Текст книги "Неизвестная война (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

И вот я иду на Соборную площадь. Нет еще здания университета, возле храма Александра Невского нет памятника Батюшкову, «пасущему лошадь», нет уродливых павильонов для туристов. Словом, много чего нет. Но эта провинциально-патриархальная Вологда меня малость разочаровала. Да, храмов побольше, каменных зданий поменьше, но и чистоты меньше, и какая-то убогость присутствует. Та Вологда, что я видел в моем прошлом, а здешнем будущем, мне нравится больше.

Пошатавшись по центру, полюбовавшись на уток – в две тысячи двадцатом году они тоже наверняка тут плавали, клянчили хлеб, я вышел на мост, вспоминая, что когда-то мог сесть в троллейбус номер четыре, чтобы тот за пять минут довез меня до нужного места, а теперь придется шлепать с полчаса, если не больше. И не свернуть в какую-нибудь уютную кафешку, чтобы попить кофе с пирожным.

Прошел почти половину, как услышал за спиной стук копыт, приближавшийся ко мне.

– Товарищ Аксенов? – услышал я. Обернувшись, увидел верхового в военной форме.

– Так точно.

– Вас в особый отдел. Товарищ Кругликов приказал – срочно. Вот, садитесь. Всадник спешился и подвел ко мне коня.

– Коня у крыльца оставьте, только привязать не забудьте.

Глава 10. В Москву. В Москву.

Поезда из Вологды в Москву по-прежнему ходили один раз в неделю. Ближайший отправлялся через два дня, но, если шибко приспичит, можно отыскать и транспорт, и все прочее. Приказ особого отдела ВЧК для армейского отдела – закон, который нужно выполнить немедленно, потому Кругликов утром нашел для меня оказию. Подозреваю, если бы ее не оказалось, начальник особого отдела шестой армии отправил бы в Москву паровоз с одним вагоном. Или один только паровоз. Уж, как-нибудь разместился в кабине машиниста.

«Оказия» выглядела интересно – паровоз с тремя арестантскими «столыпинскими» вагонами. Не знаю, кого понадобилось пересылать в столицу и для чего, не стал и спрашивать. Если столица требует, значит, ей эти люди сильно нужны. В Москве, небось, тюрьмы давным-давно переполнены, и лишние арестанты ни к чему.

Теплушку часто путают с вагонзаком, потому что в ней есть перегородка, разделявшая вагон. На самом-то деле, такие вагоны предназначались для переселенцев, отправляющихся в Сибирь или на Дальний Восток во времена Столыпина. Предполагалось, что в одной половине поедут люди, а в другой скот. По центру печка-буржуйка. Кстати, все очень рационально. Оказавшись на новом месте в ожидании собственного дома, вагон можно использовать для жилья. Подозреваю, их и использовали, и где-нибудь стоят целые поселки, собранные из таких теплушек.

Но этот вагон и на самом деле арестантский. В зарешеченной части, где полагалось перевозить коров и коней, находились люди – человек десять. Сказать что-то определенное об их социальной принадлежности сложно – кое-кто одет в штатское пальто, а кто-то в шинель, в крестьянский полушубок, у одного одежда торчала рваными клочьями, а у другого с иголочки.

Охрана – трое небритых мужиков средних лет в старых шинелях и при берданках – приняла мое появление без особой радости, даже пыталась протестовать, мол, не положено. А то мы сами не знаем, что посторонних в вагонах для арестантов быть не должно. Только для нашего брата-чекиста всё и везде «положено» хоть среди своих, хоть чужих. Да и вопрос о моем присутствии Кругликов согласовывал со старшим конвоя, а тот, само собой, начальнику особого отдела возразить не осмелился.

Да, а почему у вологодского конвоя, как и на Мудьюге, охрана вооружена устаревшим оружием? Впрочем, мосинская винтовка на фронте нужнее, а здесь и однозарядная сойдет.

Подозреваю, что у мужиков имелись собственные планы на поездку. Вон, морды у всех троих мрачные, неопохмеленные, а теперь шиш, при чекисте и «подлечиться» не получиться. Наверняка у них где-нибудь спрятана заветная бутылка самогонки, припасена нехитрая закусь.

