Текст книги "Западный рубеж (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 9. Рука английского пролетариата

Сегодня угробил целый день, чтобы разобраться с диверсией в отношении авиапоезда. Мошинский, еще не утвержденный руководством в должности, но уже гордо представлявшийся «начальником особого отдела», развернул бурную деятельность, арестовав половину грузчиков в Бакарицах. Еще немного и кто-нибудь сознается, благо, что особисты умеют «уговаривать», а тезке первого императора ужасно хотелось стать начальником безо всяких «и.о.». А не сознаются, он остальных арестует, придется мне отдавать своих заключенных на погрузку-разгрузку каменного угля, добытого водолазами, а иначе сорвется экспедиция, запланированная в Сибирь. Моряки говорили, что не хватает еще добрых ста тонн. Значит, придется-таки самому раскрывать диверсию.

Я же решил пойти иным путем, нежели Мошинский. Сопоставив кое-какие факты, надумал проверить совершенно сумасбродную идею. Прихватив с собой пару сотрудников, а еще товарища Исакова, одолжил у начальника порта паровой катер и нанес визит водолазам, решив уточнить кое-какие детали. Узнал, например, что угольщик, считавшийся среди горожан утопленным немецкой подводной лодкой, на самом-то деле затонул весной девятнадцатого года, когда вражеских субмарин ни в Белом море, ни, тем более, в Двинской губе, быть не могло. Можно, разумеется, пофантазировать и решить, что какой-то капитан Кайзерлихмарине начал вести собственную подводную войну, но это сомнительно. Да и в Двинскую губу подводная лодка не рискнула бы заплывать, глубина не та. А главное, что водолазы, разбиравшиеся в таких вещах, уверенно говорили, что у угольщика котел взорвался изнутри. Факт, наводящий на размышления.

Работа сложная и трудоемкая. Водолазы поднимали уголь на свой бот, потом на пароходе «черное золото» перевозили на плавучий склад, переоборудованный из старой баржи. Откуда драгоценный груз станут распределять по судам, готовившимися к покорению Северного морского пути.

Вот и я после водолазной станции отправился на склад озадачивать народ странной работой. Грузчики, которых Мошинский еще не успел арестовать, поворчали, но принялись пересыпать уголь с места на место, буквально пересматривая каждый кусок. В идеале – перебрать бы весь уголь (кстати, узнал, что он именуется «кардифом» и считается лучшим в мире) по кусочку, но это уже из области фантастики. Хотя… стукни мне такая блажь в голову, сделал бы. Не сам, разумеется, а изыскал бы силы и средства. Но пока ограничился только поверхностным поиском. Чтобы что-нибудь отыскали – должно случиться чудо. И, как ни странно, часа через три оно случилось.

– Владимир Иванович! – окрикнул меня один из грузчиков. – Посмотрите-ка.

Грузчик – весь грязный, небритый, в лохмотьях и в угольной пыли, уже оставившей «шахтерские» отметины на лице, держал в руках черный кусок. Кажется, все то же самое, что у английского кардифа, только кусок не блестел на солнце и гораздо легче, нежели настоящий уголь.

– Это то, что вы искали? – поинтересовался грузчик.

А интересные грузчики здесь работают. Не иначе, из «бывших», прошедших фильтрацию на Соловках или в Холмогорах.

– Похоже, – осторожно взял я в руки кусок тротила, замаскированного под безобидное топливо, и передал его Исакову.

Петрович взвесил на ладони кусок «кардифа», хмыкнул, обнюхал и сообщил:

– Тринитротолуол.

К тому времени, когда мы отыскали взрывчатку, на склад прибыло и местное начальство – уполномоченный наркомата Черкасов и начальник архангельского порта Вавилов.

– Товарищ Аксенов, почему вы не сообщили о своем прибытии? – хмуро поинтересовался Черкасов.

– А зачем? – в тон ему отозвался я, хотя мог бы сказать, что начальник порта знал.

– А затем, товарищ начальник губернского чека, я отвечаю за все и вся!

– Так отвечайте, кто вам мешает? – равнодушно произнес я, пожимая плечами. – Александр Петрович, отдайте товарищу уполномоченному взрывчатку.

