Текст книги "Господин следователь. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 10
Антон Павлович – 2

С Чеховым, конечно, поболтать интересно, но пора бы ему и честь знать. Мне же было страсть, как любопытно – куда же маменька с Леной уехали?

А гость чего-то мешкал, и, вроде, мялся.

Анечка – простая душа, быстро сообразила. Улыбнувшись, вежливо поинтересовалась:

– Антон Павлович, вам, наверное, по-маленькому приспичило? – Не дожидаясь ответа, крикнула: – Людмила, будьте добры – отведите господина писателя в сортир!

Бедный Чехов, которого, как говорят, смутить было сложно, аж подпрыгнул, но послушно отправился вслед за нашей горничной-гувернанткой. Верно, и на самом деле приспичило.

– Нет, как была козлушкой, так и осталась…

– А что такого? – невинно похлопала длинными ресничками Анька. – Сидит, мнется, нет бы спросить – где здесь сортир? Ты лучше вспомни, как сам однажды меня караулил.

Ну да, было такое в дороге. Аньке тоже захотелось по-маленькому, а сортир на станции оказался занят. Пришлось вести девчонку за кустик, потом стоять на страже, чтобы никто не спугнул. Да что уж там – если все вспоминать, то можно вспомнить, как мы однажды спали в одной постели. А что поделать? Свободная комната оказалась одна, постель одна, выбирать не из чего, а начальник станции только плечами пожал – дескать, все разобрано, и денег не надо, а брат с сестрой, так ничего страшного.

Но мы в тот день с Анькой так устали, что плюхнулись, и благополучно заснули.

– Чехова, наверное, придется на ночлег оставить, – сказала Аня. – Он мне сказал – дескать, с самого утра на ногах, а завтра первым поездом в Москву возвращаться.

– А где мы его разместим? – озадачился я. – В гостиной?

– Иван Александрович, мы ж не в Череповце, – вздохнула барышня, – здесь аж две гостевые комнаты, еще внизу комната есть, но она для приезжей прислуги.

Ну да, ну да… Я же не в Череповце, в своем доме, где проблематично устроить гостя на ночь, а уж тем более, не в своей однушке, в которой мы жили с Ленкой, а в двухуровневой квартире.

Или я просто не люблю оставлять гостей на ночь? Да что уж там – я вообще не люблю гостей. С друзьями нужно встречаться в кафе, в ресторанах, а впускать их в свой собственный дом? Нет, не хочу. И сам в гости ходить не люблю.

– Н-ну, оставляй, – кивнул я.

– Нет уж, это ты ему должен предложить, – хмыкнула Анька. – Ты мужчина, хозяйский сын, почти хозяин.

Я еще разочек кивнул – мол, все понял, и спросил-таки:

– Аня, куда моя жена – и твоя подруга усвистала, да еще и с маменькой?

– Как куда? К дедушке твоему. Ты же так к нему носа и не показал, а надо бы невестку представить. Опять-таки, он подарок хотел вручить. Знаю, что ты подарки не слишком любишь, но дедушка старался.

– А что он подарит? – полюбопытствовал я.

– Ваня, как барыни приедут, так и увидишь. – хмыкнул Анька. Потом хихикнула: – Козочку для тебя он точно, что не подарит.

– Вот-вот, – загрустил я. – Козочек мне не дарят, но я бы на письменный прибор согласился. Пусть даже на монументальный, на десять чернильниц.

– Так у тебя же есть? – удивилась барышня. – Потерпи, из Череповца привезут. А хочешь – я тебе свой отдам, у меня их три. Я и сама купила, а один Александр Иванович подарил. А третий… А, профессор Бородин подарил – мол, у него лишний. Не отказываться же?

– Хочу, – обрадовался я. – Я собирался лавку искать, где всяким-разным торгуют. В Окружном суде – сплошная нищета парагвайская.

Я вкратце обсказал, пожаловался, в какую попу угодил – и печи не топят, и предшественник нужные вещи из кабинета вынес, и вообще.

Пока рассказывал, явился Антон Павлович. Весь из себя благообразный и просветленный.

– Все как везде, – заметил великий писатель, потом поинтересовался: – Вам уже дали какое-нибудь дело, или нет?

