то есть – о нашей любви? Проронила ли ты в его присутствии хоть звук из того, что обуревает наши сердца?

Она глубоко покраснела под его пристальным взглядом и шепнула:

– Не брани меня, Сеймур, но мое сердце слабо и трусливо, и, сколько раз я ни пыталась выполнить эту священную обязанность и чистосердечно исповедаться архиепископу во всем, я так и не могла сделать это! Слова замирали у меня на устах, словно невидимая сила сковывала мой язык!

– Значит, Кранмер ничего не знает?

– Нет, Сеймур, он еще ничего не знает! Но теперь он должен все узнать! Теперь мы подойдем к нему и скажем ему, что мы любим друг друга. Мы умолим и упросим его благословить наш союз и соединить наши руки!

– Невозможно! – воскликнул Сеймур. – Этого никогда не может быть!

– Как? Что ты говоришь? – с удивлением спросила Елизавета.

– Я говорю, что Кранмер никогда не совершит этого! Ведь было бы глупостью и преступлением исполнить твою просьбу. Я говорю, что ты никогда не можешь стать моей женой!

Принцесса широко открытыми глазами посмотрела на него, а затем спросила:

– Разве ты не говорил мне, что любишь меня? Разве я не поклялась тебе, что люблю тебя? Так разве мы не должны повенчаться, чтобы освятить союз наших сердец?

Под взглядом ее невинных, чистых глаз Сеймур покраснел и потупился. Принцесса не поняла, что он покраснел от стыда, и так как он молчал, то она подумала, что он побежден.

– Пойдем же, – сказала она, – пойдем, Кранмер ждет нас! Сеймур снова поднял свой взор и в ужасе посмотрел на нее.

– Да разве ты не видишь, – сказал он, – что все это просто сон, которому никогда не суждено стать действительностью? Разве ты не чувствуешь, что эта прекрасная фантазия твоего благородного и великодушного сердца никогда не осуществится? Как? Да разве ты не знаешь своего отца, разве ты не знаешь, что он уничтожит нас обоих, если мы решимся так надругаться над его отцовским и королевским авторитетом? Твое происхождение не спасло бы тебя от разрушительной силы его ярости, потому что ты сама знаешь, насколько непреклонен и беспощаден он в гневе; и голос крови не так громко звучит в нем, чтобы заглушить рев бешенства. Бедная детка! Ты‑то уже испытала это! Вспомни только, с какой жестокостью он выместил на тебе предполагаемую вину матери, как его злоба на жену обрушилась на тебя – ее и его дочь! Вспомни, что он отказал дофину Франции в твоей руке, но не ради твоего счастья, а потому, что ты якобы не достойна такого высокого положения. И после таких доказательств его жестокой ненависти ты хочешь решиться кинуть ему в лицо подобное дерзкое оскорбление? заставить его признать подданного, слугу своим сыном?

– Но ведь этот слуга является братом английской королевы! – застенчиво сказала Елизавета. – Мой отец слишком любил Джэйн Сеймур, чтобы не простить ее брату!

– Ах, ты не знаешь своего отца! У него нет памяти, а если и есть, то только для мести за оскорбление или провинности, но никак не для награды за любовь и преданность. Король Генрих был бы способен приговорить к смерти дочь Анны Болейн и отправить на эшафот или в застенок братьев Екатерины Говард, потому что обе эти королевы когда‑то причинили страдание его сердцу. Но он не простит мне самого малейшего проступка несмотря на то, что я являюсь братом королевы, которая до конца своих дней верно и нежно любила его. Но я говорю не о себе. Я – солдат и достаточно часто смотрел прямо в глаза смерти, чтобы испугаться ее теперь. Я говорю о тебе, Елизавета! Ты не должна погибнуть таким образом. Твоя благородная головка не должна лечь на плаху; ей предназначено носить королевскую корону. Тебя ожидает более возвышенное счастье, чем любовь; тебе суждены слава и власть! Я не смею лишать тебя такой гордой будущности. Принцесса Елизавета, как бы заброшена и осмеяна ни была она теперь, все‑таки может стать когда‑нибудь английской королевой, графиня же Сеймур – никогда; она сама лишает себя прав на престолонаследие! Так следуй же своему высокому предназначению. Граф Сеймур отступает пред троном!

