Текст книги "Почти рукописная жизнь"

Автор книги: Евгений Гришковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Заканчивается сезон, осталось исполнить три спектакля и сыграть последний концерт с «Бигуди». Внятно чувствую завершение какого-то периода. Осенью выйду на сцену уже с премьерой. Понимаю потребность работать и говорить ещё бескомпромисснее, чем прежде, к чему подталкивает острое ощущение того, что происходит в нашей культуре…

В Костроме и Туле не выдержал и разразился тирадами. В Костроме увидел в первом ряду, строго передо мной, молодого человека, который развалился на своём сиденье, как на диване, вытянув вперёд босые ноги в шлепанцах. В Туле парень в шортах и сандалиях на монологе о первой любви вышел из зала, а потом вернулся с едой и стал жевать… Я не выдержал ни в Костроме, ни в Туле. Я сказал, что за те двенадцать лет, которые нахожусь на сцене… За эти двенадцать лет произошли серьёзные изменения. Очень многое перестало быть стыдным. Конечно, один из восьми сотен зрителей может оказаться невоспитанным жлобом, к тому же попавшим на спектакль случайно, но всё же двенадцать лет назад, особенно в провинции, в театре я не видел людей в шлепанцах или шортах. Перестало быть стыдным. И у окружающих к этому пропало нетерпимое отношение…

А Тарковский в своих дневниках отождествлял культуру в обществе и чувство собственного достоинства в человеке, то есть когда общество, страна теряют культуру или отводят ей весьма незначительное место, это приводит к утрате собственного достоинства этого общества, страны, нации, если хотите.

Жду лета. Намерен этим летом много читать и писать. Только бы хватило душевного равновесия, здравого смысла и мудрости…

Над Москвой только что прогрохотала мощная гроза, а теперь вышло вечернее солнце и пора идти на работу, то есть на спектакль.

P. S.В предыдущих записях обещал рассказать о Ханты-Мансийске, но что-то никак не могу найти точных слов. А Ханты-Мансийск – особенный город. Он производит впечатление чего-то ненастоящего. Он настолько аккуратен и на первый взгляд идеален, что производит впечатление детского городка для изучения правил дорожного движения. Ехал по городу, по идеальной дороге, спросил у водителя: «Это у вас университет?» – он сказал: «Нет, это военкомат». В городе на восемьдесят тысяч населения два огромных ледовых дворца. В Ханты-Мансийске всего очень много для такого маленького города. Много музеев, картинных галерей, торговых центров, много нового и блестящего. И даже деревянные бараки, с которых когда-то начинался Ханты-Мансийск, обшиты новым сайдингом.

Жители Ханты-Мансийска – подлинные патриоты своего города. К ним регулярно приезжают всевозможные артисты. У них есть кинофестиваль, хоккейная команда, потрясающая трасса для биатлона…

Но знаете… Я давно убедился, что в городах, где люди часто задают вопрос: «Ну как вам у нас?» – жизнь протекает не так, как может показаться приезжему. Чаще всего там, где люди задают такой вопрос, их собственная жизнь вызывает у них серьёзные сомнения, то есть люди говорят, что живут хорошо и даже лучше, чем в других городах, но сами сильно в том сомневаются. Они всячески убеждают себя, что их город прекрасен, а в других городах подмечают недостатки, неухоженность и бедность. Хвалят свой город, но при этом потаённо сомневаются, что сами живут хорошо… В Ханты-Мансийске вопрос «Как вам у нас?» задают чаще, чем где-либо в стране.

14 июня

Сегодня вечером исполню последний в этом сезоне спектакль. Закрываю сезон «Как я съел собаку». Двенадцатый сезон. Двенадцать лет я на профессиональной сцене. Не могу понять – много это или мало. Когда завершал седьмой сезон, мне казалось, что я работаю уже очень давно. А в конце шестого сезона мне казалось, что моя большая театральная жизнь началась буквально вчера. Сегодня не понимаю… Но другое понимаю отчётливо: итоги подводить пока рано.