– Пока нет. Я же еще первый день был на службе. То-се, пятое-десятое. Кабинет обживаю, канцелярскими принадлежностями нужно запастись, бумагой.

Я, покамест, своим домашним, за исключением отца, не говорил, что за дело меня ждет. А они особо-то и не спрашивали. А уж сказать при Чехове, который сотрудничает с несколькими газетами, что занимаюсь самым громким уголовным делом последних лет – нет уж, нет уж. Антон Павлович не журналист, но кто его знает?

– Ваня, я тебе все приготовлю, – пообещала Аня. – И бумаги дам, и пару склянок чернил. Само-собой – письменный прибор. Сам отнесешь или дядю Степана озадачить?

– Так уж, наверное, сам, – пожал я плечами. – Чего старика гонять?

– Какого старика? Ему еще и пятидесяти нет. А не гонять – совсем разленится. Целыми днями дома сидит, дурака валяет – мол, хозяин не приказывал… Я ему устрою веселую жизнь. Он тебе и замок купит, ты только скажи – какого размера, а деньги я ему выдам. Нет, – махнула Анька рукой. – Ты наверняка что-нибудь да напутаешь, лучше я сама к тебе забегу, посмотрю.

Я только развел руками, показывая – мол, приходится слушаться.

– Счастливый вы человек, – улыбнулся Антон Павлович. – Есть кому бытовые вопросы решать.

– Антон Павлович, у вас же целая прорва родственников? – удивилась Аня. – Как я поняла – вы их обеспечиваете, так пусть они вам помогают.

Чехов только поморщился и махнул рукой. Все ясно. Родственники на шее сидят, ножки свесили. Но обсуждать родственников с чужими людьми не стоит.

– Иван Александрович, уж если я сегодня навязался на вашу шею – имеется один небольшой вопросик… И он как раз касается моего родственника – младшего брата.

А, значит, родственников все-таки обсуждают, если для них что-то нужно.

Я выжидательно посмотрел на Антона Павловича, тот пояснил:

– Мой брат Николай – очень талантливый художник, но слабый человек. Учился в училище живописи, не доучился. Теперь болтается по Москве без паспорта. Боюсь, что его на воинскую службу заберут. А он уже с Шехтелем договорился, будут храм Христа Спасителя расписывать. У вас же большие связи. Дед – генерал. Нельзя ли как-то похлопотать?

Про то, что брат талантливый художник – это я знаю. И про то, что он слабый человек – тоже. Насколько помню – брал в редакциях авансы, деньги пропивал. И с Храмом Христа Спасителя та же история. Появлялся на пару дней, исчезал на недели, прихватив с собой казенные краски и кисти. И Шехтель уставал его отыскивать по Москве, неоднократно прощал. Хлопотать за такого? Я бы на месте родственников напротив, похлопотал, чтобы Николая Чехова в армию побыстрее отправили. Может, он хоть там пить бросит?

Мне на помощь пришла Аня.

– Если Иван Александрович пойдет к своему дедушке хлопотать за вашего брата, боюсь, генерал Веригин и его самого на службу отправит, да еще и вас за компанию. Но я могу написать своей подруге Манане.

– Манана – дочь князя Геловани, а князь – Московский окружной прокурор, – пояснил я и не преминул подначить. – Анна за время своего пребывания в Москве умудрилась ввести в моду козоводство.

– Козоводство – это бич нашего времени, – вздохнул Чехов. – Сестрица – уже давно не гимназистка, но вместе с подружкой обзавелась козой. Теперь они на пару ее доят, пытаются поить меня молоком – а я его терпеть не могу. Если похлопочете – буду премного благодарен.

Кажется, Антон Павлович не понял, что барышня, сидевшая перед ним, и на самом деле стала законодательницей новой моды. А похлопотать насчет Николая Чехова – похлопочем. Ох уж так похлопочем, что все семейство Чеховых будет радо.

Кажется, тема родственников себя исчерпала, и Чехов опять перекинулся на мою персону.

– А вам хотя бы не намекнули – какие дела вас ожидают? Анна Игнатьевна сказала, что вы теперь следователь по важнейшим делам. Стало быть, что-то серьезное.

Ну елки-палки. Писатель, он писатель и есть.