– Это значит – вы отталкиваете меня? – спросила Елизавета, гневно топнув ногой. – Это значит, что для гордого графа Сеймура отверженная королевская дочь кажется недостойной его графской короны? Значит, вы не любите меня!

– Нет, это значит, что я люблю тебя больше самого себя, лучше и чище, чем мог бы любить тебя какой‑либо другой мужчина, – горячо произнес Сеймур. – И эта любовь так велика, что она заставляет замолкнуть во мне весь эгоизм и честолюбие и не позволяет думать о чем‑либо, кроме твоей будущности!

– Ах! – печально вздохнула Елизавета. – Если бы ты действительно любил меня, ты не стал бы рассуждать, не видел бы везде опасности и не испугался бы смерти. Ты не мог бы ни о чем думать и рассуждать, кроме как о своей любви!

– Именно потому, что я думаю только о любви, я не могу не думать о тебе, – ответил Сеймур. – Я думаю, что ты должна быть великой, могущественной и лучезарной и что на пути к этому я должен протянуть тебе руку опоры. Я думаю о том, что в будущем моей королеве может понадобиться полководец, который обеспечит ей победу, и что этим полководцем мог бы быть я. Если же ты достигнешь этой цели, если ты станешь королевой, тогда ты будешь иметь достаточную власть, чтобы превратить подданного в своего супруга; тогда в твоей власти будет сделать меня самым гордым, самым счастливым и достойным зависти человеком. Так протяни же мне руку тогда, и я возблагодарю и восхвалю Бога за то, что Он так награждает меня; и всю мою жизнь я положу на то, чтобы дать тебе все счастье, на которое ты имеешь столько права!

– А до того времени? – печально спросила принцесса.

– До того времени мы должны терпеть и любить друг друга! – воскликнул граф, нежно привлекая ее в свои объятия.

Она мягко отстранила его и спросила:

– Будешь ли ты мне верен до того времени?

– Я останусь верным тебе до самой смерти!

– Мне говорили, что ты женишься на герцогине Ричмонд, чтобы положить этим конец старинной ненависти Говардов и Сеймуров.

Томас Сеймур нахмурил лоб, и его лицо стало мрачным.

– Поверь мне, эта ненависть непобедима, – сказал он, – и уничтожить ее не смогли бы никакие брачные узы. Это – старинное наследие нашего рода, и я твердо решил не отказываться от него. Я так же не женюсь на герцогине Ричмонд, как Генри Говард не женится на моей сестре, графине Шрисбюри.

– Поклянись мне в этом! Поклянись, что ты говоришь правду и что эта гордая, кокетливая герцогиня никогда не будет твоей женой! Поклянись мне в этом всем, что тебе свято!

– Клянусь тебе в этом моей любовью! – торжественно воскликнул Томас Сеймур.

– Теперь у меня по крайней мере хоть одной заботой будет меньше! – вздохнула Елизавета. – Тогда мне не к чему быть ревнивой. Но не правда ли, мы будем часто видеться? Мы оба будем свято хранить тайну этой башни и после дней лишений и огорчений будем проводить здесь ночи, полные блаженных радостей и сладких восторгов? Но почему ты улыбаешься, Сеймур?

– Я улыбаюсь потому, что ты чиста и невинна, как ангел, – сказал он, почтительно целуя руку принцессы. – Я улыбаюсь потому, что ты – благородный, дивный ребенок, которому надо поклоняться и которого следует обоготворять подобно языческой богине Весте! Да, моя дорогая, любимая детка! Мы, как ты сказала, будем проводить здесь ночи, полные блаженной радости, и пусть я буду отвержен и проклят, если окажусь когда‑нибудь способным обмануть то высокое и невинное доверие, которым ты даришь меня, и смутить твою ангельскую чистоту!