Облом. Пусть ваша «нычка» стоит до лучших времен, при мне нельзя. И сам не ам, и другим не дам. Если ты боец Красной армии, то обязан стойко переносить тяготы и лишения воинской службы, включая похмелье. Про «тяготы и лишения» в тексте присяги от тысяча девятьсот восемнадцатого года ничего нет, зато боец РККА дает обязательство «строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, поставленных властью Рабочего и Крестьянского Правительства». А оно, правительство, возможность напиться до поросячьего визга перед ответственной командировкой, точно не разрешало. Стало быть, если вчера нажрался, сегодня терпи и пробавляйся водичкой из полуведерного чайника.

У конвоиров была и вторая причина для недовольства соседом. Еще не отправились, а я собирался устроиться на верхних нарах, чтобы подремать в дороге, да и светлее там, если соберусь почитать газеты, данные мне в дорогу Кругликовым, как в вагон принесли пайки.

Раздатчик, не забираясь в вагон, прямо с платформы передал одному из конвоиров корзину, из которой торчали сушеные хвосты вперемежку с кусками черствого хлеба.

– Тут и для вас, и для арестантов. Воблы всем по две штуки, хлеб – вам по фунту, у них половина. Паек забирай, корзину верни.

Я вдруг заметил, как охранник, украдкой косясь на меня, как бы ненароком сдвинул половину арестантского хлеба и воблы в сторону и прикрыл старой газетой.

– Эй, орелик, – негромко сказал я. – Вытащи провизию и отдай людям.

У тюремщика не то жадность взыграла, не то вчерашний хмель еще не выветрился, но он явно решил понаглеть. Дядька отмахнулся:

– Ты сиди и помалкивай в тряпочку. Скажи спасибо, что не выставили.

– Что?! – мгновенно вскипел я. – Ты что, боец, белены объелся? Ты с кем разговариваешь, мурло колхозное? Страх потерял, забыл, как штаны через голову снимают?

Кажется, до конвоира начало доходить, с кем он имеет дело, хотя слово «колхоз» еще не известно. И чего оно выскочило?

– Да я чего? – начал оправдываться он, доставая припрятанный хлеб и «карие глазки», протягивая их мне. – Я думаю, лишка этого контрикам. Довольно они нашей кровушки попили, нехай попостятся перед смертью. Ты это себе возьми, товарищ командир.

Как я сдержался, чтобы не съездить этой твари по морде, сам удивляюсь. А ведь хотелось. Но удержался, хотя ладонь сжималась в кулак, и ласково спросил:

– Военный, у тебя со слухом-то как, все нормально? Уши не надо почистить? Сейчас остановка будет, я тебя из вагона выведу и прочищу. Пуля в одно ухо влетит, в другое вылетит.

Для наглядности я похлопал рукой по кобуре, что с некоторых пор висела на ремне.

Пока тюремщик торопливо раздавал арестантам «утаенные» продукты, я спросил:

– Фамилия как твоя? – Конвоир замешкался, и я слегка повысил голос: – Еще раз спросить или к старшему конвоя пойдем?

– Красноармеец Филинов, – торопливо доложился конвоир, пытаясь встать по стойке смирно.

– Ты, Филинов, красноармеец хренов, боец Рабоче-крестьянской армии, хотя бы раз в атаку ходил? Контрика видел, чтобы не за решеткой, а лоб в лоб? Чтобы он в тебя из пулемета строчил или из винтовки выцеливал?

– Не ходил, – слегка стушевался боец, но потом добавил с толикой гордости: – Я, между прочем, в Красную армию добровольцем пошел, а куда руководство определило, туда и встал. Сказали б в атаку идти, пошел бы, не сумлевайтесь. Но коли в конвоиры поставили, службу буду здеся нести, как велено.

Ясно. Скорее всего, пошел ты в Красную армию ради пайка и жалованья, да прочих благ[1].