– Должность-то громкая, но на первых порах ничего серьезного не доверят, – выкрутился я. – Человек я здесь новый, себя пока не зарекомендовал. Вам же после выпуска не доверят вырезать аппендицит?

– Да мне даже зуб больной доверить нельзя, – улыбнулся Чехов. – Иначе, стану рвать по принципу – рви все подряд, авось, до больного доберешься. А уж аппендикс удалить… Чтобы хорошим хирургом стать, нужно в ассистентах походить годиков пять. Но в жизни-то все бывает. Понадобится, а коли опытного врача рядом нет – придется самому резать. А вам, скорее всего, придется заниматься просроченными паспортами.

Отстал Антон Павлович от жизни. Просроченные паспорта уже года три как передали в ведение полиции и мировых судей.

– А что нового в литературном мире? – перевел я разговор на другое, более интересное.

– А что именно? Суворин приболел, а я хотел у него на ночь остаться…

Мы с Анькой даже переглядываться не стали. Намек понятен.

– Останетесь у нас, какие проблемы? – пожал я плечами. – Думаю, родители возражать не станут.

Понятно, что возражать никто не станет, можно про то и не говорить. Но… Во-первых, я, все-таки, не хозяин дома, а во-вторых, очень бы не хотелось, чтобы ночевки Антона Павловича превратились в систему. У Чехова туберкулез, у него несколько родственников от этой болезни умерло. Боюсь.

– Вот это замечательно, – обрадовался Чехов. – Брать на одну ночь гостиницу – смысла нет, да и дорого, а ночевать на вокзале – неуютно.

– Устроим, – твердо пообещала Аня, потом спросила: – Так что нового в литературном мире? Как господин Лейкин поживает?

– Укоряет в черной неблагодарности Артамонова с Максимовым, а особенно – их сестренку Анну. Мол – в люди вывел, деньги платил, как графу Толстому, а они к Суворину переметнулись.

– Но фамилию Чернавского не называл? – поинтересовался я.

– Опасается вслух вашу фамилию называть. Однажды ляпнул – так это быстро до цензоров дошло, пообещали журнал закрыть.

– Вот это хорошо, – порадовался я. – Но, как мне кажется, немало литераторов обрадовались, когда Артамонов и иже с ним из «Осколков» ушли.

– Еще бы не обрадовались, – расхохотался Чехов. – Скажу откровенно – я сам обрадовался. Пока Лейкин вашего деревянного человечка печатал, «Обыкновенное чудо», да прочее, он почти весь номер вами и занимал. А нам, грешным, что останется. И плату снизил – не двенадцать копеек за строчку платить стал, а девять. Мол – не желаете, не держу. А теперь Николай Александрович мне письма шлет, в гости зазывает, коровой своей хвастается. Боится, что и я полностью к Суворину уйду.

– А что за корова такая? – удивился я.

– Да, чего коровами хвастаться? – поддакнула Анька.

– Лейкин же в прошлом годе не только почетное гражданство получил, но еще и личное дворянство, как благотворитель, – пояснил Антон Павлович. – Имение себе купил возле Тосно, живность там всякую развел. Вот, корову купил. Пишет – хотел ее в имение отправить, оставил в Петербурге, во дворе живет.

Анечка сузила глазенки, посмотрев на меня с укором. Чувствую – ждет меня очередная выволочка на тему – мол, козу не привез, а кое-кто в Питер корову везут!

Чехов, между тем, продолжил:

– Корова высокоудойная, обошлась ему в 125 рублей.

– Сколько? – обалдело переспросила Анька. – Корова за 125 рублей⁈ Да за такие деньги можно… – быстренько подсчитала барышня, – можно пять коров взять. А если телками, так и все десять. Нет, привирает господин Лейкин.

– Так может – голландская какая-нибудь, или немецкая? – предположил Антон Павлович.

– Нет, все равно дорого, – покачала головой Анна. – Даже если корову в Голландии брать, на наши деньги она рублей в сорок станет. Плюс перевоз – это еще столько же. Но это я считаю до Череповца, а из Голландии до Петербурга обойдется дешевле – морем, выгрузка сразу, и гнать не надо – не больше двадцати. Значит – шестьдесят рублей корова обошлась. Но по одной корове никто брать не станет – лучше оптом, так дешевле. Да никто из торговцев одну корову не повезет – опасно. И ногу может сломать, запоносить в дороге. Врет.

