Текст книги "Возвращение (СИ)"

Автор книги: Евгений Щепетнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Чтоб к певцу присоседиться,

Ведь ему – не прогнать.

Каждый ищет угодного…

Но когда тяжело,

Из плеча несвободного

Прорастает крыло.

Не Хлопуша, не Гамлет здесь,

Кем мы знали его,

А похож он до крайности

На себя самого.

С обнаженными нервами

Он, представший на Суд…

Кони вожжи повырвали

И несут… И несут…

Рука Высоцкого протянулась к столу, взяла бутылку с недопитым виски, будто сама по себе, и…остановилась. Отдернулась, как обожглась. Высоцкий прокашлялся, и хриплым, каким-то искаженным голосом спросил:

– Будут помнить?

– Будут. Живые цветы на могиле – круглый год – ответил я грустно, будто говорил сейчас со смертельно больнм человеком. Впрочем – а разве он не был смертельно болен?

– Тогда может я все-таки не зря жил? – губы Высоцкого дергались, будто он старался не зарычать, не сорваться в крик.

– Кто знает, Володя? – так же грустно сказал я – Кто знает, зачем мы в этом мире? Хочешь, я тебе расскажу анекдот о предназначении человека? Возможно, что ты его знаешь, но все-таки…

– Давай! – выдавил из себя бард, все еще силясь с собой справиться.

– Умирает человек, мужчина. Попадает на небеса, предстает перед ликом Бога. Бог отправляет его в рай, но мужчина, уже уходя оборачивается, спрашивает:

– Господи, можно задать тебе вопрос? Скажи, Всемогущий, каковым было мое предназначение на Земле? Для чего я жил?

– Помнишь, ты в поезде ехал в командировку в Краснодар?

– Помню, Господи!

– Ты пошел в вагон-ресторан пообедать, а сосед попросил тебя передать ему соль.

– Помню, да…я передал!

– Вот!

Высоцкий не улыбнулся. Я – тоже. И Золотухин был молчалив и грустен.

– Печально. Это очень печально! И что, ничего нельзя сделать? Совсем ничего?! – Золотухин глубоко вздохнул, потер глаза – неужели нельзя его спасти?

– Думаю, можно – пожал я плечами – Только он сам не хочет, чтобы его спасли. Он как самоубийца идет к краю пропасти, шаг за шагом, шаг за шагом. Володя, ты слабый человек. За твоей жесткой, и даже грубоватой натурой скрывается слабак. Ты боишься жизни, ты спасаешься от нее в алкогольном дурмане, а скоро будешь спасаться в наркотическом блаженстве. И я не знаю, что с этим можно поделать. Ты не перестанешь пить, даже если тебе тысячу раз рассказать, что ты убиваешь себя.

– Ты первый раз меня видишь! Как ты можешь знать, кто я и что я? – рыкнул Высоцкий, и лицо его исказила злобная гримаса – Как ты смеешь, молокосос!

– Мне пятьдесят два года, Володя – тихо сказал я, и Высоцкий вдруг осекся, видимо вспомнив, перед кем он сейчас сидит – Я видел многое, и такое, от чего тебя бы вывернуло наизнанку. Я убивал, и меня убивали. Я видел смерть. И я презираю людей, который сами себя загоняют в могилу из-за своей слабости! Из-за того, что они, видите ли, устали! Душа у них нежная и мятущаяся! Что так смотришь на меня? Морду набить хочешь? Попробуй! Ну, попробуй! Знаешь ведь, что не получится. А еще знаешь – что я говорю правду. Сейчас я хирург, который копается в твоем мозгу и вытаскивает наружу твою грязь! Володя, ты великолепный актер, и великий поэт. Но как человек – ты дерьмо!

Высоцкий взревел и бросился на меня, пытаясь вцепиться руками в глотку. Я ожидал этого, и легким движением уклонившись, бросил его на пол, зажал, извивающегося и рычащего. На шум из спальни выбежала испуганная Ольга, одетая в короткую прозрачную ночнушку, не закрывающую ее прелестей:

– Что, что случилось?! Миша, что?!

– Иди спать! Мы с Володей приемы показываем. Боремся, я изображаю, как побеждал Али. Прости, Оль, мы не будем больше шуметь! Или прикройся…

Ольга окинула себя взглядом, ойкнула, убежала в спальню. А я еще подержал Высоцкого в захвате и мирно предложил:

– Поговорим? Или так и будешь пробовать мне башку открутить?

