Текст книги "Обще-житие (сборник)"

Автор книги: Евгения Павловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Ты краще хахаля свого, дармоеда-Тольку для сэбэ оставь. Ты ж його прокармливаешь, одягаешь-раздягаешь, та шось толку нема. Рожу нажрав, як макитру… От його в ту школу и виддай – може, там разуму набэреться.

– Ты моей жизни не касайся! А Лорка, как ни крути, дочь мне! Я рожала! Тебе, значит, все – и Павел твой толстозадый, и дом, и Лорку, гляди-ка, от матери родной оттянула! А мне – шиш в карман? Анатолием попрекаешь! Я его, как родного, жалею – в детдоме вырос, в жизни койки своей не было, прислониться не к кому.

– Та ото ж я бачу, що ты на койку така щира! И приткнуться до тэплого места даешь сироте усатой.

Аж побагровело в глазах у Маруси – как слепая, не помня себя, плеснула остатки горячего борща в лицо сестре, клочья капусты на перманенте повисли, щеки в красных ручьях. Опомнилась, схватила полотенце, давай вытирать.

– Марьяша, Марьяночка, прости меня, прости дуру несчастную! Черт попутал! Ведь ты одна-единая у меня, родная кровь! Помнишь, как ты меня обнимала, когда мы мамочку, царство ей небесное, схоронили? Помнишь маму, Марьяшенька, ласочка моя, сестричка родная, единственная? Не хотела я, не хотела! Прости! Жизнь моя проклятущая под руку толкнула! Ты подумай, как мне жить одной-то!

Заревели обе, обнявшись, да и Лорочка, дуреха маленькая, видать, что-то сердчишком почуяла. Обеих по коленкам гладит и зайца тряпичного сует – утешает. Тут сестры уж совсем белугами взвыли. Утешительницу угнали с зайцем спать, чтобы не мешала, и всю ночь так легко, так сладко проплакали, словно в раю. А наутро Марьяна собрала Лорку наскоро – ив свою Полтавщину, еле попрощалась сквозь зубы. Будто и не было той ночи. А может, как раз и потому.

Зато у Софки с отъездом Марьяны наступало облегчение, поскольку ее волосы за время Марьяниного гостевания служили чем-то вроде охотничьих угодий. Каждый приезд при виде ее кос Марьяна впадала в спортивный азарт. Предстояло браконьерство с подкупом. Софа отлавливалась в кухне.

– Давай, девонька, пошукаю у голови!

– Не на-а-адо, тетя Марьяша! Не хочу.

– Ну тришкы, ягодка моя, капелюшечку. Зараз я тебе про лешего расскажу, вин у нас у левади по ночам филином ухает, дивчат пугае.

– Тетя Марьяша, леший очень злой?

– Когда как. Ну, ставай на коленки, а голову-то мнэ сюда ложь.

– Да нет там у меня ничего. Правда-правда!

– Говоры-говоры! От побачимо. Як же нема? Нэ можэ того буты. Зараз побачим… Шось знайду хочь одну малэсэньку… Не крутысь. Лешак-то знаешь он какой? У-у-у! Бородища у його зелэна, аж до зэмли, а ногы як у гусака, червони. Нэ идэ, а шкандыбае. В ночь на вэрбу зализэ и пид луною загорае… Аде вин живэ? Живэ вин знаешь дэ?.. Дывись, что ж цэ такэ, ничого нэма, аж ниякого интэрэсу шукаты. Эх, Софка-Софка, ниякого з тэбэ толку!

– Отпусти, тетя Марьяша! Я пойду! Мне в уборную надо! И пить хочу… А где живет леший? Он детей ест?

Обещания тети Нюси слопать сладкого Осика убеждали Софку в реальности такого оборота дела. Да и сказки про Бабу Ягу тоже надежно подтверждали, что дети являются желанным продуктом питания… Софкина голова для предотвращения побега схватывалась тисками железных колен охотницы.