Исаков сделал вид, что кидает Черкасову черный кусок, а тот, не дрогнув, приготовился поймать. Молодец, однако.

Я, осторожно взял под локоток уполномоченного, увлек его в сторону.

– Вот, скажите мне, товарищ Черкасов, дорогой вы мой человечище, у вас своей работы мало?

– Работы у меня много, – попытался вырваться главный морской начальник, но тщетно.

– Если у вас работы много, так какого черта сюда приперлись? – тихонько поинтересовался я, отпуская его локоть. – У вас своя работа, у нас своя. Возвращайтесь в порт, трудитесь, готовьтесь к экспедиции. Это на сегодняшний день самое главное. А что касается диверсий, я вам потом всю информацию до вас доведу. Видели нашу находку?

Черкасов хотел что-то возразить, но возражать ему было нечего, и он мрачно кивнул:

– Видел.

– И оттого, что я поставил бы вас в известность, мы бы нашли взрывчатку быстрее? Или вы за свой авторитет страшитесь?

– Боюсь, – неожиданно улыбнулся Черкасов и сразу стал как-то проще, и гораздо симпатичнее.

– А вы плюньте, – посоветовал я, а потом слегка присочинил: – Народ здешний вас и так уважает, отзывы отличные, так что еще?

– Да? – с удивлением глянул на меня Черкасов.

– Именно так, – кивнул я.

– Хм… – воззрился на меня уполномоченный, оглядывая с ног до головы, словно какое-то чудовище. Отдельно осмотрел орден.

– Желаете меня о чем-то спросить? – поинтересовался я, радуясь, что оделся в свою обычную форменную одежду, а иначе он бы рассматривал меня дольше. Не стану же я лазить по угольным кучам в парадном костюме?

– Первоначально хотел спросить: когда вы людей из Трансчека отпустите, а теперь не стану.

– Достали они вас? – посочувствовал я.

– Не то слово. Нос свой везде суют, требуют, чтобы я каждый чих с ними согласовывал. Нет, я все понимаю, но зачем же до дурости-то доходить? Мол – почему уголь достают водолазы, что в белой армии служили? А где я других найду? Грузчиков надо ежедневно обыскивать, чтобы каменный уголь по карманам не таскали. Ну, тут я согласен, но тогда сами их и обыскивайте. А они – это ваша обязанность проводить обыски. Тьфу. По возможности – подержите подольше.

– Так это уж как получится, – пожал я плечами. – Собирался их выпустить, как только с взрывчаткой разберусь. Ладно, пусть недельку посидят.

– А две нельзя? – с надеждой спросил Черкасов. – Я прикидывал, мы к середине июня должны весь уголь выбрать.

Эх, гулять так гулять!

– Убедили. Пусть будет две.

К народу мы вернулись если не друзьями, то хотя бы добрыми приятелями. А там уже назревала дискуссия – кто виноват в случившемся, и что теперь делать? Мои оперативники «наезжали» на грузчиков, а те отбрехивались – мол, чуть что, так сразу грузчики виноваты, а у них и так работы теперь почти нет, жить не на что.

– Успокойтесь, товарищи, – призвал я народ к порядку. Посмотрев на обиженных работяг, перевел взгляд на Черкасова: – Работа у вас теперь будет. Придется, каждый кусок кардифа перебирать.

– Так это я уже понял, – хмыкнул Черкасов. – Только, где мне людей взять? Ваш коллега из особого отдела десять человек арестовал. У меня только две женские бригады остались.

– С людьми, думаю, вопрос решим, – ответил я осторожно, чтобы не обнадеживать уполномоченного раньше времени. – А уголь перебирать можно женщин поставить. Так даже лучше. Они аккуратнее.

Про себя подумал, что посоветую Мошинскому сегодня же отпустить задержанных грузчиков. Нечего их за казенный счет кормить, пусть работают.

– А с диверсантами-то что делать, товарищ Аксенов? – подал голос начальник порта. – Ведь кто-то в уголь взрывчатку подбрасывает?

– С диверсантами, товарищ Вавилов, мы сделать ничего не сможем, – улыбнулся я. – Это не наши диверсанты, не архангельские. Уголек-то откуда везли?