– Не похож ты на добровольца РККА, – с насмешкой сказал я. – Я в каторжной тюрьме сидел, на Мудьюге. Слыхал про такой? А, слыхал, молодчага. Так у нас надзиратели были, вроде тебя. Тоже у заключенных пайки тырили, да сами сжирали. Ты, боец, не из белых ли надзирателей переметнулся?

– Да я, да христом-богом клянусь, из рабочих я, – торопливо начал креститься боец Филимонов. – Я до ерманской войны крестьянствовал, хотя больше по умственной части, цифры люблю, а с четырнадцатого года по восемнадцатый на механическом заводе служил в городе Никольске, у купца Степанова, мироеда проклятого, а с восемнадцатого в Красной армии! Да хошь кого спросите, меня и в деревне моей и в Никольске каждый знает.

Ясно вдвойне. Филимонов, скорее всего, из приказчиков, не из городских, а из сельских, а в город уехал и на завод поступил, чтобы в армию не призвали.

– Вот что, боец Красной армии. Такие как ты – позор для РККА. Так уж и быть, не стану я тебя расстреливать за мародерство, пулю жалко тратить, но рапорт на тебя напишу, пускай твой начальник меры примет. За грабеж, – добавил я с мстительным удовольствием.

– Какой грабеж? – ошалел Филимонов. – Я же у контрика пайки хотел забрать, отрицать не стану, где тут грабеж?

– Грабеж – открытое хищение чужого имущества, – сказал я, старательно проговаривая слова, чтобы боец проникся ответственностью и страхом. – В данном случае, эта пайка принадлежала не контрреволюционеру, а государству, а уж кому предназначалась – государству виднее. Если Советская Россия пожелала хлеб и воблу контрикам дать – ее право. Воля республики – это закон. А ты попытался у всех на глазах, открыто значит, эту пайку похитить. Стало быть, ты не контрика, а Советское государство хотел ограбить, понял?

Конвоир Филимонов лишился дара речи. Кажется, он близок к инфаркту. Ладно, пока хватит, и так заключенные уставились. Филимонов, хоть и скотина, но это наша скотина. Мне даже стало немного неловко, что устроил разнос на глазах у классового врага.

Один из арестантов, в шинели с содранными погонами, с интересом прислушивавшийся к разговору, вскинул глаза, и мы с ним встретились взглядами. Тот случай, когда говорят «зацепились». А глаза могут сказать много. М-да, а вот этот парень, определенно бывал в атаках, чтобы лоб в лоб и в штыки. Не уверен, что справился бы с таким. Крутой волчара, матерый! Встречу такого на поле боя, застрелю. Да что там, я ему в спину стрельну без малейшего угрызения совести. И если прикажут, в расстрельную команду встану. Но пайку у арестанта не отберу.

И, судя по его глазам, он тоже кое-что узрел и понял и тоже с удовольствием пристрелил бы, если смог. Именно меня, а не того охранника, пытавшегося украсть его пайку.

Стало противно, и я убрался наверх. Есть не хотелось, хотя товарищи из шестой армии снабдили пайком – две пресловутые воблы и полфунта черного хлеба.

Вагон потряхивало, но стало светлее и уже можно читать. Спасибо, друзья-чекисты снабдили в дорогу газетами. Самая первая, разумеется, газета родного Северного фронта – «Наша война». Что там пишут? А пишут, все то же самое, что я уже читал в течение последних месяцев «Крестьяне Севера – все на борьбу с поработителями!», «Все как один на защиту Севера!». О, а здесь небольшая заметка о моем знакомом джигите. Оказывается, отряд Хаджи-Мурата Дзарохохова освободил две деревни, расположенные по левому берегу Северной Двины. А я и не знал фамилию горячего командира. Дзарохохов. Не сразу и запомнишь, и выговоришь не с первого раза.

Еще есть стихи. Автор, именуемый Касьян Безземельный, пишет:

Вот тучи сгущаются снова

Над нашей свободной страной;

Куют нам былые оковы

Злодеев воспрянувший рой.

Чтоб снова не стать нам рабами,

Отпор мы злодеям дадим –

Смело на бой с палачами! –

Мы черную рать победим!