Антон Павлович Чехов от изумления снял пенсне, принялся его протирать. Протер, водрузил себе на нос.

– Анна Игнатьевна, позвольте вопрос?

– Позволяю, – кивнула Аня.

– Скажите, к вам уже кто-нибудь сватался?

– Впрямую не сватались – мне еще и шестнадцати нет, но предложения на будущее имелись, – сообщила Анька.

– Подожди, а кто еще, кроме статского советника, что в поезде был? – заволновался я. – Маменька писала, что приезжал какой-то хмырь, выдавал себя за моего сокурсника. Отца дома не было, он бы его с лестницы спустил.

– Кхе-кхе… – кашлянул Чехов. Я испугался – не кровохарканье ли, но он просто внимание к себе привлекал.

– Анна Игнатьевна, не сомневаюсь, что будет немало претендентов на вашу руку и сердце, – совершенно искренне сказал Антон Павлович. – Но если на меня – годика через три-четыре, найдет блажь, и я сделаю вам предложение…

– Я поняла, – кротко сказала Аня.

– Что вы поняли?

– Если вы решитесь ко мне посвататься, то я сразу должна бить вас по голове чем-нибудь тяжелым.

Антон Павлович опять принялся вытирать пенсне. Я даже заподозрил – а не завел ли он себе оправу с обычными стеклами? Может, у него со зрением вполне нормально? А в пенсне человек и выглядит серьезнее, а если хочешь сделать паузу – начни стеклышки протирать.

– Нет, я не предлагаю вам действовать настолько уж радикально, – сказал-таки Чехов. – Бить меня чем-то тяжелым по голове не стоит – голова мне еще пригодится, но вы просто мне откажите.

– Уговорили, – хмыкнула барышня. – Будем считать, что три года уже прошло, вы посватались, и я вам уже отказала. Я догадалась, что вы не любите умных женщин, а мне не нравятся мужчины, которые считают женщин глупыми.

– Анна Игнатьевна, мы с вами уже говорили на эту тему, – вздохнул Чехов. – Я понял свою ошибку, взял обратно свои слова.

– А что у вас за разговор был? – заинтересовался я.

– Антон Павлович считает, то есть, считал, что женщина-врач не способна стать ученым. Дескать – прошло тридцать лет, как женщинам разрешили заниматься медициной, но нет ни одной докторской диссертации женщины. Дескать – сама природа сделал женщину неспособной заниматься наукой. А я его попросила объяснить – как женщина-врач может защитить диссертацию, если ей постоянно ставят препоны? Как можно заниматься наукой, если мужчины изначально не доверяют женщинам? Да в тех же земских больницах жалованье у женщины на треть меньше, нежели жалованье мужчины, причем, они выполняют одну и туже работу.

– Анна Игнатьевна, я же принес вам свои извинения, – занервничал Чехов. – Я и сам много чего не знал. Но после нашего разговора навел справки. Оказывается, есть женщина, защитившая диссертацию[11]11
  Надежда Суслова. Правда, ей пришлось защищать докторскую диссертацию в Цюрихе


[Закрыть], есть те, кто написал научные работы.

– Антон Павлович, я ваши извинения приняла, и то, что я только что сказала – это вам не в упрек. Это я Ивану объясняла, из-за чего мы повздорили.

– Ладно, дорогие медики, настоящие и будущие – сменим-ка тему, – предложил я. – Мне интересно– кто еще знает, что за псевдонимами Артамонов и Максимов скрываются Чернавский с Сизневой?

– В «Новом времени» —половина редакции знает, или догадывается. Но в целом, они не понимают – отчего автор не желает раскрыться? Это же не только деньги, но и слава. Некоторые считают, что Артамонов и Максимов – это вообще выдумка. Сидит какой-нибудь студент, за копеечку иностранные рассказы переводит, а Суворин их тискает. Но без вашего разрешения тайну псевдонима не раскроют. Понимают, что сразу из редакции вылетят. Уж на что Буренин…

Антон Павлович хотел употребить какое-то нехорошее слово, но не стал. Я же про Буренина даже не слышал, поэтому пришел на помощь:

– Редиска.