– Поговорим! – прохрипел Высоцкий, косясь на меня взглядом понесшего жеребца, и я ослабил хватку.

– Силен, скотина! Чуть руку не сломал! – проворчал бард, морщась и усаживаясь за стол – Извини, не сдержался. Но и ты тоже…такие слова!

– А какие слова, Володь?! Мне больно знать, что ты в конце концов ухайдакаешь себя и лишишь меня – понимаешь ты, болван?! – меня лишишь твоих ролей, твоих песен! Ты мерзавец! Ты подлец! Как ты смеешь лишать меня дорогого?! Как ты можешь быть таким безответственным?! Ты принадлежишь не только себе! Ты принадлежишь и тем, кто тебя любит, тем, кто тебя боготворит! Людям! Миру! И как ты смеешь заливать организм этой дрянью?! (я гневно указал на бутылку с виски) Ты мужчина! А значит – защитник, боец! Как ты смеешь сдаваться какому-то там зеленому змию?! Сатане! Почему ты служишь Сатане?!

Я замолчал, прикрыл глаза, подыскивая слова. Высоцкий молчал, только сопел, Золотухина так совсем не было слышно, будто его вообще не было в этой комнате.

– Мне вспоминается один эпизод начала войны. Гудериан прорвал нашу оборону и прорывался дальше, не встречая сопротивления. Наши отходили. И нужно было остановить колонну бронетехники врага, иначе танки раздавили бы отступающую пехоту. Нужен был доброволец, на верную смерть, который даст жизнь многим нашим бойцам, даст им время, чтобы уйти. Вызвался остаться артиллерист сержант Сиротинин. Вместе с комбатом он выбрал место для установки противотанковой пушки, дождался подхода колонны бронетехники врага, и когда колонна втянулась на мост – первым выстрелом подбил головной танк. Вторым – замыкающий. И понеслось… У него было шестьдесят снарядов, их хватило на три часа боя. За три часа он уничтожил одиннадцать танков, семь бронетранспортеров и пятьдесят семь бойцов личного состава врага. Вначале немцы думали, что по ним ведет огонь батарея, а когда обнаружили, что это всего лишь один человек – очень удивились. А еще больше удивились, когда узнали – парню было девятнадцать лет! Понимаешь, Володя?! Девятнадцать! Он еще не жил! Наверное, у него никогда не было женщины! Он хотел жить! Мучительно, до воя хотел жить! Но он остался, и выполнил свой долг. И погиб. Немцы похоронили его с почетом, а их командир сказал своим бойцам, что если бы у них все были такими стойкими солдатами, то они точно захватили бы весь мир.

Я снова помолчал, а потом яростно, жестко сказал:

– А ты, Володя?! От чего ты устал?! От чего страдаешь?! Душа у тебя мятущая, да?! Выразить себя тебе не дают?! А ты ползал под пулями?! Ты отдавал свою жизнь, чтобы жила твоя родина?! Чтобы за других, чтобы знать, что твоя смерть спасет сотни и сотни людей! ЭТО у тебя было?! Нет?! Так какого же черта ты заливаешь свое гребаное горе спиртным?! Ты, мужчина! Вспомни этого мальчишку, когда твоя рука потянется за рюмкой! Вспомни всех, погибших за родину, за тебя, за то, чтобы ты мог рубить «капусту» и страдать выдуманным персонажем! И рассказывать о том, как твоя душа поранилась и жаждет свободы! Когда я слышу от интеллигенции разговоры о том, как они страдают, и какие они несчастные, мне хочется взять ногайку и врезать поперек спины: Сука! Попробуй! Вот это страдание! Вот это больно! А не твои выдуманные дурацкие страсти! Не твои разговоры о несвободе и о том, как плохая власть не дает тебе развернуться!

Я замолчал и бессильно, с досадой уставился в блестящий паркетный пол. Что толку от моих монологов? Только врага себе нажил. А оно мне надо? Он все равно будет пить! Просто потому, что…так положено мятущейся душе. Настоящему интеллигенту! Творцу!