– Ах, мы будем очень счастливы, Сеймур! – улыбаясь сказала Елизавета. – Только одного не хватает мне: подруги, которой я могла бы рассказать о своем счастье и с которой я могла бы поговорить о тебе. О, мне часто кажется, что любовь, которую я должна постоянно скрывать, постоянно затаивать в себе, когда‑нибудь разорвет мне грудь, что эта тайна с силой проложит себе путь на волю и подобно урагану облетит весь мир! Сеймур, мне не хватает доверенной моего счастья и любви!

– Берегись найти себе таковую! – с испугом воскликнул граф. – Тайна, которую знают трое, перестает быть тайной, и когда‑нибудь твоя поверенная предаст нас!

– Ну нет, я знаю такую женщину, которая не способна на это, такую, которая достаточно любит меня, чтобы так же свято хранить мою тайну, как я сама; женщину, которая могла бы стать более чем поверенной, а даже и охранительницей нашей любви. О, поверь мне, если бы мы могли привлечь ее на свою сторону, тогда наше будущее наверное стало бы счастливым и благословенным, и мы очень легко могли бы получить согласие короля на наш брак.

– Кто же эта женщина?

– Королева!

– Королева? – воскликнул Томас Сеймур с таким ужасом, что Елизавета задрожала. – Королева – твоя поверенная? Но ведь это невозможно! Это значило бы окончательно погубить нас! Несчастный ребенок! Берегись хотя бы одним словом, одним звуком выдать свои отношения ко мне; берегись хотя бы самым легким намеком обнаружить, что Томас Сеймур не безразличен тебе! Гнев королевы раздавит и тебя, и меня!

– А почему ты это думаешь? – мрачно спросила Елизавета. – Почему ты думаешь, что Екатерина должна разразиться гневом, когда узнает, что граф Сеймур любит меня? Или она – та, которую ты любишь, и потому‑то ты не решаешься признаться ей, что и мне ты тоже клялся в любви? О, теперь я все вижу, все понимаю! Ты любишь королеву, и только ее одну! Поэтому‑то ты и не хочешь идти в часовню, поэтому‑то ты и клянешься, что не женишься на герцогине Ричмонд, поэтому‑то – о, мое предчувствие никогда меня не обманывает! – и пустился сегодня на эту бешеную скачку в Эппингский лес! Ах, лошадь королевы должна была непременно взбеситься и понести, чтобы господин обер‑шталмейстер мог последовать за своей повелительницей в самую чащу леса и там заблудиться! Да, да, все это так!… Ну, так слушай! – продолжала она с мечущими молнии глазами и повелительно поднимая руку кверху. – Теперь я скажу тебе: берегись! Берегись, Сеймур, выдать свою тайну хотя бы единым словом или единым звуком, потому что и тебя тоже раздавит это слово! Да, я чувствую, что я – истинная дочь своего отца: я чувствую это по той ревности и бешенству, которые вздымаются во мне! Берегись, Сеймур, потому что я отправлюсь к королю и выдам тебя ему, чтобы голова предателя скатилась на эшафот с плеч!

Елизавета была вне себя. Сжав в кулаки руки, она с угрожающим лицом заходила по комнате взад и вперед. Слезы набегали на ее глаза, но она встряхивала головой, и они, подобно жемчужинам, сбрызгивались прочь. Страстная и неукротимая натура отца сказалась в принцессе, и его кровь бешеным валом заходила по ее жилам.

Но Томас Сеймур уже овладел собой и снова пришел в обычное спокойное состояние. Он подошел к принцессе и, несмотря на ее сопротивление, схватил ее в свои мощные объятия.

– Дурочка! – сказал он ей среди поцелуев. – Милая, дорогая дурочка, как ты прекрасна в гневе и как я люблю тебя! Любовь вызывает ревность, и поэтому я не жалуюсь, хотя ты со мной очень жестока и несправедлива. Королева слишком холодна и горда, чтобы мужчина дерзнул любить ее. Ах, только подумать об этом – уже преступление против ее добродетели и порядочности, а ведь она не заслужила того, чтобы мы стали ругать и позорить ее. Она была первой, кто справедливо отнесся к тебе, а по отношению ко мне она всегда была милостивой повелительницей.