– Редиска? – не понял Чехов. – Почему редиска?

– Редиска, на жаргоне Ивана Александрович означает, что это нехороший человек, – авторитетно пояснила Аня.

– Нехороший – это еще мягко сказано, – усмехнулся Чехов. – Буренин – мерзавец. Он сейчас пасквили на Надсона пишет – мол, симулирует смертельное заболевание, чтобы собрать побольше денег, да пожить на чужой счет, а как поэт он полное – не при барышне будь сказано, дерьмо. Так вот, даже Буренин, которому Суворин прощает все, и тот помалкивает. Знает, о ком можно гадости писать, о ком нет. Максимов и его рассказы о Крепкогорском, «Волшебник Изумрудного города» – это огромные деньги! За эти деньги Суворин не то, что лучшего друга, а мать родную со службы уволит. Но дело-то не только в деньгах. Ежели кто на Максимова замахнется – поклонники Крепкогорского подкараулят и бока намнут. Но самое главное – вас ведь и критиковать-то неинтересно.

– Почему? – удивился я.

– Была против вас парочка статей, ждали реакции, не дождались. И что? Интересно критиковать тех, кто на критиканов обижается, – пояснил Чехов. – Того, кто письма ответные пишет, кто в мировой суд подает, а то и драться приезжает в редакцию. А ни Максимов, ни Артамонов не отвечают – дескать, пишите, не жалко. Дают понять, что критика им неинтересна.

Правильно. Как говорил мой друг, один из авторов АТ – зачем кормить троллей? Им всякий скандал в радость, а тебе потерянное время, и сплошное расстройство.

– Так ни Максимов, ни Артамонов критические статьи не читают, – усмехнулся я.

– У них на то времени нет, – поддакнула Анька. – Дай бог нужные-то книги прочесть, статьи, куда уж нам критику? А мне еще приходится наверстывать то, что раньше не успела прочесть. Какие уж книги в деревне?

– Анна Игнатьевна, вы бы своим крестьянским прошлым не бравировали, – с досадой сказал Чехов. – Для кого другого сойдет, но я-то знаю, как крестьянские девки выглядят. По вам же видно, что у вас и бонны с гувернантками были, и гимназия за спиной.

Ладно, что не сказал, что на Анькиной мордочке среднее образование нарисовано, а ведь мог бы.

Анька не выдержала, уткнулась в мое плечо и тихо захрюкала от смеха. А Чехов, довольный тем, что смог так быстро «расколоть» дворянку, выдающую себя за крестьянку, сказал:

– Нет, я все равно удивляюсь. А вы с кем-нибудь из наших великих переписываетесь? С Толстым там, с Лесковым или с Григоровичем? Можно же с ними познакомиться, пообщаться.

– Великих нужно почитать издалека, – важно сообщил я. – Книги читать, биографии изучать. А познакомишься, пообщаешься, так выяснится, что великий или выдающийся – это какой-нибудь желчный старикашка, а то и просто засранец. Лучше не разочаровываться. А если приличный человек, вроде вас – то к чему у него время отнимать?

Антон Павлович слегка смутился, но разубеждать нас не стал. Пора с окололитературной темы уйти.

– Антон Павлович, вы, давеча, интересовались – какое мне дело поручат? Это из любопытства, или как?

– Да и так, и этак. Нынче в газетах настоящая война развернулась, – пояснил Чехов. – Наше время считает, что Миронович невиновен, а «Новости» стоят на том, что коли сластолюбец и ростовщик, так непременно убийца.

– А наше время – это что за газета? – не понял я.

– А, так это «Новое время». Я уж так говорю – мол, наше время. Еще в медицинских газетах много статей – доктора обсуждают причину смерти Сарры. Задумал я рассказ либо повесть написать, о женщинах-психопатках.

Художественно-литературные издания – так и бог с ними, а вот медицинские газеты – это интересно. Их нужно обязательно отыскать, и внимательно изучить. А вдруг там отыщу нечто такое, что мне поможет в расследовании?