– Вы хотите сказать, что англичане нам «подарок» оставили? – усмехнулся Вавилов.

– Англичане, – кивнул я. – Только они не нам этот «подарок» оставили, а своим же.

– Поясните, товарищ Аксенов, – попросил Черкасов. – Что-то вы слишком мудрено говорите.

Странно, неужели никто ничего не понял? Или просто не знают? Придется на несколько минут побыть политкомиссаром.

– Товарищи, в Британии существует коммунистическая партия, и там тоже ведется борьба с мировым капитализмом, – принялся объяснять я. – В январе девятнадцатого докеры бастовали, электрики, строители. В Глазго почти месяц в домах света не было, потому что электрики призывали прекратить войну с Россией. В Лондоне целая рабочая конференция прошла – «Руки прочь от Советской России!» Английские рабочие требовали вывести войска из Архангельска, отказывались грузы на корабли загружать. Специально станки ломали, чтобы оружие не делать. А кардиф английский для чего предназначался? Для бронепоездов, для отопления казарм, для белогвардейских пароходов. Стало быть, кто-то и решил подсобить – замаскировал взрывчатку и в угольщик подбросил. Авось, котел где-то в пути и взорвется. Но угольщики с конвоем шли, корабль утонет, люди спасутся. А он, вишь, почти в порту утонул.

После моей речи присутствующие недоуменно крутили головами. Но иных объяснений нет. Можно допустить, что тол добавили к углю на складе или английские водолазы спускались на глубину десять метров и запихивали взрывчатку, но отчего тогда взорвался котел у угольщика?

– Перестарались английские товарищи, с запасом взрывчатки накидали, – хмыкнул Черкасов. Вздохнул, покачал головой: – Ладно, чего уж теперь. Придется уголь вручную перебирать. Но вы уж, товарищ Аксенов, попросите особый отдел, чтобы ребят отпустили. Грузчики они добросовестные, а вины на них нет.

Я кивнул, а сам еще разок присмотрелся к грузчику.

– Товарищ, можно вас на минутку, – подозвал я парня.

– Весь во внимании, товарищ Аксенов, – склонил голову набок оборванец.

– А как вас зовут? И кем вы раньше работали? – выделил я слово «раньше».

– Степан Кирьянов, – отвечал тот. Пристально посмотрев на меня, спросил: – А вы меня не помните?

А ведь и точно, где-то я видел этого парня. Да! Кирьянова я видел в типографии.

– Степан, так вы же наборщик. И что вы здесь делаете?

– Так меня в белую армию призвали в январе. Я даже и послужить не успел – в плен попал. В плен сдался, фильтрацию за две недели прошел, а типография закрыта. А жить как-то надо…

Наборщик. Хм. А нужен ли мне наборщик? Но тогда нужна типография или печатный станок. Надо подумать.

– Степан, вы мне свой адрес оставите?

– Адрес простой – Соломбала, улица Валявкина, бывший Соловецкий проспект, дом четыре. После десяти вечера и до пяти утра я всегда дома.

Пока я отыскивал взрывчатку, Кузьменко вместе с «группой поддержки» искал на «Таймыре» малейшие следы шпионажа. Увы и ах. В каюте радиста, которую тот делил с механиком, ничего интересного не нашлось. Ни клочка бумажки с цифрами, ни шифрокниг. И, вообще, кроме книги товарища Троцкого «Наша революция» иной бумажной продукции не имелось. На всякий случай ее изъяли, равно как и «Вахтенный журнал судовой радиостанции».

Журнал, кстати, велся аккуратно, отмечены все сеансы радиосвязи, радиочастоты, на которых велись переговоры, подтверждены подписями либо самого капитана, либо вахтенного начальника. На первый взгляд – все легально и благопристойно. Но мы-то знаем, что кроме официальных радист может проводить и неофициальные сеансы, и никто его не проконтролирует. Эпоха не та. Коль скоро Новак не пожелал общаться с простым чекистом, придется беседовать со мной. Я человек не гордый, пообщаюсь.

Но и у меня, привыкшего, что могу разговорить любого, что-то пошло не так.