В следующий раз на сцену выйду уже с премьерным спектаклем в сентябре. Остатки июня и июль активно отдохну: много посплю, много прочитаю и попишу. К тому же получил невероятно интересное приглашение: семнадцатого июля выйти из Архангельска на научно-исследовательском судне ледокольного типа, дойти до Земли Франца-Иосифа и до Соловецкого архипелага. То есть две недели на борту корабля в высоких широтах. Я в тех широтах никогда не был и счастлив такому неожиданному летнему арктическому приключению. Кто-то ездит из зимы на острова Индийского океана, в лето, а мне удастся из лета вырваться в зиму. Никогда не пробовал.

Август пройдёт в подготовке к спектаклю и в работе над переводом написанного текста в некую театральную форму. Образы уже витают в голове, но они зыбки, таинственны и небесспорны… А главное – в процессе работы нужно попробовать справиться с сомнениями по поводу того, что тема спектакля да и сам спектакль кому-нибудь нужны, кроме меня… А таких сомнений всегда бывает много, особенно перед премьерой очередного спектакля или перед выходом новой книги. Перед премьерой «Дредноутов» этих сомнений было максимальное количество.

А ещё лежат на рабочем столе в Калининграде рукописи двух повестей. И та и другая только начаты. Бедные! Какие-то они брошенные, лишенные внимания. Недолюбленные. А судя по планам, ясно, что до конца года много времени им уже не найдётся.

Завтра последний наш концерт с группой «Бигуди». Правда, группа «Бигуди» – это не кто иной, как Максим Сергеев. Все остальные музыканты – просто исполнители. Чтобы не пугать друг друга страшным словом «последний», мы решили, что после концерта расстанемся на год, а там посмотрим. Но я-то понимаю, что это наш последний концерт. Если что-то и будет ещё совместное, то что-то совсем другое и неведомое.

Мне жаль расставаться с нашим альянсом. Для меня наши концерты и альбомы были большой радостью и кусочком счастливой жизни. В этих концертах была для меня воплощённая, но при этом совершенно несбыточная детская мечта. Я же не мечтал быть писателем или театральным деятелем, в детстве и юности хотел играть рок-н-ролл. Хотел, мечтал об этом, каждую секунду прекрасно понимая, что мечта эта невоплотима… Десять лет мы играли концерты, у нас сложилась своя публика, которая знает наши песни лучше, чем я, у нас вышли четыре альбома и несколько синглов. И что самое невероятное – мой голос звучал на сугубо музыкальных радиостанциях.

Но за последний год предложенные мной темы и тексты для новых песен не нашли отклика и интереса у человека, который создавал музыкальную и звуковую часть нашего альянса. То есть он был и есть главный в нашем коллективе. Максим Сергеев, как я понимаю, ищет, или уже нашёл, какие-то свои смыслы в жизни и творчестве. В том, что он ищет или нашёл, не находится места для наших новых произведений. А если это так, значит, совместное творчество остановилось или закончилось. Если же нет творчества, значит, остаётся только исполнение уже сделанного. Я не могу быть просто исполнителем. Значит, нужно заканчивать. Иначе это будет нечестно ни по отношению к тому, что уже сделано, ни по отношению к самим себе, ни по отношению к тем, кто успел полюбить то, что мы делаем.

Обязательно нужно прекращать работу, если нет развития. Нужно освобождать место. Нужно становиться валентными для новых контактов и совершенно новых идей. Я очень надеюсь, что расставание со мной даст возможность Максиму Сергееву шагнуть, как музыканту и замечательному мелодисту, в какие-то ещё нехоженные им пространства. Ну а я буду надеяться на контакт и альянс с другими музыкантами, которые, возможно, появятся в моей жизни. А может, и не появятся. Узнать это можно, только сыграв завтра последний концерт и расставшись.

Но завтрашний концерт будет заснят, и его можно будет увидеть. Я рад, что этот уникальный для русского музыкального контекста проект сохранится хотя бы как видеодокумент.

20 июня

Неделю сюда не писал. За это время произошло столько событий… Хотя нет, событий произошло немного. Одно! И много мелких приключений…

Событие – это наш последний концерт с «Бигуди». Мы сыграли его 15-го. Теперь до конца сентября я не выйду на сцену. Наступило долгожданное лето, моё собственное.