– А ты? Ты ползал под пулями? – услышал я насмешливый, злой голос Высоцкого – ты сидишь в дорогой квартире с красивой девкой, зарабатываешь огромные деньги на своих сказках, путешествуешь куда хочешь, по Америкам и всюду – ты ползал?! Ты защищал родину?!

На меня накатила белая, горячая злоба. Ах ты ж сучонок! Ладно…

Я встаю, расстегиваю рубаху, сбрасываю ее на стул, оставаясь голым по пояс. Подхожу к остолбеневшему Высоцкому, и медленно, цедя слова, говорю, указывая пальцем на отметины от своих ранений:

– Это пуля. И это пуля. Это нож. Это – осколок. И это осколок. Контузию показать не могу, она в башке. Я ответил тебе?

– Это где было? – брови Высоцкого удивленно поднялись, он недоверчиво помотал головой – ты был на войне?! На какой?

– Неважно – отвечаю я, отходя к стулу и протягивая руку за рубашкой – Не надо это тебе знать. На той войне, о которой я говорить не могу.

– Убедил. Размазал. Растоптал! – Высоцкий вздохнул, и посмотрел на меня, и в глазах у него плескалась такая боль, такая беспомощность, что я едва не вздрогнул. Вот что делать?! Что с ним делать?! И будто услышав мои мысли, эхом бард спросил:

– И что мне делать? Ну что я могу сделать?!

– Во-первых, когда тебе предложат великолепный укольчик, который снимет у тебя похмелье и поможет восстановить силы – дай по ипалу этому козлу! Со всей дури дай! Чтобы летел и пердел в полете, говнюк! Запомни, тот, кто тебе это предложит – убийца. Самый настоящий убийца! И не думает он о том, чтобы тебе было хорошо! Скорее наоборот – мечтает превратить тебя в законченного нарка! Наркомана, то бишь. Зачем – другой вопрос. Вариантов много.

Во-вторых, тебе нужно вышибить твою зависимость от алкоголя и сигарет. Ты дымишь, как паровоз. Сколько раз сегодня выбегал на балкон подымить? Раз тридцать? А здесь сколько раз курил? Легкие просто убиваешь. Как вышибить зависимость? Я знаю один, единственный способ: физическая нагрузка. Если заниматься каждый день, да так, чтобы у тебя не оставалось ни сил, ни желания набухаться, чтобы ты выхаркивал из легких накопленную за годы курения сажу… Хочешь, я за месяц выбью из тебя алкогольный дурман? И сигаретную мерзость?

– Как? – Высоцкий искренне заинтересовался.

– Во-первых, я кое-что умею, например такую китайскую штуку, как иглоукалывание. Не слышал про такое? Древнее лечебное искусство – в тело человека втыкаются тонкие гибкие иглы, воздействуя на определенные точки в его теле. Это совсем не больно. Но это резко снижает тягу и к алкоголю, и курению. Я умею такое. (Я и правда умею. И делал. И массаж умею. Но это уже другая история…)

Во-вторых, я заберу тебя к себе на дачу, и буду держать там месяц, не выпуская и не позволяя прикоснуться к алкоголю и сигаретам. Ты будешь каждый день вместе со мной – бегать, заниматься единоборствами, спать, есть, пить, и….снова заниматься. Через месяц ты будешь новым человеком! И у тебя появится шанс выжить. Если удержишься. Но ты удержишься – если ты настоящий мужчина. Я тебе лишь помогу.

– А если я не захочу? Если я пошлю тебя нахер, и откажусь бежать? И заниматься? – усмехнулся Высоцкий.

– Я тебя буду бить. Буду лупцевать так, что ты покроешься синяками с ног до головы! Уснуть не сможешь без боли! Ты будешь меня ненавидеть, будешь проклинать и пытаться сбежать. Но я тебя настигну, верну и все равно изобью. И так – месяц.

– Жестко – недоверчиво помотал головой Высоцкий – пожалуй, я к такому пока не готов.

– Володь! – вдруг вмешался Золотухин – А ведь Миша прав. Ты убиваешь себя. И мне больно смотреть на то, как ты это делаешь. Может, попробуешь? Может, получится?

– Я подумаю – мрачно сказал Высоцкий, и усмехаясь, добавил – Вот это поболтали с экстрасенсом! Вот это ни хрена себе! Кстати, а Валерке ты чего предскажешь? Тоже чего-нибудь херовое? Когда он-то копыта отбросит?