Глава 11
В конном строю

Из-за Чехова вставать пришлось рано, аж в пять утра. Поезд у него в семь, успеет. Леночку будить не стал, Аньку тоже. В конце концов, это мой гость, я его на ночлег оставил.

Прислуга еще только-только растопила печку, поэтому завтрак вышел скромный – яичница и оладушки. Но, ничего страшного, я ему тоже компанию составлю. А потом еще раз позавтракаю, вместе со всеми.

Чехову хорошо – он в поезде доспит, а мне к девяти на службу.

Мне пришлось брать извозчика. Пусть и невелика поклажа, собранная Анькой, но тащить неудобно. В том смысле – что дотащить бы я ее дотащил, не тяжело, но… Форс держать надо, потому что коллежский асессор с корзиной и коробкой – несолидно.

Странное дело – девять утра, а в Окружном суде никого нет. Кивнув удивленному служителю (или швейцару, все время забываю), потащил барахло наверх, в свой кабинет.

С утра расставил на своем новом столе письменные принадлежности, сложил в ящик стола чистую бумагу и попытался вновь изучить дело.

Пошелестел страницами, почесал затылок, а потом отправился искать такого полезного человека, как курьер, которого можно отправить в книжную лавку. И, что удивительно, отыскал. В коридоре подремывал мужичок лет сорока, маленький, в мягкой шляпе и в пальто горохового цвета – безо всяких ассоциаций, просто, как оказалось, цвет очень распространенный.

Выдал ему пять рублей и велел приобрести для господина судебного следователя кое-какие издания: во-первых, «Уложение о наказаниях», а во-вторых – план Санкт-Петербурга. Нельзя следователю без собственного Уложения, а план Питера тоже позарез нужен, потому что полистав дело, понял, что не пойму – что это за улица Болотная, на которой живет Миронович, и где Николаевская улица, на которой снимали меблированные комнаты проходящая по делу Семенова и ее любовник?

Подумав, добавил еще пятерку на «Адрес-календарь Санкт-Петербурга». Вдруг понадобится срочно отыскать какое-нибудь учреждение, уточнить чью-то должность.

Сам вернулся в кабинет, опять погрузился в бумаги.

Внезапно открылась дверь и в кабинет влетела Анька с картонной коробкой в руках, за которой мчался служитель, исполнявший функции швейцара.

– Барышня, барышня, к господину следователю по важнейшим делам нельзя без предварительной записи, – бормотал дядька.

Учащаяся медичка, остановившись в дверях, важно кивнула:

– Вот это сударь, вы совершенно правильно заметили! К господину Чернавскому нельзя никого пускать, кроме меня. Но и меня следует впускать только до обеда.

Швейцар, слегка ошалевший от обращения сударь, робко просил:

– Барышня, а почему до обеда?

– А потому, что после обеда я занята, у меня лекция. Кстати, как вас зовут?

– Ерофеем звать, – окончательно обалдел швейцар.

– А по отчеству? – продолжала допрос Анька. – Вы человек солидный, при мундире, при бороде – надо по отчеству.

– Ерофей Павлович.

– Так вот, Ерофей Павлович, я сейчас быстренько замочек поставлю, и убегу. А вы можете на свой пост ступать.

– Какой замочек? Куда поставите?

Физиономия побагровела, глаза вытаращены. Кажется, служителя сейчас хватит инфаркт. Или инсульт? Нет, по нынешним временам следует говорить – хватит удар.

– Ерофей Павлович, тысяча извинений. Эта барышня – моя младшая сестра. Я пожаловался, что на моем несгораемом сундучке нет замка, вот она и пришла с него мерку снимать.

Швейцар перевел дух, слегка успокоился.

– Ваше высокоблагородие, я же не знал, что это ваша сестра. А нам велено только по повесткам пускать, да по записи. А тут, влетела барышня… словно чайка дурная, прошу прощения… спрашивает – а где Чернавский сидит, в каком кабинете? Я отвечаю – на втором этаже, в двенадцатом, но прямо к нему нельзя, а ее уж и след простыл. Ох, беспокойная барышня.

Я порадовался – теперь для Аньки еще одна кличка есть, а барышня хмыкнула, вытаскивая из коробки блестящий замок:

– Зачем мерку? Я уже и замок купила. И где сундук?