Во время концерта пытался почувствовать и осознать, что больше у меня этого не будет. Не будет концертных выступлений с группой, не будет этого драйва, не будет оглушительного звука ударных за спиной, не будет мониторов впереди, под ногами, не будет поднятых вверх рук в зале, не будет счастливого измождения к концу концерта, не будет рок-н-ролла… А такого рок-н-ролла, какой был в течение десяти последних лет, – уже не будет. Может, и будет что-нибудь, связанное с музыкой, но такого единения, какое было, уже не получится. Я-то знаю…

Однако во время концерта я не смог почувствовать и осознать, что всё это происходит в последний раз…

Я не мог почувствовать «последнего», когда навсегда уезжал из родного Кемерово. Пытался что-то почувствовать, выезжая в дождливую ночь из города, в котором родился, в котором произошло и случилось всё самое главное и основное… Уезжал навсегда! Ехал по известным, наизусть заученным улицам, территории моей жизни с самого рождения, и ничего особенного почувствовать не смог. Силился, заставлял себя, но не смог! Я знал, что буду сюда возвращаться, но всё это будет не то, потому что я уезжаю житьв другой город. Я понимал, что один важнейший этап жизни заканчивается и начинается другой. Знал! Но не чувствовал.

Когда уходил со службы домой, я пытался почувствовать счастье, ведь то, что я не любил, и то, что меня мучило, заканчивалось навсегда. Радость чувствовал, понимал, что тяжкие три года завершены… Но вот этого «навсегда» не чувствовал совсем… Всё оглядывался, пытался что-то ощутить… Не ощутил.

Вот и в этот раз, уходя с музыкальной сцены, понимая, что ухожу с неё навсегда, этого непостижимого «навсегда» не почувствовал, только пару раз робко оглянулся… Осознание придёт потом.

16-го утром улетел к друзьям в Омск. Почувствовал необходимость оказаться в кругу друзей, которые все заняты вовсе не творчеством и не искусством, которым я нужен с музыкой или без. Просто нужен. Говорили, говорили, говорили. Говорили о многом. Не помню всего. Говорили, даже забыв о футболе. Не посмотрели матч Россия – Греция. То есть не потратили драгоценного времени редкой встречи бездарно. Не отвлеклись на то, что не стоило внимания.

17-го вернулся в Москву, собрал вещи и утром позавчера вылетел к своему семейству в Испанию. Вот в Испании сейчас и нахожусь. За окном поют птицы, покачивают ветками огромные сосны, а за соснами видно и очень хорошо слышно море.

В Испании я впервые. Как-то не довелось прежде побывать в этой большой и столь существенной для мировой культуры стране. Ничего пока не видел. Прилетел ночью в Малагу, добрался до своих, упал и уснул. Спал вчера до трёх часов дня местного времени. Проснулся с шумом в ушах. Этот шум – аплодисменты с последних спектаклей завершённого сезона и грохот последнего концерта. За окном тоже что-то грохотало. Оказалось, возле домика, который мы сняли на месяц, ведутся дорожные работы…

Вчера никуда не торопился. Ближе к вечеру прогулялся вдоль моря да выпил бокал вина в маленьком кафе. Море ещё холодное. Красивое… А разве может быть море некрасивым? Море совсем не такое, как в Италии и Франции, Греции или на островах. Песок крупный, волны большие, ветер постоянный и сильный. На бесконечных пляжах никого. Пляжные кафе пока не работают, их только готовят к наплыву людей… Отовсюду слышны стук молотков, свист дрелей и прочие звуки подготовительной кутерьмы. Но деревья, птицы и цветы – уже давно готовы и прекрасны.

Сегодня проспал до местного полудня. Сильный и весьма свежий морской ветер обманул: лёг полежать на солнышко да тут же чуть не обгорел. Пришлось уйти в тень и прохладу. Пока не могу втянуться в безделье. Понимаю, что отдых наступил, но почувствовать это не могу. По этой причине посмотрел привезённый с собой фильм Андрея Тарковского «Время путешествий».

Боже мой, как этот фильм совпал с моими сегодняшними переживаниями! Я давно хотел его посмотреть, да всё никак не получалось, попросту не мог его найти. Я прочёл о фильме в дневниках Андрея Тарковского, а раньше о нём даже не слышал.