Стихи так себе, но бывали и хуже. А в двадцать первом веке столько графоманов, что сотрудники фронтовой газеты времен гражданской войны постреляли бы половину, и никто бы этого не заметил.

Ну ладно, а что пишет главная газета вологодской губернии «Красный Север»? Кстати, когда уезжал, она еще называлась «Известия Вологодского совета рабочих и солдатских депутатов». Интересно, а череповецкую газету тоже переименовали?

А пишут все тоже самое – про Северный фронт, про продразверстку, про загнивание мирового капитализма и международное рабочее движение, предрекающее мировую революцию.

Перепечатка телеграммы товарища Ленина, опубликованная в газете «Коммунист» Череповецкого губисполкома. А, мои «Известия» теперь так называются? И что там товарищ Ленин? А Владимир Ильич пишет: «Череповецкому губисполкому. Проверьте жалобу Ефросиньи Андреевой, солдатки деревни Новоселово Покровской волости Белозерского уезда, на предмет отнятия у нее хлеба в общий амбар, хотя у нее муж в плену пятый год, семья – трое, без работников. Результат проверки и ваших мер сообщите мне. С уважением предсовнаркома Ленин».

Однако! Я про такие вещи и не знал. Думал, что жалобы простых крестьян до Председателя Совнаркома не доходили, оседая внутри канцелярий и прочих бюрократических изысков.

А вот интересные заметки, способные порадовать белогвардейских шпионов: «Перед предстоящим наступлением Вологодская губпартконференция приняла решение мобилизовать в каждой волости по пять-шесть коммунистов, и отправить их добровольцами на Северный фронт». Так мобилизовать или отправить добровольцами? Ладно, это детали.

Еще любопытный материал. Опять-таки, «в преддверие скорого наступления РККА на Северном направлении, губернский исполнительный комитет объявляет мобилизацию лошадей и подвод, в общем количестве десять тысяч штук для обеспечения гужевой надобности армии. Исполнение возложить на уездные и волостные исполнительные комитеты».

Как бы я зашифровал послание? Что там, любезный моему сердцу Василий Васильевич Крестинин писал в «Краткой истории о городе Архангельске»? Ага, про тягловый скот у него есть, про подводы тоже, десять тысяч – да без проблем. А наступление? Может, подойдет про «нападение шведов, прибывших повоевать»? Шведов, понятное дело, поменяем.

Спрашивается, где соблюдение секретности? Понимаю, что скорое наступление Красной армии ни для кого не секрет, но все-таки непривычно.

А есть что-нибудь не о войне и не о политике? Ага, о школе! Постановление Вологодского губернского исполнительного комитета о мобилизации учителей для работы в школах.

Первое. В виду крайнего недостатка в школьных работниках для замещения учительских вакансий в Вологодской губернии, что повлекло приостановку занятий во многих школах, все бывшие учителя и учительницы, служащие в советских, общественных и частных учреждениях и предприятиях объявляются мобилизованными для школьной работы и поступают в распоряжение Губернского отдела образования.

Второе. Указанные лица должны явиться в Губернский отдел народного просвещения для регистрации в недельный срок по опубликованию настоящего постановления.

Третье. Лица, уклоняющиеся от настоящей мобилизации, подлежат преданию суду по законам революционного времени.

Четвертое. Все учреждения и предприятия, у которых находятся на службе помянутые в п.1 лица, обязаны в трехдневный срок представить в Губернский отдел народного образования списки на указанных лиц.

Подписи: Ветошкин, председатель губернского исполкома и заведующий губотделом просвещения Карпов.

Забавно. Помнится, в восемнадцатом году мы печатали постановление, касающиеся бывших офицеров царской армии. Мол, в целях пресечения уклонения от мобилизации в РККА все бывшие офицеры должны в срочном порядке встать на учет в военный комиссариат по месту жительства, а все руководители предприятий обязаны предоставить в исполнительные комитеты списки офицеров.

Ежели Советская власть в лице председателя губисполкома заботится о школе, пусть и такими суровыми мерами, это неплохо. Стало быть, заботится о будущем.