– Ему я не скажу, когда он умрет – усмехнулся я – Хотя и знаю. Валера проживет достаточно долго, и переживет тебя на много лет. И даже напишет о тебе книжку. Умрет он от опухоли мозга, глиобластомы. Запомни, Валера – глиобластома. Возможно, если врачи поймут раньше, чем ты болен – сумеют еще и спасти. Хотя…вряд ли. Ты будешь женат еще раз. И у тебя будет любовница, которая на склоне твоих лет родит тебе третьего сына.

– Третьего?! У меня один сын! – не выдержал Золотухин.

– Знаю. Денис. Он будет священником – усмехнулся я, и тут же помрачнел – теперь насчет второго сына, Сергея. И запомни мои слова. Они очень важны. Не давай ему увлекаться музыкой, не пускай его в музыканты. Особенно…запомни это название: «Мертвые дельфины». Они будут играть суицидальную музыку, и твой сын…в общем – он может покончить с собой, если ты его не остановишь. Он будет мечтать заработать большие деньги играя музыку, но то ли у него не будет таланта, то ли не в тот коллектив попал, что скорее всего – он ничего не добьется. И в конце концов – покончит с собой. Если ты сумеешь найти ему дело по душе, если оторвешь от этих дерьмовых Дельфинов – он будет жить.

Я помолчал, подумал, и…вспомнил!

– Вот еще что, Валера…хорошенько запомни: когда поставишь свою «Тойоту» во дворе на склоне, проверь, стоит ли она на скорости и на ручнике. Иначе это будет тебе стоить сломанной ноги и многих синяков. А в остальном…ты будешь успешен и счастлив,снимешься в огромном количестве фильмов. Будешь нарасхват. Что и немудрено, потому что на мой взгляд…и не только на мой взгляд ты – великий актер. В конце жизни ты будешь худруком театра на Таганке. После Любимова.

– Вот ты и прокололся – усмехнулся Золотухин – Теперь я буду знать, что как только стану худруком – тут же мне и трындец.

– Да ладно! После этого ты еще поскрипишь, не бойся! – тоже усмехнулся я – У тебя будут правительственные награды, будут звания. И люди станут вспоминать тебя добрым словом и плакать над твоей могилой. Ты уйдешь любимым, известным, богатым и всеми уважаемым. Кстати, Володя, ты тоже уйдешь любимым, известным, всеми уважаемым и богатым.

– Меня это как-то не утешает – криво усмехнулся Высоцкий, и серьезно спросил – Миш, ты сейчас столько наговорил…и я в это поверил…Миш, это все на самом деле? Это правда? Или розыгрыш на первое апреля?

– Первое апреля? – удивился я – Почему первое апреля? Ах да! Сегодня же первое апреля, точно! А я и забыл, зачем мы сегодня собрались… Кстати, когда я это говорил, было уже второе апреля. Время за полночь. Так что…Володь – все правда. От первого и до последнего слова. Рад бы тебя разуверить, но…не могу. Ладно, ребята…заночуете у нас? Время позднее, не дай бог что на улице случится. Вы поддатые. Может шпана докопаться, могут менты…останьтесь, ночуйте. Диван есть, места хватит.

– Шпана Высоцкого не тронет – усмехнулся бард – И менты тоже. В известности есть свои плюсы. А ночевать…нет, брат Миша, мы пойдем. И так завалились без приглашения, Раневская подбила. Хорошая тетка, люблю ее. Она и позвала – мол, парень настоящий, пойдем, навестим. Интересно будет. И в самом деле – было интересно, не жалею, что пришел. Даже подрались! Хе хе хе… Хотя это дракой не назовешь. Силен ты, Миш…даже не ожидал. Нет, ну так-то видно что мужик крепкий, но не скажешь, что НАСТОЛЬКО. Я как ребенок был перед тобой. Теперь я понимаю, почему ты сумел Али завалить. А можно еще вопрос?

– Хмм…спрашивай… – насторожился я – Если смогу, отвечу.

– Миш…ты людей убивал? Нет, не так: много убил? Как это было? Что ты чувствуешь, когда убиваешь человека? Подожди, не отвечай! Ничего не говори! Я объясню… Я актер. Иногда играю роль убийцы, или вернее человека, который убивает. Так вот хочу понять – что чувствует человек, который лишает жизни другого человека? Они тебе снятся, эти убитые тобой люди?