– Это – правда, – пробормотала Елизавета, сильно пристыженная, – по отношению ко мне королева всегда была верным другом и матерью, и ей я обязана своим настоящим положением при дворе. – Затем, помолчав немного, она, смеясь и протягивая графу Сеймуру руку, сказала: – Ты прав, было бы преступлением подозревать ее, и я – просто дурочка. Забудь это, Сеймур, забудь мою вздорную и детскую ярость, я же обещаю тебе за это, что никому, даже самой королеве не выдам нашей с тобой тайны.

– Клянешься ты мне в этом?

– Клянусь тебе, как клянусь еще в том, что никогда больше не буду ревновать тебя!

– Тогда ты будешь справедлива и к королеве, и к самой себе, – произнес граф смеясь и снова привлек ее в свои объятия.

Но Елизавета нежно отстранила его, сказав:

– Теперь я должна идти. Уже занимается заря, и архиепископ ждет меня в часовне. Я буду исповедоваться ему.

– Как? Ты все‑таки выдашь ему тайну нашей любви? – воскликнул граф.

– О, – с чарующей улыбкой ответила принцесса, – это – тайна между нами и Богом; только Ему Одному мы могли бы исповедоваться в ней, потому что только Он Один мог бы дать нам отпущение. Прощай, Сеймур, прощай и думай обо мне, пока мы снова увидимся! Ах, когда мы снова увидимся?

– Когда настанет такая же ночь, как сегодня, возлюбленная моя! Когда не будет луны на небе!

– О, в таком случае я могу только пожелать, чтобы фазы луны сменялись каждую неделю! – сказала Елизавета с очаровательной невинностью ребенка. – Прощай, Сеймур, нам пора расстаться.

Она прижалась к высокой фигуре графа, словно лиана, обвивающая ствол столетнего дуба. Затем они расстались. Принцесса тихонько и незаметно скользнула в свои комнаты, а оттуда – в придворную часовню, а граф спустился по винтовой лестнице, которая вела к потайной калитке.

Он вернулся в свой дом не замеченный никем. Даже его камердинер, спавший в прихожей, не заметил, как граф тихонько на цыпочках проскользнул мимо него и пробрался к себе в спальню.

Но глаза Сеймура не сомкнулись сном в эту ночь, так как его душа была неспокойна и полна самых диких мук. Он был недоволен сам собой и обвинял себя в измене и предательстве, но затем снова пытался в гордом высокомерии оправдать себя и заставить замолчать совесть, осуждавшую его за нарушение обетов верности.

– Я люблю ее, и только ее одну! – сказал он самому себе. – Екатерине принадлежит мое сердце и моя душа, и ей готов я пожертвовать всей своей жизнью. Да, я люблю ее! Я поклялся ей сегодня в этом, и она моя на вечные времена!

«Ну, а Елизавете? – допрашивала совесть. – Разве ей ты тоже не клялся в любви и верности?»

– Нет! – ответил граф. – Я только принимал ее клятвы, я не отвечал ей на них такими же обещаниями, а когда я клялся ей, что не женюсь на герцогине Ричмонд, когда клялся в этом своей любовью, то думал только о Екатерине, об этой гордой, прекрасной, очаровательной, девственной и пышной женщине, а совсем не об этой юной, неопытной, дикой девчонке, лишенной очарования маленькой принцессе!

«Но эта принцесса может со временем стать королевой!» – шептало ему честолюбие.

– Ну, это очень сомнительно! – ответил Сеймур сам себе. – А вот что Екатерина станет регентшей, это наверное, и если я буду ее супругом, то сам стану регентом Англии.