Может быть, не дожидаясь мобилизации мне добровольцем явиться в школу? Что там Полина вещала – мол, ничего страшного, что ты простой учитель, станешь директором, а там, глядишь, и до должности заведующего губернским отделом просвещения дойдешь.

Мысли сами собой перешли к Полине. Не думал, что меня так быстро выдернут из Вологды, собирался смотаться в Череповец, повидать девчонку. Вроде, даже и привязался к ней, и вообще... Иной раз, вспоминаешь Второй Дом Советов, ее гостиничный номер, все прочее и чувствуешь себя последней скотиной. Из Вологды до Череповца два с половиной часа. Смотаться, проведать Полинку и обратно. Хотя, по нынешним временам гораздо дольше, часов пять, а не то и шесть. Значит, закладываем все десять. Но даже если бы и успевал, то все равно – нельзя. И записку черкнуть девчонке не могу. Пока я в командировке, все мои связи с внешним миром запрещены. Командировочного удостоверения нет, печать никто не поставит, но что это меняет? Пока Кедров не скажет.

А может отчислят меня из ВЧК, вернусь в Череповец, женюсь-таки на Полине, родим кого-нибудь. И с работой надо что-то решить. Придумать, куда пойти. Но добровольцем в школу? Учителем?! Нет уж, лучше на фронт!

[1] Декретом СНК РСФСР от 24 декабря 1918 г. «Об обеспечении красноармейцев и членов их семейств» было установлено жалованье красноармейцам и денежные пособия для нетрудоспособных членов их семей. Семьи красноармейцев-добровольцев освобождались от уплаты налогов.

Глава 11. Опять Архангельск

Кедров встретил меня на пороге кабинета. Видимо, дежурный доложил, а Михаил Сергеевич сумел точно рассчитать время моего прихода. Мелочь, а приятно, хотя начальник особого отдела ВЧК, как это бывает свойственно большим начальникам (про мелких молчу!), мог бы сидеть за столом, что-то писать, демонстрируя занятость и поприветствовать подчиненного простым кивком головы.

Крепко пожал руку, помог снять шинель и пристроить ее на деревянный колышек около двери. Но вместо того, чтобы пригласить сесть, кивнул в угол, где стояла ширма.

– Пройдите туда, Владимир Иванович и разденьтесь до пояса.

– В каком смысле? – не понял я.

– А какой смысл в раздевании? Ужасно хочу увидеть ваш торс, вот и все, – улыбнулся Кедров.

Что ж, у начальства свои причуды. Может, собирается снять мерку, чтобы пошить мне новый мундир? Но с Кедрова станется отправить меня куда-нибудь на дно Черного моря, а параметры тела нужны для скафандра. Что там есть интересного для молодой республики? Золото эллинов, казна Мамая или затопленные сокровища Врангеля? Тьфу ты, Врангеля на горизонте пока нет, чуть позже появится, и про его сокровища никто не слышал, и я просто начал нервничать в предвкушении непонятного и необъяснимого.

Но Михаил Сергеевич принялся ощупывать мою спину и получалось у него это довольно умело, словно у заправского врача. Все-таки, по медицинским комиссиям в свое время пришлось походить изрядно, есть с чем сравнивать. Кажется, это называется пальпация?

Кедров прощупал мой позвоночник, огладил спину, негромко, но властно приказал повернуться и принялся за плечи, спустился ниже, уделив особое внимание ребрам.

– Все. Можете одеваться, – разрешил начальник особого отдела и отошел в сторону, где стоял кувшин и небольшой тазик.

Пока Кедров мыл руки, я успел одеться, продолжая недоумевать по поводу действий своего начальника. А он, между тем, уже вытирал ладони полотенцем.

– Как врач могу вам сказать, что вам следовало бы месяц провести в санатории, лучше всего на море: Ялта, можно Алушта. Солнце, морская вода, фрукты. Вино и женщины – дозволяются. В целом ваше состояние удовлетворительно, а с учетом вражеской контрразведки, тюрьмы, и что там у вас еще приключилось?

– Побег. Пеший поход через лес, четырнадцать дней без еды, – принялся перечислять я. – Еще сыпной тиф и две недели без сознания.