Этот фильм можно назвать документальным, но документален он весьма условно. Просто это особенное произведение искусства, в основном состоящее из вроде бы документального материала – насколько может быть документальным материал, снятый великим художником…

Фильм этот Тарковский снимал в Италии по заказу итальянского телевидения. Что-то он снимал сам, что-то снимал оператор. Фильм состоит из нескольких разговоров Тарковского и Тонино Гуэрра, с которым Тарковский в то время активно и неразрывно сотрудничал. Разговоры эти звучат странно. Гуэрра говорит по-итальянски – Тарковский по-русски. Субтитров или кросс-перевода в фильме нет. Судя по тому, что говорит Тарковский, они говорят о кинематографе и обсуждают выбор натуры для фильма «Ностальгия». Говорят они дома у Тонино в Риме. Это квартира с террасой, уставленной горшками с цветами, и большая комната, заполненная книгами. Всё неряшливо, обшарпанно и в то же время уютно. Совсем не так, как в фильмах Тарковского.

Остальная часть фильма – разные места в Италии, которые показывал Гуэрра Тарковскому, чтобы тот выбрал место для съёмок.

Удивительно видеть эту поездку! Они ездили на двух машинах, что-то смотрели, где-то останавливались, что-то снимали, заходили в церкви, какие-то сады… Беседовали с людьми, которые что-то говорили им по-итальянски. Я этого не понимал, да и не хотел. Я вспоминал своё ожидание выхода фильма, места для съёмок которого они искали.

Я помню, как появилась информация о том, что Тарковский уехал в Италию снимать кино. Он и так-то был небожителем. А тут ещё Италия, съёмки в Италии, «Ностальгия»! Помню, как смотрел этот фильм, и он мне показался и по-прежнему кажется болезненно трудным для восприятия. Не сложным для понимания, не запутанным, а, наоборот, ясным, простым, но болезненно тяжёлым по причине тех переживаний, которые он у меня вызвал и вызывает.

«Ностальгия» была и остаётся таинственным произведением… А тут в фильме «Время путешествий» я увидел Тарковского маленьким, растерянным, в потёртых джинсах или каких-то белых шортиках. Он рассматривал места и здания, которые рекомендовал ему Тонино Гуэрра, и всё время говорил о том, что всё это слишком красиво для того, чтобы снимать в этой красоте кино. Он искал чего-то другого и нашёл то, что искал. В этом фильме есть даже сам момент находки…

«Время путешествий» может показаться сложным и медлительным, как все фильмы Тарковского. На самом деле в нём всё просто. Просто! И даже проще не бывает! Этот фильм упростил для меня «Ностальгию». Упростил в самом лучшем смысле этого слова: он её ко мне приблизил.

Все те места, которые посещал в поисках натуры Тарковский в фильме «Время путешествий», – это какие-то старинные городки и деревни, всегда чуждый русскому глазу итальянский пейзаж и прекрасные, нереальной красоты здания, добела выжженные солнцем. Во «Времени путешествий» всегда жарко, всегда малолюдно или совсем безлюдно… А если и есть люди, то они говорят на непонятном языке и непонятно о чём… Всё прекрасное, древнее и далёкое, если не сказать чужое.

В самом конце фильма, перед самыми титрами яркая цветная итальянская картинка неожиданно замещается чёрно-белой фотографией. Фотография нечёткая, зернистая… На фото зима, снег, мальчик несёт от колодца вёдра. Деревня. Чёрный дощатый забор, чёрные бревенчатые дома. Зима. Родина…

Всё очень просто. Проще невозможно придумать. Проще невозможно выразить любовь. Любовь к Родине, любовь к жизни, которые, как и сама любовь, непостижимы.

Надо было прилететь в Испанию, чтобы именно здесь, с пряным ветром, который дует в окно, с качающимися за этим окном на ветру соснами и пальмами, посмотреть этот фильм… Посмотреть так, будто я получил личное послание, сугубо частное письмо с указанием времени и места прочтения.

23 июня

Пятый день в Испании. Погода одинаково хорошая. Такая хорошая и такая одинаковая, будто где-то выставили температурный режим: днём – плюс тридцать, но с прохладным обдувом, ночью – плюс двадцать три, но без обдува. Да, с вечера до утра ещё включают большое количество птиц.