– Та пострывай чуток, доню, ластивка моя! Одну хвылиночку. Живэ, сказано ж було, у левади. Забыла? Та нэ вэртись ты, як вьюн! Може, повезэ, та спиймаю когось… Ну шо за дила! Даже гнидок нэма! Як що косы долги, то повынно буты. Зараз-зараз…

Холодный нож щекотно разделял волосы на пряди, голова из колен никак не выдергивалась, и противно пахло. Но иначе не узнать, ест все же леший детей или нет? У кого еще спросишь-то?

Охота обычно прерывалась растяпистой Софкиной мамой, у нее уж обязательно либо лук горел, либо молоко убегало, и она заполошно выскакивала на запах, громко выкрикивая причину своего экстренного появления: «Ой, батюшки, сгорело!» или «Ой-ой, убежало!»…

В то лето Лора, с фибровым чемоданом буйноцветных оборчатых крепдешиновых платьев и стопкой потрепанных школьных учебников, приехала в город к своей тете Марусе одна, впервые в жизни без Марьяны. Поступать. Лора была предназначена для почетной роли быть первой в семье обладательницей диплома о высшем образовании. Не сказать, чтобы в ее груди бушевала неутолимая жажда знаний, но по полтавским меркам она имела статус девушки из хорошей семьи. К тому же добавлялось Марьянино тщеславное желание доказать и показать беспутной Маруське. Институт выбирали недолго – нехай будет сельскохозяйственный, там хоть худому не научат. Да и само слово «хозяйственный» убеждало в солидности, надежности и пристойности, в отличие от подозрительно и непонятно звучащего «университет».

Головоломные физика и химия (какой вражина их придумал?!), грубый неродной русский язык, марьяжные притязания малолетнего Осика, городские чадные запахи, уличная толчея, строгие тетеньки в приемной комиссии (на них и глянуть-то боязно), какие-то анкеты (сроду их не видывала) напрочь лишили Лору сна. Ее нетренированная душа дымилась от перегрева, от сверхзвуковых перегрузок. Домой бы!

И тут Маруся сказала.

К вечеру Лора исчезла.

Маруся ввалилась в Розину комнату и, размазывая слезы с помадой по распаренным щекам, бухнулась на диван, причитая как-то уж совсем по-деревенски:

– Ой, да чего ж я, дурища старая, неумная натворила да понаделала! Типун на язык мой поганый! Лорочка, цветочек аленький, красота моя ненаглядная! Да за что ж ты меня казнишь эдак-то! Ой, матерь божья, вина моя непрощеная! Да вернись же ты, Лоронька, голубь белая, вернись, доченька родимая! Роза, где искать? Куда бежать-то, Роза?! Не молчи! Как грех-то замаливать? В милицию, что ли? Или куда?

Игнорируя поток риторических и прямых вопросов, Роза помчалась на угол в автомат звонить в милицию.

– Загуляла, гражданочка, ваша девушка, – весело утешил ее милицейский тенорок, – поищите-ка получше у кавалеров!

– Да что вы такое говорите! Какие кавалеры, господи! У нее и знакомых-то здесь никого нет!

– Кавалер – простое дело, всегда найдется, – обнадежили в трубке. – Вот тут недавно тоже одна дамочка…

– Вы искать должны, а не про кавалеров тут рассуждать! Это ваша, между прочим, работа! Зарплату за нее получаете!

– Хамить будете, гражданка – разговор с вами другой будет. Как ваше фамилие-имя-отчество?

Фамилию свою Роза Шнейдерман назвать разумно поостереглась и, сказав шепотом очень нехорошее слово, бросила трубку и помчалась прочесывать окрестности, приставая к прохожим, не видали ли девушку с косой, чем провоцировала на грубые простонародные шутки.

Лора нашлась быстро, фантазия у нее была провинциальная, небогатая, да и города не знала. Сидела вся зашмырганная в скверике на соседней улице, прикрывая лицо от жаждущего приятного знакомства солдатика засаленной физикой Перышкина. Приведенная Розой с уговорами и утешениями домой, Лора замолчала намертво. Молчала в позе сидящей раскрашенной египетской статуи сутки, те самые решающие, когда нужно было сдавать физику, первый вступительный экзамен. Несколько утешало то, что аппетит у девушки отнюдь не пропал, и она, так же молча, приготовила и с трагическим лицом сжевала два бутерброда с котлетами, ватрушку и малосольный огурец.