– С учетом всего сказанного – даже прекрасное, – невозмутимо закончил диагностику Кедров. – Даже странно, что нет признаков дистрофии, все ребра целые. Показалось, что в одном из ребер есть трещина, но точно определить не могу.

– Не знал, что вы еще и врач, – растерянно произнес я. – И про ребро вы правильно угадали.

– Я не угадываю, а знаю, – холодно сказал Михаил Сергеевич. – Практика у меня не очень большая – год, зато на Кавказском фронте, от пациентов, сами понимаете, отбоя не было. И диплом медицинского факультета имею. В ближайшее время – лучше к завтрашнему утру, жду от вас подробного рапорта обо всех ваших злоключениях. О том, с кем именно вы контактировали, допросе в английской контрразведке, допросе в контрразведке белых, вашем пребывании в тюрьме. В общем, обо всем.

– Слушаюсь, – только и сказал я.

Представив, сколько придется писать, взгрустнул, но вспомнив, что можно писать обычным текстом, без шифровки, повеселел.

Кедров указал мне на один из мягких стульев, стоявших у письменного стола, уселся сам.

– Что ж, Владимир Иванович, теперь можно поговорить, – произнес Михаил Сергеевич. – Не скрою – очень рад вас видеть. Вас искали мы, искало и подполье. Владимир Иванович, у меня много недостатков, но нет привычки бросать своих людей. В крайнем случае, я должен знать их судьбу. Последние сведения о вас: отправлен на Мудьюг, откуда не возвращаются. Имелась информация о восстании среди заключенных, о попытке к бегству, но официально – восстание подавлено, беглецы пойманы и уничтожены. По времени оно совпадало с вашим прибытием на остров, но фамилии неизвестны.

– Ишь, испугались охранники открыть правду, – с удовлетворением заметил я. – Не знаю, сколько всего беглецов – в нашей группе уходил тридцать один человек. Первым умер товарищ Стрелков, фамилии остальных не помню. Увы, осталось тринадцать. Если бы не тиф, уцелело бы больше.

– Стрелков? – заинтересовался Кедров. – Петр Петрович?

– Так точно. Стрелков – председатель Архангельского уездного исполнительного комитета. Вы его знали?

– Разумеется. Стрелков был в моей комиссии.

Понял. Та самая знаменитая «Советская ревизия», которой приписывались тысячи расстрелянных только в Вологде. Похоже, по ее приказу расстреляли все население и Архангельской и Вологодской губерний.

– Петр Петрович изначально принадлежал к кадетам, а где-то в шестнадцатом или семнадцатом стал большевиком, – сообщил Кедров.

Я мысленно улыбнулся. Если Стрелков был кадетом, то этим и объясняется его желание провести восстание «по закону» – с митингами, с резолюцией, с принятием ее большинством голосов. Сам я обеими руками проголосую за главную идею партии народной свободы о правовом государстве с разделением властей и господством закона, но не на каторге же. Так можно дойти до того, чтобы поднять вопрос – а легитимно ли наше восстание, если нас сюда определили по законам непонятного, но правительства?

– Стрелков во время восстания получил тяжелое ранение и по дороге умер. Не знаю, сможет ли кто-нибудь отыскать могилу.

– Отыщем, – уверенно сказал Кедров. – А почему вы не дали о себе знать, когда вышли к своим?

– А я давал, – ответил я. – О моем прибытии я сразу известил особый отдел шестой армии. Они должны были передать вам сведения о моем появлении. Но отчего-то начальник отдела – теперь уже бывший – товарищ Муравин позабыл передать в Москву сообщение. Может, в суматохе упустил из вида. Надо его спрашивать.

– Муравин? – нахмурился Кедров. – Увы, теперь уже не спросить. Муравин погиб на задании.