Павел Новак сидел, посматривая на меня довольно высокомерно, пуская дым в потолок. Обычно я не разрешаю курить в кабинете, но сделал исключение. Пусть себе курит.

– Итак, вы не желаете ничего говорить? – улыбнулся я.

– О чём именно? – пожал плечами радист.

– О ваших радиопередачах в Петроград, – сказал я, а потом решил уточнить: – Меня интересуют сеансы связи, не согласованные с капитаном.

Если бы сейчас Новак просто сказал – мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю, все радиограммы согласованы с капитаном судна, вон – в журнале все соответствующие записи, все заверены, то мне и крыть нечем. Ладно бы имелись данные радиоперехвата о несанкционированных сеансах связи, не вписанных в журнал, так и того нет. Агентура, имевшаяся на «Таймыре» (прости меня, друг Серафим), тоже ничего интересного не поведала. Ну да, сидит Новак целыми днями в наушниках, радиоволны ловит, сам чего-то отстукивает, так это его работа. И слова худого против парня никто не скажет. Член подпольной организации, в РКП (б) с прошлого года состоит.

И вообще, против радиста у меня нет абсолютно ничего кроме того факта, что он когда-то захаживал в библиотеку и общался с господином Зуевым. Ну, захаживал, общался. Ну и что? Будь у меня хотя бы одна реальная зацепка, я бы отправил телеграмму Артуру Артузову, чтобы тот начал искать заказчика. Новак-то, по большому счету, не интересен. Интересен тот, на кого он работал. А вот мои домыслы, не подкрепленные реальными фактами, Артуру не слишком нужны. Если бы радист повел себя правильно, я бы его просто отпустил, да еще бы и извинился. Но Павел Новак, отказавшись пообщаться с Кузьменко, уже совершил ошибку, а теперь делает вторую.

– Радиосообщения с ледокола – это не ваше дело.

– Вот как? – изобразил я некое удивление. – А чье? Почему капитан был не в курсе вашей самодеятельности?

– Потому что это не касается деятельности ледокола.

– Не припомню, чтобы «Таймыр» получил право экстерриториальности. А кого это касается, Польши?

При упоминании Польши, Новак начал злиться.

– Причем здесь Польша? Чуть что – ты, мол, поляк, а мы с Польшей воюем. Я, между прочем, с детства живу в Архангельске и Польшу не видел. Я революционный матрос, и меня сам товарищ Троцкий знает! Знаешь, что он с тобой сделает, если ты меня не отпустишь?

О… так мне начинают угрожать, да еще Троцким. Любопытно. Эх, гражданин Новак, гражданин Новак, ты же сам себе роешь яму.

– Во-первых, гражданин Новак, мы с вами коров не пасли, так что извольте обращаться на «вы». Во-вторых, кто сказал, что товарищ Троцкий узнает о вас?

– То есть, как это не узнает? – широко улыбнулся Новак. – Завтра, крайний срок – послезавтра, ему доложат, и завтра-послезавтра, у тебя, то есть, у вас, товарищ начальник, – издевательски поклонился радист, – голова слетит. Ладно, пусть не голова, но с должности вы слетите, это точно!

Терпеть не могу пугать. А ведь до завтра радист может и не дожить, если я всего лишь попрошу ревтрибунал отнестись к моему рапорту внимательно и сделать все быстро.

– Я, товарищ начальник губчека, смерти не боюсь, – продолжал Новак. – Я, к вашему сведению, во время интервенции разведданные в штаб Красной армии посылал. Я и сейчас революции служу, а за нее умереть не страшно. Понимаю, и у нас ошибки бывают.

Вот ведь, упертый какой. И смерти не боится. Почему бы это?

– И что с того? – хмыкнул я. – Невелика храбрость ключом стучать. И кроме «Таймыра», товарищ Новак, сведения было кому передавать.

– И кто это, скажите, пожалуйста, на такое расстояние мог сообщение передавать? – оттопырил губу Новак.

– «Вайгач» мог, пока его не утопили, «Канада», «Русанов».