– Анекдот такой есть, Володь – начал я медленно, не глядя на Высоцкого – Внук спрашивает деда: дед, ты на войне был. Ты людей убивал? Дед отвечает: нет, внучек, не убивал! Внук: как же так? У тебя же боевые ордена! Ты ранен несколько раз! Как так не убивал? Дед: нет, людей не убивал, внучек. Я фашистов убивал. Понимаешь, Володь?

– То есть ты тех, в кого стреляешь, представляешь нелюдями? Нечеловеками? Но все равно у тебя в душе должно быть понимание, что перед тобой пусть и плохие, но люди. И как тогда? Вот ты убил первого своего, ты его помнишь?

Еще бы я не помнил! Никогда этого не забуду, до самой своей смерти! Это был мальчишка. Да, самый настоящий мальчишка лет тринадцати. Но только с «калашниковым» в руках. Он выстрелил в меня из-за дувала, поднялся и дал очередь. Однако «калашников» с деревянным прикладом был ему слишком длинным, он плохо прицелился и первая пуля прошла мимо. А потом ствол тупо задрало вверх и вправо – как обычно это и бывает. И тогда я почти в упор всадил короткую очередь ему в лицо. Голову просто разнесло. Вот сейчас была голова, и уже вместо нее ошметки – справа и слева куски кровавой плоти, и подбородок, оставшийся на месте. Труп упал не сразу, я даже успел увидеть фонтан крови из разорванных сосудов. Впрочем – может и показалось, что успел. Но крови было много.

Нет, я не пошел дальше, посвистывая и напевая веселую песенку. Но и не стал блевать, исторгая из себя полупереваренную тушенку. Этот пацан мне потом снился недели две. И я мучительно спрашивал себя: «Зачем мы здесь? Что мы здесь делаем?! Почему все ТАК вышло?!»

– Володя…у солдата нет времени на рефлексию. И ему некогда думать о том, кого он убивает и почему. Солдат делает свою работу, и только так. Максимально эффективно делает работу. Потому бесполезно спрашивать солдата – убивал он, или нет, и что он чувствовал, когда убивал. Он НЕ убивал. Он устранял объекты, уничтожал личный состав врага. И только так.

Мы помолчали, и наконец, Высоцкий встал со своего стула:

– Пойдем мы. Спасибо, Миша, за вечер…такого у меня давно не было. А по поводу твоих слов, твоего предложения…я подумаю. Честное слово – подумаю! Что касается твоих песен…Миш, я разбираюсь в этом деле, и поверь мне – это классно. Ты бы имел успех и как сочинитель, композитор, и как исполнитель. И Ольга имела бы успех. Подумай над карьерой исполнителя. Кстати, а на гитаре ты играешь лучше меня!

Он улыбнулся, хлопнул меня по плечу и и протянул руку:

– До встречи. Рад знакомству.

– И я рад – Золотухин тоже протянул руку – Я все помню, что ты сказал. Спасибо, Миша!

Закрыв дверь за припозднившимися гостями, я замер, прислонившись плечом к косяку. Зря, наверное, я все это им наговорил. Вот чувствую – зря! Как бы мои кураторы не рассердились – зачем, мол, раздаешь информацию! Светишься! Но я по-другому не мог. Я должен попытаться спасти Высоцкого! Должен! Может это и есть моя миссия…передача соли.

И у меня вырвался грустный смешок...

Семичастный отчеркнул красным карандашом фразу, посмотрел на собеседника:

– Что он говорит о Тарковском? Вы видели, что он сказал? Внесли в перечень вопросов, которые нужно ему задать?

– Внесли, товарищ Председатель! И о Бродском внесли. И о Высоцком. Все мало-мальски интересные темы нами отмечены.

– Хорошо. Оставьте мне эти вопросы, я посмотрю.

– Вот, товарищ Председатель!

Мужчина положил на стол Семичастного большой лист и замер, ожидая приказаний. Председатель КГБ кивнул, и не глядя на подчиненного махнул рукой, мол, свободен! Но тут же остановил:

– Постой! Позвони Карпову и вызови его на сегодня, на пятнадцать часов. Пришлите за ним машину.