Маруся неустанно плакала и сморкалась на синем исповедальном диване у Розы. Влюбленный Осик в тщетных надеждах изнывал у закрытой двери Марусиной комнаты, горестно взывая: «Рола! Рола! Это я, Рола! Жених!»

Впавшую в вербальный ступор Лору отправили – а что тут еще прикажете делать? – на родную Полтавщину, откуда через неделю пришло от Марьяны письмо. Маруся разодрала его в мелкие клочья, потоптала ногами, обрывки бросила в печь и снова жестоко рыдала у Розы на диване. Софка размышляла о феномене неиссякаемого потока жидкости, исходящей из глаз Маруси. Найдя этому, как ей казалось, разумное физиологическое объяснение и желая получить подтверждение своей теории, поинтересовалась:

– Тетя Маруся, а ты вообще писаешь?

– Что ж я, не человек, что ли? Ясное дело, писаю! Как все, – хмыкнула, от удивления прекратив на секунду стенания, Маруся.

Таким образом Софка получила очередное подтверждение, что жизнь легчайшим образом посрамляет самую логичную доктрину, каковым знанием она в своей дальнейшей взрослой жизни и руководствовалась, и утешалась.

Через пару лет Шнейдерманы обменяли свою комнату на две, но в худшем районе. Вдобавок трое соседей, двор проходной и до базара порядочно на трамвае трястись. Но все же две комнаты – не одна. Дети подрастают, неудобно в одной, сами еще с Аркадием молодые. Жаль только было расставаться с Марусей – сроднились, пуд соли вместе съели, двух управдомов и войну вместе избыли. Другие про соседей всякую жуть рассказывают. То таракан в кастрюле, то доносы, то пьяный сосед к девчонке лез, драки даже. Просто поверить невозможно. А Маруся золотая, такую соседку еще поди найди. Выпили портвейна, закусили, расцеловались на прощанье… Подарили на память шесть чашек с блюдцами и диван, тот самый, крытый синим плюшем, круглые валики которого не раз сочувственно впитывали горючие Марусины слезы.

Зимой, в метель и гололедицу, пришла Маруся – как только добралась? Не поздоровавшись и пальто не снявши, заявила:

– От Марьяны письмо снова получила! – и горестно махнула рукой. Сюжет разыгрывался по отработанному сценарию. Роза, ожидая слез, послушно подала реплику:

– Ну? Опять, что ли, разорвала? И в печку опять, да? Ума палата!

Гостья поискала глазами привычный синий «жалобный» диван, да ведь он теперь в ее собственной комнате стоит. Хороший диван, заберешься с ногами – мягко, удобно. В самый бы раз повздыхать на нем, пожаловаться – да кому, разве что коту Ваське? Вот оно, одиночество клятое! В бывшую шнейдермановскую комнату въехали муж с женой, бирюки угрюмые, врезали в свою дверь английский замок – раньше сроду такого не было, от кого запираться-то? В кухню выйдут – здрасьте через силу и с кипящим чайником на отлете обратно рысью, словно от ревизии. Замком хрясь – и сидят взаперти, как сычи! Уж лучше бы Роза диван тот не дарила – только душу рвет… Да и новая шнейдерманова квартира Марусе тоже не по душе. Все будто казенное: стол, четыре жестких стула, этажерка с книгами да койки железные на один фасон. Хоть бы коврик какой на пол бросили, гераньку завели.

Политически девственная Маруся даже не подозревала, что в эту проклятую зиму Шнейдерманам не до геранек было. И надежда, что все как-то обойдется, была невелика. По секрету шептали, что уже готовы теплушки для отправки евреев то ли в Сибирь, то ли на Колыму. Старики, те, кто еще смутно помнил, как это делается, торопливо на всякий случай молились. Хоть не очень, конечно, верили. Прочие окаменели – что можно делать? Кричать? Бежать? Не быть? Оставалось одно, самое простое и мучительное – жить. Молчать, дышать, отправлять детей, как на казнь, в школу, ходить на службу, чинить туфли, стоять в очередях, варить суп – ждать, жить, ждать.