Немного помедлив, начальник особого отдела ВЧК сказал:

– Ну, теперь уже поздно о чем-то жалеть и спрашивать. Главное, Владимир Иванович, что вы живы и здоровы. Теперь о деле. Для начала – хотелось бы сделать несколько замечаний. Все-таки, если вам приказано пользоваться шифрокнигой, следует читать ее внимательнее. «Корабль воздуха» – это дирижабль. Хорошо, что мы поняли, что у англичан не могло быть сто дирижаблей, и пришли к выводу, что это все-таки самолеты. Далее, «хлор» запустили открытым текстом, а не попытались зашифровать. Ведь это несложно – перейти на шифрование букв, а не слов. И куда годится записывать данные объекта разработки?!

Кедров еще минут десять выговаривал мне, но потом улыбнулся:

– Шифровальщик пока ваши тексты разбирал на мат изошел. А ваши «Провозы для говорил» – это нечто невообразимое, расшифровывали всем отделом, пока не догадались, что это телефонный провод. Но в целом, вами очень довольны. И у нас, в ВЧК, и в наркомате по военным и морским делам. Свою задачу вы выполнили и даже, если можно так сказать, перевыполнили. Вы хоть поняли, в чем она заключалась?

– Поссорить англичан и белых.

– Совершенно правильно, – кивнул Кедров. – Но это задача – тактическая, а стратегическая?

– Вероятно, дать понять всему белому движению, что рассчитывать на помощь союзников им не стоит. Что при возникновении выгоды Европа предаст своих прежних союзников, позабудет о клятвах и общих духовных ценностях и станет дружить с Советской Россией.

– Именно так, – согласился мой начальник. – Можно еще добавить, что после нескольких выступлений армии Миллера против англичан, множества неоправданных жертв, у союзников теперь нет иллюзий в верности белых. Сторонники вмешательства во внутренние дела России в парламенте имели неприятности, а наш главный недоброжелатель военный министр Черчилль даже подал в отставку. Британия приняла решение о полной эвакуации своих войск с территории России. На сегодняшний день, на всей территории нашей страны англичан практически нет. И военные поставки белым сведены на нет.

Значит, я все-таки слегка подтолкнул историю. Что же теперь дальше? Победа РККА на всех фронтах? Или раньше времени отменят продразверстку и введут НЭП?

А Михаил Сергеевич, между тем, продолжал просвещать меня по итогам моей командировки.

– А еще, ваша миссия – это задел на будущее. Наступит мир, России придется налаживать дипломатические отношения, восстанавливать экономику, для чего понадобится привлекать иностранных специалистов, средства. Вы дали им интересные, очень выгодные предложения, они примутся их осмысливать. Разумеется, им понадобится время, нам пока тоже не до народного хозяйства – с гражданской бы войной покончить. Так что вы сыграли огромную роль.

– Именно я? – решил уточнить я.

– Разумеется, не только вы, – усмехнулся Кедров. – Владимир Иванович, неужели вы действительно считали, что вы такой единственный и неповторимый?

– Конечно, нет, – покачал я головой. – Это как про яйца в корзинке. Думаю, эти идеи, предложения о сотрудничестве, англичане, американцы и прочие получали из разных источников.

– Вот видите, вы все прекрасно понимаете, – развел Кедров руками. – Источников и должно быть много, чтобы империалисты клюнули хотя бы на один из них. Капля камень точит, а если таких капель много? Это же классика.

Я промолчал. А что тут скажешь? Впрочем, Кедров не сообщил мне ничего такого, чего бы я и сам не понял или не догадывался. Непонятно лишь, почему обо мне вдруг «вспомнили» и резко вытащили из Вологды? Неужели, чтобы поговорить о моем предыдущем задании? Ну не поверю!

Словно подслушав мои мысли, Михаил Сергеевич сказал:

– Теперь самое главное. Товарищ Аксенов, ваша северная эпопея не закончена, вам придется снова вернуться в Архангельск.

Видимо, у меня был такой растерянный вид, что начальник особого отдела позволил себе улыбнуться.

– В последнем донесении вы упомянули вашего директора библиотеки, некого Платона Ильича Зуева, которого подозревали в связи с английской разведкой.

– Уже не подозреваю, а уверен в этом на сто процентов, – перебил я начальника. – Свое последнее задание – выйти на английскую контрразведку, связаться с командованием британцев, я провел именно через него.