– Есть! – мужчина повернулся и вышел из кабинета, оставив Семичастного одного. Председатель КГБ углубился в чтение перечня вопросов, в такт мыслям иногда кивая головой. Прочитав, посидел минут пять, глядя в пространство, придвинул к себе распечатку разговоров в квартире Карпова в то время, когда у него в гостях были Высоцкий и Махров, и стал внимательно перечитывать ее заново. Когда дошел до места, где Карпов пел неизвестные доселе песни, нахмурился, и стал внимательно читать текст песен, шевеля губами и стараясь понять, как должны звучать эти стихи, положенные на музыку. В конце концов, отчаялся это понять и нажал кнопку на столе.

Через несколько секунд в дверь вошел референт, ступая по толстым коврам абсолютно бесшумно, будто двигался по воздуху и не касался пола. Служение безопасности государства не терпит шума!

– Дайте мне магнитофонную запись с того места, где Карпов поет песни. Я хочу это услышать.

– Есть! Через десять минут, товарищ Председатель. Еще что-то?

– Пока нет.

Через пять минут дверь открылась и два крепких молодых человека в серых костюмах внесли здоровенный импортный магнитофон. Один из них, звукооператор, наладил питание аппарата, и замер, ожидая команды начальника. Семичастный кивнул головой, и в кабинете раздался слегка хрипловатый, приятный мужской баритон.

Серыми тучами небо затянуто

Нервы гитарной струною натянуты…

Семичастный слушал, и брови его сдвигались все больше и больше. Он перестал черкать по бумаге, и теперь смотрел в пространство, будто видел что-то такое, недоступное остальным людям. Когда песня закончилась, он сделал знак, звукооператор нажал на клавишу и магнитофон замолчал.

Семичастный встал – звукооператор вскочил. Председатель подошел к магнитофону, приказал:

– Покажи, что тут нажимать, я сам послушаю, один.

Оператор быстро объяснил, тем более что сложного там ничего не было, и тут же вышел, повинуясь жесту Председателя. Семичастный включил магнитофон, усевшись рядом, и замер, прикрыв глаза и вслушиваясь в голос исполнителя.

Когда песни закончились, он выключил магнитофон, прошел к своему месту, сел, посидел минут пять не двигаясь и протянул руку к телефону правительственной связи.

– Слушаю – в трубке раздался голос Шелепина – Что хотел, Володя?

– Вчера у Карпова были гости. Раневская, Уланова, Богословский, Махров с женой, и…Высоцкий с Золотухиным. Я бы советовал тебе посмотреть распечатку прослушки, а еще – послушать запись.

– А зачем запись? – Шелепин явно насторожился – Распечатки почитаю, если это в самом деле интересно. Но запись?

– Карпов там поет. И поет так, что…ну просто за душу берет! У меня даже мурашки по коже! Песни, которые он поет, имеют огромное патриотическое наполнение, и они просто…гениальны! Мне кажется, есть смысл обязать его сделать записи на студии и выпустить пластинку – к Дню Победы. Эффект будет просто потрясающим, поверь мне!

– Вот как? Хмм…какой у нас разносторонний…Шаман! Пришли мне пленку, я послушаю. И распечатку. Там было что-то важное?

– На мой взгляд – да. Я вызвал Карпова на пятнадцать часов, сегодня. Перечень вопросов, которые нужно обсудить с Карповым у меня готов. Если у тебя будут какие-то замечания по перечню – позвони мне. Список вопросов я тоже высылаю.

– Хорошо. Жду. До связи.

Трубка прогудела, Шелепин отключился. Семичастный положил трубку, посидел, глядя в пространство и нажал кнопку вызова. Отдал приказ референту и снова подвинул к себе распечатку прослушки, старясь вникнуть в слова как можно глубже, пытаясь прочитать то, что не сумел прочитать, понять с первого раза. И даже со второго.

Шелепин позвонил через два часа, застав Семичастного за тем, что он как раз складывал листы распечатки, разметив ее своими заметками.

– Прочитал. Послушал! – сходу бросил Шелепин – да, ты прав! Я только представил эффект от этих песен, и… Как там сказал Сталин? Эта штука посильнее Фауста Гете! Обязательно записать, и срочно! Раз Богословский сам напрашивался – ему и карты в руки. Пусть делает. Я позвоню Махрову, пусть занимается. Что касается Бродского – Карпов прав. Глупость какая-то вышла. Брежневские прихвостни дурью маялись! Ты поговори с Карповым, разузнай о Бродском побольше, он точно знает о нем очень много. И кстати – это что там за история с Тарковским? Выясни. И что там за история с Высоцким – узнай. В общем – поработай с Карповым. А вообще, мне нравится, как складывается ситуация. Карпов очень полезен, очень. Отрабатывает по-полной. Кстати, как думаешь, он знает, что мы его слушаем?