– «Вайгач» мог, не спорю, но на нем вся команда из белых состояла, – фыркнул Новак. – У «Русанова» радист-самоучка, он азбуку Морзе с горем пополам знает, из-за каждой ерунды в справочник лезет. На «Канаде» антенна дохлая, только от Мурмана и до Архангельска тянет. А моя станция до самого Петрограда сигнал дает!

– Допустим. А кто в Петрограде может подтвердить, что вы действительно передавали информацию о передвижениях белой армии? Мы же о том лишь со слов команды знаем? И кто теперь разберет, какие вы разведданные в штаб посылали? Может, РККА в заблуждение вводили? Англичане свою разведку развернули, агентура кругом. Чем вы докажете, что настоящие сведения передавали, а не дезу?

– В наркомвоенморе, товарищ Аксенов, все про всех знают, – отчеканил Новак. – И про меня знают, и про вас тоже узнают, если я вовремя на связь не выйду. А сеанс у меня завтра.

Я уже об этом думал. Если Новак не выйдет на связь, резидент будет знать, что радист провален. Эх, случись такое лет через пять, можно бы затеять шикарную радиоигру, выявить «крота» в Разведупре. Ну а куда еще мог передавать данные пан Новак, если самая мощная радиостанция находится в ведении военной разведки? Может, плюнуть и отдать Новака особому отделу, и пусть Мошинский с ним мучается? Нет уж. Мне теперь самому стало любопытно – что за радиосообщения передавал радист, и почему же он так уверен в заступничестве Председателя РВСР?

– Павел, вы сейчас делаете большую ошибку, – вздохнул я. – Допускаю, что товарищу Троцкому о вас известно. Другой вопрос – а на кой черт, простите, вы нужны Льву Давидовичу? Что такого интересного вы можете передавать в Разведупр, если Троцкому, как вы сами сказали, и так все известно? Впрочем, мы его пока в покое оставим. Расскажите-ка лучше, что вас связывает с неким Платоном Ильичем Зубовым?

– С библиотекарем, что ли? Чудной он какой-то, этот библиотекарь, мне все про мою польскую кровь говорил, про шляхту, да Польскую независимость. А я интернационалист, как любой большевик. Я знаю, что Польша скоро пятой республикой войдет в союз с РСФСР. Зуеву-то я про это говорить не стал, мало ли донесет, а так, отшутился. Мол – из Архангельска Польшу не видно, а мне и тут хорошо. Так он поговорил, да и отстал.

Пожалуй, Новак ни в ППС, ни в иные националистические организации не входит. Уже хорошо. Тогда я его пока отпущу. Только под каким бы соусом это подать? Впрочем, можно просто.

Отправив Новак в камеру, приказал дежурному:

– Отыщите мне товарища Корсакова.

Серафим у моряков пользуется авторитетом и, насколько я помню, теперь уже не просто комендор с ледокола, а какой-то начальник. Ба, так Корсаков заместитель начальника Северной экспедиции. Вот, передам-ка я радиста на поруки трудового коллектива. Нехай думает, что чекист испугался товарища Троцкого. А я покамест отобью телеграмму Артузову. Не может такого быть, чтобы Артур не имел связей в Разведупре. Или чтобы особый отдел Балтийского флота не имел собственного пеленгатора. Частоты я знаю, пусть отслеживают.

Глава 10. Весточка из прошлого

Я перевел дух. Все бумаги подписаны, почта просмотрена. Ах, да. Подписал заявку губисполкома на использование моего «спецконтингента» в количестве двадцати человек на погрузочно-разгрузочных работах, потому что обещали выдать каждому дополнительный паек. С доппайком – хоть всех отдам, пусть работают, нечего им без дела сидеть. И надо бы еще связаться с Черкасовым. Пусть сообщит, когда его грузчики закончат перебирать уголь, а я ему пришлю человек сто из того же СЛОНА, чтобы еще разочек проверили «черное золото» на наличие в нем чужеродных элементов. Больше, чем уверен – что-нибудь да пропущено. Как говорят мои друзья по истфаку, выбравшие себе специальностью археологию – лучшие находки обнаруживаются в отвалах, когда приходит пора заниматься консервацией раскопок (говоря обыкновенным языком – заваливать ямы, приводя все в «первобытное» состояние). Казалось бы, всю землю пропустили сквозь пальцы, как сквозь сито, а тут – бац, и обнаруживается какой-нибудь артефакт.