– Что же, это прекрасно, если ваши подозрения подтвердились, – хмыкнул Кедров. – В вашем донесении упоминался последний начальник Архангельской жандармерии, полковник... забыл фамилию.

– Фагоринский Егор Матвеевич, – подсказал я.

– Да, спасибо, Фагоринский, – поблагодарил Кедров. – Полковник Фагоринский не эмигрировал, не арестован и не расстрелян. Он теперь проживает в Крыму, в Ялте, а там, сами понимаете, белые. Но некоторыми путями удалось узнать, что еще в пятнадцатом году Архангельская жандармерия заподозрила вашего библиотекаря в шпионаже. Пытались выяснить, в пользу какой страны, пошли по тому же пути, что и вы, то есть сопоставили назначение Зуева и связи его покровителей с английскими банками, начали вести расследование. Думаете, чем все закончилось?

– Отставкой полковника Фагоринского и категорическим приказом не трогать библиотекаря.

– Именно так, – кивнул начальник. – У Зуева нашлись очень влиятельные покровители, способные снять ради него целого полковника жандармерии, что тоже весьма подозрительно. В сущности, даже отставка Фагоринского – косвенное доказательство, что Зуев английский разведчик. Перед отъездом полковник поделился своими соображениями с военной контрразведкой, но у тех не хватало ни людей, ни материальных средств.

Это я помнил из лекций полковника Генерального штаба товарища Сагадеева. В Архангельске русскую контрразведку представлял... один человек, чье время целиком уходило на отработку немцев. Где уж там еще и союзниками по Антанте заниматься? Да и не патриотично это. М-да, всегда одно и тоже. Нет денег. Нет людей.

– Директор библиотеки пока в Архангельске, но, скорее всего, в ближайшее время покинет город и вернется в Англию. Ваша задача – в самые сжатые сроки выявить связи библиотекаря в Москве, Петрограде.

– То есть, вскрыть английскую агентурную сеть? – вздохнул я.

– Совершенно верно. И первый шаг к этому – возвращение в Архангельск. Далее, вы выходите на библиотекаря, получаете от него адреса и фамилии агентуры. Каким способом, решать уже вам.

Возвращаться в Архангельск я не желал. А кто захочет возвращаться туда, где тебя держали в тюрьме? Как мне легализовываться, как через линию фронта переходить? К тому же, там теперь голод похлеще, чем у нас в восемнадцатом. Нет, не хочу! Интересно, а как бы особый отдел выкручивался, если бы товарищ Аксенов сгинул или загнулся от тифа? Ладно, не загнулся, а сидел бы сейчас на Мудьюге, да ждал освобождения?

– А не проще дать задание подполью схватить Зуева и попридержать его до освобождения города? Спрятать в каком-нибудь доме и пусть сидит, – попытался увильнуть я.

– И сколько он там просидит? Месяц, два месяца, полгода? – поинтересовался Кедров, пристально посмотрев мне в глаза. – Наступление запланировано лишь на январь, как оно пройдет, в какие сроки, сказать трудно. Если Зуев просто не доживет? И будет ли у подполья возможность его держать?

– А если им самим начать «колоть» английского шпиона, а сведения передавать через «Таймыр»?

– Через Таймыр? – не понял Михаил Сергеевич.

– Ледокол «Таймыр», – пояснил я. – Там мощная радиостанция и существует подпольная организация. Как мне известно, матросы передают по радио сведения о дислокации судов, о перемещении войск.

– Интересно, – в раздумчивости протянул Кедров. – Из Архангельска передают сведения, а особый отдел ВЧК об этом не знает?

Ой-ой-ой... А ведь похоже, что я вляпался в «большую политику». Кому может передавать ледокол сведения? Либо особому отделу, либо военным. Мы отпадаем, значит? Вот-вот. Это что, товарищ Троцкий решил создать армейскую разведку? У наркомвоенмора сил и средств для этого хватит. В принципе, абсолютно правильное решение, но особый отдел про это не знает. Не получилось бы так, что сведения о ледоколе «Таймыр» затмят все мои остальные новости из вражеского логова.