– Я думаю – знает. Он совсем не дурак. Только ему наплевать. Вот я прямо-таки вижу, как он ухмыляется своей рожей. На удивление наглый, самоуверенный тип!

– А что ты хотел? Он прекрасно понимает свою ценность, и высокого мнения о себе. И справедливо! Попробуй, заработай четверть миллиарда долларов! Ничего не украв, лишь силой своего мозга и своих мышц! Можно даже назвать его гением! Потому он совершенно спокойно принимает подношения от власти. И заметь – Крпов абсолютно лоялен этой власти – вне зависимости, дала она ему что-то, или не дала. Слышал его рассуждения о родине? Вот то-то же. Многим нашим надо еще поучиться его патриотизму и самоотверженности. Вопросы прочитал, согласен. Только…осторожнее. Люди искусства, писатели-певцы они такие ранимые, нежные душой. А ты рубишь с плеча! Не обижай нашего…Шамана!

– Обидишь его! – хмыкнул Семичастный – Высоцкого помял, чуть руку не сломал. Кстати, я даже позавидовал. Мне самому иногда так хочется дать в морду некоторым из этой…интеллигенции с мятущейся душой! Действительно – зажрались, берега потеряли!

– Да, вот еще что…хоть восьмое марта и прошло…пусть запишут и те песни, что пела его подруга. Женщины, и не только женщины – будут в восторге. Я попросил записать мне все эти песни для жены и дочки. Да и сам послушаю. Вот еще что…я позвонил Панкину, пригласил его к себе. Поговорю с ним – пусть в Комсомолке сделают большую статью о Карпове, о его судьбе, о событиях в Штатах – в пределах возможного, конечно. Когда думаешь организовать пресс-конференцию Карпова с иностранными журналистами?

– Через два дня, в среду. В концертном зале гостиницы Россия.

– Правильно. Пока разошлют приглашения, пока разойдется информация…кстати, пусть Панкин и запустит в статье эту самую информацию о пресс-конференции. И остальные газеты перепечатают. Ну, все, до связи!

Сквозь сон услышал грохот, и тут же, как подброшенный вскочил на постели. Откинул одеяло и как был, в одних трусах быстро прошел на кухню, чтобы застать такую картину: Ольга, одетая в шорты и топик, печально смотрит на осколки двух тарелок, причудливо расположившиеся на кафельном полу.

– Ой! Разбудила? Прости! Вот я дура неловкая! Две тарелки загубила! Красивые…были! – печально сказала Ольга, но я только усмехнулся, облегченно вздохнув:

– На счастье. Как раз две! На каждого по одному счастью. Как ты после вчерашнего?

– Если честно – не очень – созналась Ольга, морщась и трогая затылок – Не надо было мешать шампанское и виски.

– Да ты вроде и немного выпила…и под закуску.

– Ну я же женщина! Это вам, мужчинам, такое как слону дробина, а я-то? Ладно, иди, приводи себя в порядок, а я пока это безобразие соберу. И посуду перемою.

– Неплохо было бы домработницу нанять, как ты думаешь? – я задумчиво окинул взглядом гору посуды, устроившуюся на кухонном столе.

– Неплохо бы – улыбнулась Ольга – Только я тут никого не знаю. Где ее искать? Не выйдешь же, не крикнешь: а вот кто хочет устроиться домработницей к всемирно известному писателю?! Эгеээй!

– Подумаем! – хмыкнул я, и побрел в ванную принимать душ и чистить зубы. В самом деле – где найти нормальную женщину, чтобы работала не за страх, а на совесть? И чтобы еще ничего не сперла. Я ведь ни деньги, ни драгоценности не прячу. Найти-то потом найдем, но на кой черт мне эти приключения с поисками и задержаниями? Обнесет квартирку, и будь такова!

Кстати…вспомнилось кое-что, одно дело…надо будет рассказать об этом Семичастному. Дело-то как будут потом называть – «резонансное»!