Я только рукой махнул, показывая направление. Анечка подскочила, щелкнула замком.

– О, все точно, – с удовлетворением хмыкнула барышня. Повернувшись ко мне, пояснила: – А у нас сегодня две первых лекции на вечер перенесли, поэтому я решила домой пойти, а по дороге в скобяную лавку зашла. А там всего три вида замков – маленький, средний, и большой. Средний – он для домов, а большой – для амбаров. Выбор невелик. Вот, оставляю тебе ключ, а второй пусть дома лежит. Вдруг потеряешь? – Сунув мне в руку ключ, чмокнула в щечку, кивнула служителю:

– Ерофей Павлович, вы душка! Но за дверями присматривайте, а иначе враги отечества заявятся, окружной суд в конном строю возьмут.

Анечка сделала шаг к двери, но остановилась:

– Да, Ваня, профессор Бородин сегодня рассказывал, что Военно-медицинская академия завершила исследования по установлению групп крови. Их, как и уверял наш приятель Максимов – четыре. На совместимость тоже проверили – все так, как утверждал сыщик. Государю уже доложили – тот всех исследователей орденами наградил. Еще ты про медицинские газеты спрашивал, где дискуссия о причинах смерти девочки завтра будут. Вот!

Кажется, что барышня только что была здесь, а тут, только подол юбки мелькнул, и исчезла.

Что называется, лед стронулся. Замечательно. Но это уже не мое дело.

Швейцар, между тем, пребывал в тихой задумчивости.

– Ерофей Павлович, еще раз простите.

– А… – открыл рот швейцар, потом закрыл. Изрек задумчиво: – Какие враги отечества? Зачем суд в конном строю брать?

Швейцар, шаркая ногами, что-то бормоча под нос, потопал обратно.

Бедный Ерофей Павлович. Довела его «дурная чайка» до расстройства. А у Аньки со швейцарами счеты еще с Череповца. Помнит, что в Череповецкий окружной суд ее не впускали. Между прочем, правильно делал мой друг Петр Порфирьевич. Кстати, как он там?

Четыре группы крови, совместимость. Авось, не пройдет и года, станут делать переливание крови. Или нет? Скорее нет, чем да. Напишут научное обоснование, а пока до реального дела дойдет, пройдут годы и годы, пока какой-нибудь смелый медик не отважится рискнуть и не спасет кого-то, кого можно спасти. Или опять получится так, как всегда– мы совершаем открытие, а внедряют в Европе? Надежда только, что разработку ведет Военно-медицинская академия. Как-никак, военные медики всегда на передовых позициях. Надо что-то написать о донорстве, и о том, что это благородное дело. Или рано пока? Кровь-то как хранить?

Нет, холодильник я не придумаю, и дальше ледника фантазия не идет. Посему, вернусь-ка я к основной работе.

Что из себя представляет господин Миронович, главный злодей? Увы, данных, как это полагается в уголовных делах моего времени – характеристик с прежнего места работы, с места жительства, данных о судимостях – здесь нет, все вписывается со слов подозреваемого, приходится перекапывать листы дела и опять-таки, составлять самому.

Не пожалею бумагу, сделаю выписку.

Итак, Иван Иванович Миронович, 58 лет, дворянин, отставной подполковник. Служил в полиции с 1859 по 1871 год. Уволен за взяточничество. Ссудную контору открыл в 1881 году. А чем занимался десять лет после увольнения из полиции?

Интересно, когда Миронович успел до подполковника дослужиться? Предположим, родился в 1827 году… во сколько лет получил первый офицерский чин? Лет в 20? Значит, если в 1847 году стал подпоручиком, то мог ли за 12 лет стать подполковником? Ну, если на Кавказе послужил, или в Крымской войне поучаствовал, так и мог. Но если воевал, так отчего нет данных о наградах? Пусть ордена не заслужил (а орденами не разбрасывались!), но хоть медаль-то должен иметь.

А почему из армии ушел, не дождавшись присвоения полковника? 31 год – еще служить и служить. Значит, были причины.

Что еще по Мироновичу? Имел больную жену, двух любовниц. От первой, Натальи Филипповой пятеро детей. Бросил ее, потому что на горизонте появился новый объект страсти.