Так что отправлю сто человек, «выбью» из губисполкома дополнительные средства, а за каждый найденный кусок взрывчатки назначу премию – два фунта хлеба. Как показывает мировая практика, рабский труд нерентабелен, и лучше работает тот, кто имеет материальное стимулирование. А два фунта по нынешним временам очень серьезный стимул.

Что там еще? Ходатайство партячейки Архангельского губчека об увольнении сотрудника ЧК Мигунова из органов ЧК за появление в пьяном виде на рыночной площади. А каким боком здесь парторганизация, если Мигунов беспартийный? С другой стороны, его же не из партии собрались исключить, а убрать с ответственной и важной работы как замаравшего репутацию. В принципе, могли бы никаких ходатайств и не писать, потому что я Мигунова уже уволил. Ладно бы тот только напился, но он еще и наганом махал и по воронам стрелял. Если бы что-то одно – пьянство или стрельба, то можно бы и простить до первого замечания, а когда и то, и другое, уже перебор. И ворон жалко, они у нас и так пуганые. Скажете, что мог бы и по людям? Мог. Но если бы Мигунов попытался стрелять по людям, я бы его под ревтрибунал отдал, независимо от того попал бы в кого-нибудь или нет. А вот из-за стрельбы по пернатым под трибунал покамест нельзя отдать, а жаль. Я отчего-то ворон уважаю. Умные ребята.

Напишу резолюцию «Уволен», поставлю закорючку, пусть вернут в партячейку. Кажется, все. Или все-таки нет?

Артузов уже отозвался, благодарил, сам теперь плотненько займется радиостанцией Разведупра. Интересно же, кому могли понадобиться данные по Архангельску. Артур еще и особый отдел Балтийского флота озадачил, у них шифровальщики грамотные и связисты лучше. Радист в оперативной разработке, трогать не будем, пусть стучит. Даму-диспетчера допрашивали, бьет себя ногой в грудь, рыдает и уверяет, что ничего плохого против Советской власти не делала и никому отродясь новостей об отправке войсковых частей и соединений не передавала. Может и не врет, но сомнительно. Что ж, пусть сидит дальше, думает. Если через пару дней не созреет и не расколется, можно и выпускать. А там мы за ней и присмотрим, и посмотрим.

Сегодня я могу заняться делом, до которого все руки не доходили. Вот с этим хочу разобраться сам, не передоверяя его никому. И это пресловутый Семенов, которого я до сих пор не отдал под трибунал и даже не отправил на Соловки. Напротив, «мариную» парня в Архангельской тюрьме, где условия все-таки получше, нежели в монастырских кельях. Надо бы его содержать в одиночной камере, но где мне на каждого Семенова одиночек напастись? У нас, извините, и так переизбыток заключенных. Так что сидит бывший уголовник, если оные бывают бывшими, обыгрывает соседей по камере в картишки, потребляет за просто так полфунта хлеба в день и миску казенной баланды, да еще и недовольство выражает – мол, скучно ему, и самого начальника губчека поругивает. Правда, в меру, знает, собака, что внутрикамерные разработки никто не отменял.

Вчера Книгочеев весь вечер поил меня «копорским» чаем с черными, похожи на угольки сухариками, делился опытом и даже нарисовал устройство, с помощью которого жандармы производили перлюстрацию писем. В принципе, ничего сложного, обычная кастрюля с трубкой. Можно бы вообще не мудрить, а использовать чайник, но чайник – несолидно, а «устройство для перлюстрации» уже и в отчетах не стыдно указать и «выбить» кое-какие ассигнования на то, чтобы приклепать к кастрюле трубу. Но про конверты, проклеенные по краям, или облатки слушать было не слишком интересно. О таком способе «перлюстрации» я знал еще с детства, когда собирал почтовые марки, а «приспособление» видел своими глазами попозже. В мое время оно стало гораздо компактнее и в последние двадцать лет используется не часто. Но иногда бывает, врать не стану. Есть оригиналы, не желающие использовать электронную почту, предпочитая бумажные письма, отправленные с нарочным. Правильно, не с «Почтой России» же важные документы отправлять? Здесь самое сложное – отвлечь внимание курьера минут на пять, а лучше на десять.