Дойти до ванной не успел. Будто компетентные органы обладали способностью читать мои мысли на расстоянии – прозвенел звонок. Я снял трубку, и вежливый красивый баритон мне сказал:

– Здравствуйте. Михаил Семенович?

– Да, это я – не стал скрывать я правду.

– Товарищ Семичастный приглашает вас сегодня на беседу в пятнадцать ноль-ноль. За вами будет выслана машина. И вот еще что, Михаил Семенович…товарищ Семичастный просил передать, что за вами теперь постоянно закреплена автомашина с постоянным водителем, круглосуточно. Вам достаточно позвонить по этому телефонному номеру (называет номер) и через полчаса машина будет у подъезда дома. Номера машины принадлежат ВЦСПС, чтобы не бросались в глаза. Вы будете готовы к четырнадцати тридцати?

– Да куда же я денусь? – криво ухмыляюсь. Похоже ко мне прикрепили наблюдателя. Ну а раз так… – Извините, можно еще решить один вопрос?

– Да, конечно, пожалуйста – не удивляется мужчина.

– Мне нужна домработница. Чтобы хорошо готовила, чтобы прибиралась по дому, чтобы стирала и…не совала нос куда не надо. Поможете? Буду платить ей двести рублей в месяц, плюс питание. Я не знаю, как это оформляется – договор, и все такое…вам-то лучше это известно.

– Я понял. Все сделаем в ближайшие дни, не беспокойтесь. Итак, в половине третьего вас будет ожидать автомашина с регистрационным номером (называет), пожалуйста, не опаздывайте.

– Ольге тоже ехать?

– Нет, Ольга Львовна может отдыхать. До свидания, Михаил Семенович.

– До свидания.

Я положил трубку, задумался… Приглашение меня никак не удивило, от слова «вообще». Пару-тройку дней дали отдохнуть, но пора и дела делать. Дел – просто выше крыши! Небось, насчет пресс-конференции все-таки надумали, не прошло и года. На самом деле ее стоило сделать уже на второй день после моего появления в Союзе, но…у высших мира сего свои резоны, возможно, я чего-то не знаю. Или же они просто выжидали, глядя на то, как развивается ситуация в Штатах. Кстати сказать – я лично совершенно отрезан от этой информации, увы. Зарубежные газеты сюда не доходят. Хмм…кстати…набираю номер.

– Слушаю, Михаил Семенович.

– Я бы хотел получать газеты из Штатов – «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и другие, деловые и просто бульварные листки. Мне это нужно для того, чтобы быть в курсе событий. Можно такое устроить?

– Можно. Но доходить газеты будут с задержкой в сутки, вы понимаете, да?

– Понимаю. И все-таки я бы хотел читать эти газеты. И еще – мне нужно, чтобы моя рукопись, которая осталась в Штатах, как можно быстрее ко мне приехала. Рукопись будет у Страуса, я ему позвоню, попрошу передать.

– Сделаем. Еще что-то?

– Пока нет. Если что – позвоню.

– Конечно, Михаил Семенович, звоните.

Короткие гудки, кладу трубку. Как легко решаются проблемы в «тоталитарном» государстве! Один звонок – и все решено! В централизации власти, в «самодержавии» есть свои прелести. Никаких тебе обсуждений, никаких демократических глупостей – приказали – сделал! И не надо мне втирать про рабочие коллективы, про решения, принятые на собрании – это вы у себя там, на заводе «Серп и три ржавых молота» принимаете решения на рабочем собрании. А линия партии, линия правительства идет отдельно, вы лишь маленькие штришки, примыкающие к этой линии. И если что не так – штришок можно и стереть.

Плохо это, или хорошо? Я все-таки считаю – хорошо. Без центральной сильной власти государство жить не может. А если какой-то дебил кричит провинциям, чтобы они брали суверенитета столько, сколько смогут переварить – его надо к стенке. Ибо это враг государства!

Я принял душ, оделся, помог Ольге с посудой и уборкой (она вначале возмущалась, мол, не по чину мне ей помогать, но потом сдалась). Хорошо, конечно, принимать гостей, но для этого точно надо заводить домработницу. Уборки после – выше крыши. И кстати – квартира провоняла табачищем, до отвращения. Только спальня и не провоняла – просто потому, что в нее никто не входил и дверь была закрыта.