В настоящее время Миронович сожительствовал с некой Федоровой, у которой есть дочь Маша, восьми лет. Непонятно – является ли дочь рожденной от Мироновича или нет? Ссудная касса оформлена на имя Федоровой. Почему, кстати?

Да, хорош гусь. Фамилия Миронович вообще несчастливая. Вспомним бедолагу поручика, который пытался Ивана Антоновича вызволять. Увы и ах. А, ошибся. У того была фамилия Мирович.

А что с алиби? Проверять стали через три дня, когда отставного подполковника и сластолюбца уже содержали в Доме предварительного заключения, на Шпалерной.

Утверждение Мироновича, что в вечер и ночь убийства он находился в своем доме, на улице Болотной (кстати, а где здесь такая улица?) подтверждают дворники дома Никита Кириллов и Аггей Петров, а также сожительница Елена Федорова, нянька Наталья Иванова, и даже девочка Маша.

Дворники в один голос говорят, что видели, как в десять часов вечера Миронович и Федорова явились домой – на здании магазина, что напротив, часы висят.

Сожительница и нянька утверждают, что он переоделся, обулся в домашние туфли, потом все вместе пили чай, а в одиннадцать часов легли спать.

Даже девочка Маша сказала, что дядя Иван никуда из дома не выходил.

Так в чем же тогда проблема? Явно, что Миронович не убивал Сарру Беккер.

Предположим, хозяин ломбарда подговорил и дворников, и домочадцев. А когда бы он успел это сделать? О том, что убили девочку-сторожа он узнал только утром, от полиции.

А если так: Миронович убил, прибежал домой, и начал всех обрабатывать – дескать, скажите, что я был на Болотной во время убийства. Теоретически, вполне возможно. Практически – вряд ли. Кто-нибудь бы проговорился.

А что у нас есть по доказательствам по Мироновичу? Так, имеется допрос дворника Прохорова, который утверждал, что видел отставного подполковника в конторе около 9 вечера, но не видел, как уходил.

И что с того? Миронович и не отпирается, что в конторе он был. Пришел и ушел. Все обвинение на основании того, что ростовщик, сластолюбец, а еще и бывший взяточник? Нет, мне Иван Иванович тоже не симпатичен, ну и что?

Подозреваемый остается в тюрьме, зато 29 сентября 1883 года появляется новый персонаж.

К господину Иордану, приставу третьего участка Московской части столицы, явилась дама, заявившая, что у неё есть важное сообщение по делу об убиении девицы Сарры Беккер.

Вот объяснение, записанное приставом. И что мы из него узнаем?

Екатерина Николаевна Семенова, 30 лет, православная, дворянка, девица. Отец пребывает в ссылке за подлог векселей, сама же, оставшись без копейки, была вынуждена работать учительницей. Сожительствовала с мужчинами, но те ее бросали.

Уже два года жила с Михаилом Безаком, бывшим поручиком, некоторое время назад служившем в полиции. Из полиции Безака вышибли. За что, интересно?

После увольнения Безак не желал устраиваться ни на какую службу, поэтому она была вынуждена одна добывать средства к существованию. А так как с работы ее уволили из-за заболевания – во время уроков у нее случались припадки, а однажды избила ученицу, стала распродавать свои вещи.

Хороша парочка. А почему наказание не понесли?

Пыталась заниматься проституцией, но покровителя не было, Безаку быть котом неприлично ввиду его дворянства и лени, а девки с Невского ее прогнали и пригрозили избить. Тогда она стала воровать. Где-то по мелочи – на Сенном рынке брала еду, складывала в саквояж. Иной раз могла украсть из ломбарда. Приходила, интересовалась золотыми украшениями. Два раза удалось украсть золотые цепочки, проданные с рук за три рубля, и за два, а в третий раз, при попытке стащить дорогие запонки, хозяин ее поймал, и побил. Хотел сдать в полицию, но успела сбежать. Из комнаты соседа – судебного рассыльного Эйсмонта – похитила его фрак, брюки, мундир, два ордера ко взысканию на 4 ₽ 50 коп. каждый и заложила все это в различных ссудных кассах. Затем, из квартиры своей подруги Павловской она украла золотые часы с цепочкой, которые заложил уже Безак.