Меня интересовало – как вскрывались письма, запечатанные сургучом? Срезали с помощью раскаленного лезвия или стальной нити, как пишут в книгах? Оказывается, поступали проще – сургуч ломали, послания читали, а потом вкладывали в конверт. А все претензии из-за сломанной печати переадресовывали почте – мало ли, уронили, прижали, раскрошили. Тоже ничего нового.

Но кое-что показалось интересным. Например, в Архангельске не было Охранного отделения, и жандармерии самой приходилось обеспечивать агентурное наблюдение. Но большинство жандармских офицеров являлись выходцами из гвардии, считавшими, что работа с тайными осведомителями является уроном для чести. Более того, получив информацию от добровольцев, иной раз искренне радеющих за государство, нередко просто «сдавали» их злоумышленникам.

Еще любопытный факт в мою копилку будущей книги по истории российских спецслужб, если соберусь написать. То, что с началом Мировой войны основные силы жандармов были брошены на охрану железных дорог, я знал, но то, что их деятельность буквально парализовали мальчишки, рвущиеся на фронт, услышал впервые. Нет, я подозревал, что в патриотическом угаре лета четырнадцатого года юные россияне не утерпят, побегут зарабатывать Георгиевские кресты, но что это приняло характер национальной эпидемии, даже представить себе не мог.

– Представьте себе, Владимир Иванович, – рассказывал Книгочеев. – Только в Архангельске ежедневно с поездов снимали по два, по три человека. И это у нас, где узкоколейка. Им же вначале до Вологды добраться нужно, а уж потом в воинский эшелон. А что же тогда в России творилось? Сколько малолетних оболтусов в угольных ящиках позамерзало или под поезд попало? Унтер-офицеры с ног сбивались, зверели. Мальчишки, они же, как обезьяны – поди, поймай. Поймаешь такого, задницу бы надрать или уши открутить, а нельзя. Департамент полиции цельный Циркуляр по этому поводу издал – мол, задержанных малолетних доставлять родственникам, щадя их патриотические чувства, доставлять без ущерба самолюбию детей, при бережном и сердечном к ним отношении. Вот так! Унтер Повидаев как-то не выдержал, поймал такого вот беглеца – тот не то в пятый, не в шестой раз на фронт бежал, голову промеж ног зажал, штаны снял, да и всыпал ремня по голой жопе. Так что тут началось! Унтера самого едва в штрафную роту не отправили.

С чего мне вспомнился Книгочеев? А с того, что кроме деловых бумаг, пришедших с утренней почтой, секретарша положила на стол письмо. Судя по всему, личное, и его я оставил на потом. Небольшой конвертик, склеенный из серой бумаги, без марки. Штемпель почтового отделения Москвы. Подписано очень своеобразно: «Лично. Владимиру Аксенову. Москва. Лубянка». Обратный адрес: «Череповец. Улица товарища Троцкого. Дом 5». М-да, и где в Череповце такая улица? Тетушка живет в доме номер пять, но улица Сергиевская, в честь одного из храмов. Не иначе, переименовали. Впрочем, чему я удивляюсь, если не так давно Архангельский горисполком переименовал половину улиц? Вспоминай теперь, где и что. Но штемпель почтового отделения, отправлявшего письмо, отчего-то питерский. А почерк знакомый, но не тетушкин. Что ж, открою.

«Здраствуй Вовка. Знаю что ты не любиш когда тебя называют Вовком но мне так больше нравитца.

В первых строках своево письма хочу сообщить что я жива-здорова чего и тебе желаю. Я живу хорошо вышла замуж. Муж очень хароший, он взял меня бес приданого. Сказал что приданое я сама, что у него все есть. Муж ответственный работник Петрогубкома РКП (б). Он отвечает за сектор торговли. Приезжал к нам с шевской помощью.

Вовка я очень рада, что ты остался живой здоровый. У нас говорили, что тебя убили в архангельском я поначалу не верила, долго долго плакала, патом поверила. Думала – жить то как-та нада, пора замуж выходить.