Отсутствие в квартире Шнейдерманов мягкой мебели не располагало Марусю к слезам – она понимала и ценила правильный антураж, равно любя себя в искусстве и искусство в себе. Поэтому, швырнув на стул пальто, закричала всухую:

– Ой, не говори, Роза! Молчи! Кто старое помянет… Все ж сестра она мне родная, хоть и злыдня подлючая, дай ей бог здоровья. От ее змейства на ней ни груди, ни задницы не нарастает – всю пищу зависть сжирает… Прочла я, прочла! Лучше б не читала. Лорка-то, оказывается, замуж вышла!

– Вот это новость! Слава богу, поздравляю!

– Поздравляю! Чего уж тут поздравлять! Матери родной не спросимши. За испанца пошла! Женишок, наконец, сыскался, век ждали – дождались! Помнишь, из Испании сироток привозили, от генерала Франки спасали? Вот из тех самых. Механизатором вкалывает.

Не забывший старую любовь Осик заволновался: «Жених – это я. Я буду мухазатором и испанцем! И директором конфетной фабрики! И колбасной фабрики! И милицанером! И на пожарной машине кататься! И…» Осику быстро сунули честное слово, что все именно так в точности будет, и, соблазнив обычно запретными шахматами, выдворили в другую комнату во избежание дальнейшего развития его честолюбивых планов на будущее.

– Не вижу ничего худого, Маруся, что ты кипишь? Радуйся, испанской тещей стала, ведь это ж не всякому в жизни удается! Может, и парень попался хороший, работящий, – Роза в подобных дуэтах представляла немногословное, но умиротворяющее и позитивное начало.

– Ты, Роза, спроси, зовут-то его как! Вот спроси лучше! Срам сказать – Хозе-Мария! Это ж надо! Умрешь – не догадаешься! Мало того, что и так уж Хозе, так еще и Мария вдобавок. Мужика-то Марией звать!

– Что ж, Маруся! Может, судьба! Теперь у вас в семье будут две Марии и Марьяна – полный подарочный набор.

– Смейся-смейся! Хорошо тебе смеяться. У тебя-то все нормально.

У Розы Давыдовны Шнейдерман с именем, конечно, было нормально. Даже спорить не о чем. Удобное имя во все времена, а особенно сейчас. Маруся старательно распаляла себя, проецируя чудовищное будущее:

– А детки-то народятся – как их величать станут!? Ну как, скажи! Хозе-Мариевичами, да? На смех людям! Или одного Хозевовичем, будто от, прости господи, козла? А другого Мариевичем! – вроде бы от бабы? Тьфу, да и только! Срамотища! А все Марьянка виновата – ей бы только свиней да своего хохла Пашку на сало откармливать, а не дите растить! Довела дело до Хозе-Марии! Тьфу на них! Тьфу!.. И чай у вас пить не стану, не предлагай. Чая, что ли, я не видала?! И печенье не буду! Квартиру тоже себе нашли – поменяли дубину на лучину! Обратно-то уж все, дорожки нет!

И хлопнула дверью.

К осени (как чуяли – перед приходом Маруси) Шнейдерманы разжились новым диваном: серое сукно в зеленую клеточку. Кровавые времена вроде бы немного отодвинулись. Пока помиловали. Роза распаковала тайно собранный рюкзак с теплым бельем, мылом, аспирином. Празднуя возвращенный воздух, снова вдела в уши аметистовые сережки. Поставила в банку с водой отросток китайского розана – следи, Софочка, скоро корни появятся, мы его посадим в землю, он будет у нас жить и цвести. Помнишь сказку про аленький цветочек?

Покупка дивана, разом сглотнувшая всю зарплату Аркадия, стояла в том же ряду незаметных чужим, затаенно-праздничных событий.

Маруся явилась необычно притихшая, осторожно присела на незнакомый диван и, порывшись, вынула из тыквообразной сумки, льстиво звавшейся ридикюлем, фото: раздобревшая Лора на садовой скамейке. Вместо боярской косы – вздыбленной мочалкой шестимесячная завивка, на руках круглоглазый младенец в косыночке, а сзади, обхватив обоих длинющими руками, носатый-волосатый Хозе-Мария в вышитой украинской рубашке.