В этом‑то и заключался секрет его двойной игры. У Томаса Сеймура была только одна цель, одно стремление: стать могущественнее и больше, чем все высшие чины английской знати, стать первым человеком в стране. Чтобы добиться этого, он не отступил бы ни пред каким средством, ни пред каким предательством и преступлением. Подобно последователям Лойолы, он в оправдание своих поступков говорил себе, что цель оправдывает средства. Поэтому теперь каждое средство казалось ему хорошим, если могло способствовать достижению его цели.

Он был твердо убежден, что пламенно любит королеву, и в лучшие моменты жизни души на самом деле любил ее. Он исключительно зависел от настроения момента. Сын настоящей минуты, он с быстротой молнии менял симпатии и желания и всегда представлял собою только то, что ему внушала эта минута.

Поэтому, находясь около королевы, Сеймур не лгал в своих клятвах вечно любить ее. Он и на самом деле любил ее, и любил тем более горячо, что эта любовь была в согласии с его честолюбием. Он обоготворял королеву, так как она была тем средством, которое могло привести его к цели!

Да, он любил королеву, но его гордое, честолюбивое сердце не могло быть настолько объято одной любовью, чтобы там не оказалось места для второй, при условии, чтобы эта вторая любовь могла представить ему счастливый шанс для осуществления намеченных им целей.

Такой шанс могла дать Сеймуру любовь Елизаветы. И если королева наверное станет когда‑нибудь регентшей Англии, то Елизавета могла, быть может, стать английской королевой. Конечно, сейчас все это не выходило за границы возможностей, но можно было приложить все свои усилия, чтобы возможность стала действительностью.

К тому же, это прелестное, пылкое дитя любило его, а Томас

Сеймур был сам слишком молод, чтобы отказаться от этой любви.

– Мужчине не годится жить одной только любовью, – сказал он сам себе, еще раз вспоминая все события этой ночи. – Он должен стремиться к более высоким целям и не имеет права пренебрегать даже малейшим средством, способствующим осуществлению их. К тому же мое сердце достаточно поместительно, чтобы его хватило на двойную любовь. Я люблю обеих прекрасных женщин, предлагающих мне корону. Пусть же сама судьба решает, которой из двух должен я принадлежать!

XII

ГЕНРИ ГОВАРД, ГРАФ СЭРРЕЙ

Большой придворный праздник, которого ждали так долго, был наконец определенно назначен. Рыцари и лорды готовились к турниру, поэты и ученые – к поэтическому соревнованию. Рыцари должны были сражаться в честь своих дам, поэты должны были воспеть их в своих поэмах, а Джон Гейвуд – представить ряд веселых фарсов.

Даже величайшие ученые должны были принять участие в этом празднестве, так как король лично пригласил своего бывшего учителя греческого языка, великого ученого Крука, пожаловать в Лондон из Кембриджа, где он был в то время профессором университета; этот Крук оказал ученому миру Германии и Англии неоценимую услугу, пробудив упавший было интерес к греческой поэзии.

Король собирался разыграть пред изумленным двором вместе с Круком несколько сцен из Софокла, и хотя при дворе не было никого, кто понимал бы греческий язык, все без сомнения обязаны были прийти в восхищение как от гармонической музыки греческого языка, так и от поразительной учености короля.

Везде шли приготовления, везде отдавали распоряжения, заботились о туалете и духа, и тела.

И Генри Говард, граф Сэррей, занимался своим туалетом; это значит, что он удалился в свой кабинет, где погрузился в отделку своих сонетов, которые собирался прочитать сегодня в присутствии двора и в которых он восхищался красотой и грацией прекрасной Джеральдины.

С листом бумаги в руках он лежал на бархатной оттоманке, стоявшей пред его письменным столом.

Если бы леди Джейн Дуглас видела его теперь, то ее переполнило бы мучительное восхищение при виде того, как, откинув голову на спинку, он мечтательно закатил к небу свои большие голубые глаза и тихо шептал стихи. Он весь ушел в сладкие воспоминания, он думал о блаженных восторженных часах, пережитых им за несколько часов до этого с его Джеральдиной, и, вспоминая об этом, готов был молиться ей, повторяя про себя клятвы вечной любви, ненарушимой верности.