Я живу в Петрограде, пока не работаю. Муж сказал что его жена не должна работать, но я хочу устроится куда-нить комсомольским секретарем. В Питере мне очень ндравитса, хотя часто идет дожжь.

Я приехала в Череповец навестить тетку и узнала от твоей тетки Симы что ты жив, служишь уполномоченным в архангельском, поплакала, но обрадовалась, что не вышла за тебя замуж.

Вовка ты хароший человек, я тебя очень любила, но ты так ничего не добился а мой муж лучше.

Прощай Вовка.

С комсомольским приветом Полина Степановна Архипова».

Прочитал письмо, ужаснулся. Стыдоба-то какая… Что на Лубянке скажут о бывшей девушке начальника губчека и, соответственно, о самом начальнике? А то, что письмо прочитано, я нисколько не сомневался.

Если честно, меня задело, что Полина по-прежнему считает, что я ничего не добился в жизни. Видимо, путает «оперуполномоченного» с «особоуполномоченным». Впрочем, во всем нужно видеть светлую сторону. Помнится, Островский описывал встречу Павки Корчагина со своей юношеской любовью – Тоней Тумановой на станции Боярка. Павка – в старой красноармейской форме, да еще и в разодранном сапоге, в калоше и Тоня – утонченная женщина, вся в мехах. Помнится, первая любовь выразила удивление, что Павка ничего не достиг, а что ответил Корчагин, уже не помню.

Хотел кинуть послание в корзину, но передумал. Оставлю его для Натальи Андреевны как официальный документ. Теперь-то «старая большевичка» не отвертится.

Пока читал, доставили гражданина Семенова, который теперь сидел напротив меня и уже не выглядел таким «крутым», как изначально. Да, тюремная пайка и четыре стены на пользу никому не идет.

Я полистал документы, присланные из Петроградского угро, освежая в памяти бурную биографию Семенова. Виноват, Семенцова. Бандит не так и сильно подправил свою биографию, когда вступал в ряды РККА. Не врал, а просто кое о чем умолчал.

– Сижу, знакомлюсь, – кивнул я на бумаги, лежавшие передо мной. – О вас бы рóманы тискать, гражданин Семенцов. Граф Монте-Кристо от зависти удавится, вместе с Дюма-отцом.

– Раскопали, волки позорные, – процедил сквозь зубы Семенов-Семенцов.

– Ай-ай-ай, Андрей Николаевич, – покачал я головой. – Сыну статского советника такие слова не к лицу. И матушка ваша, тоже не из уголовников.

– Матушка моя, давным-давно померла, а папаша мой, гражданин начальник, от меня отрекся, – проникновенно сказал Семенцов.

– Что это с вами? – с подозрением посмотрел я на уголовника. – Уж не заболел ли часом?

– А что не нравится? – мгновенно ощетинился Семенцов-Семенов.

– Манера поведения не нравится, – охотно сообщил я. – Вначале – козырный король, потом – шестерка. Сейчас бы еще слезу пустил – не любят, не жалеют.

– Так в камере со мной сплошные шестерки сидят, – поморщился Семенцов. – Я на их фоне не королем, а тузом буду. Но, как говорил мой преподаватель, человек существо социальное. Жить в обществе и быть свободным от него нельзя. Вот, поднабрался.

– Ваш преподаватель цитировал Ленина? – удивился я. – В реальном училище или в Горном институте?

– В реальном, конечно же. В Горном у нас сплошные кадеты сидели, да октябристы, – вздохнул Семенцов. – Вот если бы там большевики были или хотя бы эсеры, может, у меня бы другая жизнь случилась.

– Будем считать, что ваша преступная деятельность – форма протеста против буржуазной сущности ваших преподавателей.

Семенцов, мрачно посмотрев на меня, поскреб давно не бритый подбородок:

– Только, вот этого не надо, ладно?

– Типа, как это сын статского советника, студент Горного института до жизни такой докатился? – догадался я и кивнул: – Не стану я вас воспитывать. А если честно, мне по барабану, отчего потомственный дворянин, сын товарища директора Монетного двора мошенником стал, да еще и фальшивомонетчиком. Как понимаю, отец вас поначалу отмазывал?