– Глянь, Роза, внучок! Валерик, масюся наш, – просияла стальными зубами испанская теща. – Хлопчик! Валерий Хозе-Мариевич, грехи наши тяжкие. Роза, можно, я тебе фикус свой принесу, поливать будешь? И кота Ваську – он к порядку приученный, ласковый, в песок ходит, все ест. У вас мыши есть?.. Поеду туда навестить. Зовут. Сам-то Хозе сирота, ни кола ни двора, ни отца-матери, ждать помощи неоткуда. Иносранец-голодранец! Поеду, подсоблю маленько по хозяйству – у Марьянки радикулит в спине с прошлого года, ни согнуться ни разогнуться. От личной жадности заработала. Больше всех ей надо! И огород, и скотина, и сад. Мало ей, скажи? Торговать на базар пошла, кулачка недобитая. Мешки, как трактор, на горбу таскала. Вот растиранье китайское змее этой везу. Еле достала. Воняет, как не знай что. Ничего, потерпит. Вдруг поможет?

Хозе-Мария всегда безмятежно жил сиротой, об этом и не задумывался даже. К тому же испанские дети были как бы на особом, даже почетном положении: в хорошем детдоме росли, на чистых простынях, по утрам какао и сыр давали – коммунистические, политически престижные сироты… Да ведь и не совсем он, честно говоря, сирота сейчас, коли жена и детки есть. Теща с тестем рядом опять же. Специальность нормальная, зарплата.

Но сонная жизнь вдруг встрепенулась и выкинула спросонья фортель: пришло письмо в белом длинном конверте на ненашем языке. Выбросить, что ли от греха? – из-за границы ведь прислано, ясней ясного. И почтальонка письмо своими глазами видела, побежит трепать языком кому попало. Конечно, сейчас не то что при покойном Иосифе Виссарионыче, однако все ж боязно. Не трогай, как говорится, лихо, покуда тихо. С другой стороны, вдруг там что важное? Как угадать? Однако решились на риск, отослали в Харьков золовке, она в тамошнем пединституте секретаршей возле начальства служит. Пусть попросит надежного человека перевести на человеческий. Оказалось то, чего вовсе никак не ожидали – приглашение в испанский город Фигейрос (ну и язык у них!) от полностью живой хозевовой матери с тоже ничего себе имечком Кармен (видать, в честь пудры) и двоюродного брата Гильберто с семьей. Зовут насовсем жить туда. К тому времени у Лорки с Хозе-Марией, кроме Валерика, уже и Маринка завелась. Жили не тужили, а вот теперь и чеши в затылке – то ли ехать, то ли нет. Оно конечно, раз в жизни посмотреть настоящую заграницу любопытно, заодно с родной матерью Кармен познакомиться, прикупить там кое-чего из дефицита… да как бы боком потом не вышло. Рассудили так: малых оставить дома, а Лорке с Хозе съездить, присмотреться – как, мол, там да что.

Вернулись через две недели, привезли Марьяне и Марусе по кружевному черному с золотом вееру, это просто курам на смех. Мух, что ли, ими отгонять? Павлу Игнатьичу хорошие полуботинки выходные, только узковаты немного, да ладно, разносятся. Деткам пижамки со зверюшками нарисованными. Лорка-то ничего, довольная приехала, в новом платье коротком вовсе без рукавов. Материи что ли у них не хватило? Зато Хозе вроде бы еще почернел, молчит, как камень, клещами слова не вытянешь, только буркнет «все нормально» – и в газету уткнется либо часами приемник крутит. Уйдет чуть свет на свою МТС, и дотемна. Иной раз даже выпимши стал приходить. Сердце – вещун, нечего было в Испанию ту переться. Ох не к добру затея оказалась.

Маруся в свою квартиру так и не вернулась, осталась на Полтавщине. Прислала Розе письмо – комнату сдать в домоуправление, барахло, какое там есть, продать, особо не дорожиться, вырученные деньги прислать почтой. А дареный синий, совсем еще хороший, диван не продавать никому, а обязательно забрать себе обратно.