Мечтательная душа Говарда была переполнена сладким томленьем, и он чувствовал себя совершенно опьяненным тем волшебным счастьем, которым подарила его Джеральдина.

Наконец‑то она стала его!

После долгих, мучительных борений, после горького самоотречения и грустного уныния, счастье наконец‑то взошло и для него! И то, о чем он даже не смел мечтать прежде, вдруг стало действительностью! Екатерина любила его, она сказала ему, подкрепляя свои слова самыми священными клятвами, что станет со временем его женой пред Богом и людьми.

Но когда же настанет этот день, когда же он сможет представить ее свету как свою супругу? Когда, наконец, она освободится от невыносимой тяжести королевской короны, когда свалятся с нее золотые цепи, приковывающие ее к тираническому, кровожадному мужу, жестокому и надменному королю? Когда же Екатерина перестанет быть королевой и превратится в графиню Сэррей?

Странно! Когда Говард спросил себя об этом, его охватила дрожь, и непонятный страх пробудился в душе. Ему казалось, словно какой‑то голос зашептал ему на ухо:

«Ты никогда не доживешь до этого дня! Как ни стар король, а он переживет тебя! Будь готов к смерти, потому что смерть уже стережет тебя!»

Уже не в первый раз слышал он этот голос и каждый раз он повторял одни и те же слова. Часто бывало, что Говард во сне вдруг чувствовал резкую боль на шее, и в это время ему представлялся эшафот, на который с глухим стуком скатывалась его собственная голова.

Генри Сэррей был суеверен, как истинный поэт, так как поэтам дано ощущать таинственную связь между видимым и невидимым мирами и верить, что человека окружают невидимые существа и сверхъестественные силы, которые защищают его или толкают на погибель. Бывали часы, когда он верил в правдивость своих снов, не сомневаясь в неизбежности мрачной и страшной участи, предсказываемой ими.

Прежде он не обращал особенного внимания на все это, но с тех пор, как полюбил Екатерину, как она стала принадлежать ему, он уже не хотел умирать; теперь, когда жизнь открыла пред ним самые дивные восторги, самые опьяняющие радости, он уже не хотел легко расставаться с нею; теперь смерть уже пугала его. Поэтому он стал очень осторожным и вдумчивым и, зная подозрительный, дикий, ревнивый характер короля, всеми силами старался избежать всего того, что могло бы раздразнить его, разбудить королевскую гиену от сна.

Ему казалось, будто король с особенной ненавистью относился к нему и всему его семейству, будто король никогда не в силах забыть, что та жена, которую он любил больше всех и которая глубже всего оскорбила его, происходила из рода Сэррей. В каждом взгляде, в каждом слове короля Генри Сэррей чувствовал внутреннее раздражение и понимал, что Генрих ждет только удобного момента, чтобы схватить и умертвить его.

Поэтому Говард все время держался настороже. Ведь теперь, когда Джеральдина любила его, его жизнь принадлежала не ему одному; она любила его и, следовательно, имела на него права, так что он должен был беречь себя для нее.

Поэтому он молчал в ответе на все обиды и издевательства короля; он даже принял без всякого недовольства и ворчания приказ короля, отозвавший его от командования армией, сражавшейся с Францией, и назначивший на его место лорда Гертфорда, графа Сэдлея. Он тихо и без возмущения вернулся в свой дворец и, не имея больше возможности быть солдатом и полководцем, снова стал ученым и поэтом.

Дом Сэррея снова стал сборным пунктом для всех ученых и писателей Англии, и он всегда был готов с истинно княжеской щедростью прийти на помощь гонимому и подавленному таланту, дать убежище в своем доме преследуемому ученому. Это он спас от голодной смерти ученого Фокса, поселив его у себя дома; Гораций Юний давно уже был его постоянным врачом, а столь прославившийся позднее поэт Черчьярд служил у него пажом.