Все не без труда выполнили. Познавший горечь жизни синий диван вернулся в семью, а нов окупленный, какой-то неродной, серый в клеточку, отдали племяннице Фаине – пригодится, у нее то и дело брат из Кишинева гостит. Кот Васька и фикус остались жить у Шнейдерманов. Фикус так разросся, что ему пришлось сделать обрезание. Аркадий усмехнулся: «Теперь фикус стал настоящим евреем». «В отличие, между прочим, от тебя!» – ехидно заметила Роза. Софка хоть и не врубилась почему папа меньше еврей, чем фикус, но уточнять не стала. Вопросы, связанные с еврейством, она старалась обходить. Ей этих проблем в школе и на дворе по горло и выше хватало. С трудом справлялась.

Кот Васька по факту беременности был наскоро переименован в Василису, но Вася-Василиса откликаться на новое имя не желала. Тогда, приняв во внимание национальные корни семьи и привычную для животного фонетику, беременной было выбрано имя Баська Шнейдерман, против которого она не возражала. Баська безошибочно определила себе место на том самом синем плюшевом диване, который был непременной декорацией страданий бывшей хозяйки. Но, в отличие от Маруси, у Баськи все складывалось удачно, она была счастливой матерью-одиночкой троих пискучих котят.

Последнее письмо от Маруси было грустное. Хозе-Мария после Испании год маялся, высох весь, только глаза, как у волка горели. Лорка как-то забежала к нему на работу, он ключи от дома забыл. Твой Хозе, говорят, через часок будет, за соляркой пять минут как выехал. Полезла она в его ящик ключи там оставить, глядь – учебник испанского языка лежит. Понятно. Даже разводиться думала, но детишек сиротить жаль. Да и Хозе ни в чем не виноват, кровь позвала. Верно говорят: не водица!

Уехали, укатили они, Роза, в тот Фигейрос. Не спрашивай, сколько мук приняли! – полгода с визой маялись, уж и так их мордовали, и сяк. Лорку с работы поганой метлой погнали, собрание устроили, срамили всяко. Хозе от гордости сам уволился. Беда не приходит одна. Павел Игнатьич – это всякий подтвердит – двадцать три года при начальстве без слова «нет». Что день, что ночь за баранкой – ни выходных тебе, ни праздников. Одних благодарностей сколько имел! В горнице вся стена в почетных грамотах. Так боров-то этот райкомовский ему сквозь губу: «Вы, как родственник изменников Родины, потеряли доверие нашей партии. Поставим вопрос на бюро, а пока партбилет ложьте на стол». Доплелся домой весь красный, стакан водки разом хлопнул, утром проснулись, а он на полу, глаза закатил, обмарался, хрипит. Паралич разбил. Собралась было я навестить того начальничка, хоть кусок паралича скотине смердячей устроить, да Марьянка прямо за подол уцепилась: мало тебе лиха, еще добыть хочешь? Сиди, холера сумасшедшая, не рыпайся! Вот и остались, как две кукушки, вдвоем с Марьяной на посту при Павле Игнатьиче. Он нас не больно узнает, а полуботинки те, испанский-то от Лорочки подарок, все гладит и гладит – они у него на одеяле стоят. Как-то убрали, так заплакал. Горе горькое! Лорка с Хозе лекарство какое-то для него заграничное прислали, дорогое, да не помогает… Они пока не забывают, пишут, приглашают, конечно. Но куда уж нам… Здоровье не то, и Павла Игнатьича не бросишь. Без заграницы жили, да и дальше проживем, лишь бы у детей все ладно было. Даст ли Бог их увидеть? А Маринка-то совсем по-русски плохо говорить стала, да и с лица не в нашу породу.

Из письма выскользнула цветная глянцевая карточка. На камне у моря втроем, свесивши ноги – Валерик Гомез, беленький, прозрачный, как нестеровский отрок, жгучая брюнетка Марина Гомез, дерзкая смелоглазая испанская красотка в неполные пять лет. И коротко стриженная загорелая Лора с растерянным взглядом и по-крестьянски покорно сложенными на коленях крупными – точно как у Маруси – руками с красным маникюром.