Пока ничего не видел, точнее, почти ничего. Прогулялся в радиусе двух-трёх километров вокруг временного нашего жилища, да вчера вечером съездили прогуляться по старой Марбелье. Всё нравится, всё радует. Всё такое и не такое, как в других южных европейских странах. Стены белые, оштукатуренные, как на греческих островах, но не такие. Крыши невысокие и черепичные, как во Франции, но другие. И запахи, деревья, цветы вроде бы те же, но не те. А люди точно приятнее, чем в других южных странах. Какие-то эти испанцы уж очень приятные. Я совершенно не заметил в них ни надменности, ни чопорности, ни фиги в кармане, которую частенько можно заподозрить или даже увидеть у французов и итальянцев. В испанцах нет греческой простоватости. Многие греки очень напоминают сочинских шашлычников, испанцы не такие, в них чувствуются подлинные радушие и жизнерадостность. Во всяком случае, только это они внешне и демонстрируют. А что ещё нужно, когда ты на отдыхе?

Здесь всё чужое, далёкое от привычного и родного. Здесь всё иное: от коричнево-рыжей земли до хохлатых птичек, которые свистят среди цветов в диковинных кустах… Здесь всё чужое – поэтому всё радует, всё нравится. Мы здесь ненадолго, поэтому люди приятны, им хочется улыбаться, ими хочется восхищаться.

18 июня, когда подлетал к Малаге, командир корабля объявил по-испански, что испанская команда кого-то обыграла в рамках проходящего чемпионата Европы. Он объявил это по-испански, но я понял. Дело нехитрое. Все испанцы, а их было большинство в самолёте, радостно закричали и зааплодировали. Закричали негромко, аплодировали недолго. Но в этом была настоящая, нефальшивая и непоказная радость. Когда по прилёте ехали из аэропорта к нашему жилищу, встретили две-три машины с испанскими флагами да из окон некоторых домов были вывешены большие флаги. А возле кафе стояли весёлые люди… Никто не орал название своей страны, никто не шатался пьяный, никто не нарушал тишины и не демонстрировал окружающим своей беспредельной любви к футболу и родной державе.

Вчера во многих кафе болели: кто-то болел за немцев, кто-то за греков. Немцы выиграли, греки проиграли. Люди смотрели футбол. Всё было хорошо. Здесь футбол любят, здесь в нём понимают. Испанцы – чемпионы. Они – страна потрясающего футбола и выдающихся футбольных клубов. Футбол является важнейшей составляющей жизни этой страны, и люди здесь умеют жить футболом…

Я далёк от футбола, никогда им особо не интересовался и не считал себя хоть сколько-нибудь знающим эту игру. Но в последнее время я ощущаю футбол какой-то бедой для отдельно взятой территории, то есть для России. Российский футбол – это какая-то не заживающая и не сходящая короста, что-то уродливое, имеющее какое-то безобразное качество именно в России. И если для большинства стран и народов футбол – это праздник и радость, для России футбол – это позор и что-то мучительное, похожее на непроходящую тошноту. Почему же это так?

Так получилось, что я летел в Испанию через Варшаву: иностранными авиакомпаниями лететь намного дешевле, чем нашими (тоже курьёзно и обидно).

Прилетел утром в столицу Польши и провёл в аэропорту больше пяти часов. За день до этого наша сборная бездарно и вяло, то есть в своём обычном стиле, проиграла грекам и вылетела из чемпионата. Так что из Варшавы 18-го утром вылетали остатки наших болельщиков.

Я никогда не стесняюсь и не скрываю своей принадлежности к России. Я не горжусь своим бордовым паспортом, но и не стыжусь его. Нигде и никогда! Но 18-го утром, в Варшаве, мне не хотелось быть обладателем российского паспорта, то есть не хотелось в глазах поляков быть вместе с теми, кто покидал футбольный чемпионат.

Опухшие от беспробудного пьянства, с сорванными хриплыми, но громкими голосами, сутулые, пузатые, с многометровым перегарным выхлопом изо рта – вот общий, за редким исключением, групповой портрет нашего болельщика. Нередко такой болельщик сопровождается весьма помятой блондинкой с треснутым от выпитого и выкуренного без меры в последние дни голосом и в непременном спортивном костюме от Боско с надписью Россия. Что-то стыдное, мерзкое и беспросветное есть в самом облике и повадках этих людей. Я не могу ни примириться, ни согласиться с тем, что это наше. Это точно не моё! Я не такой! Мои друзья, мои коллеги, мои читатели и зрители не такие. Я убеждён в этом. Благо меня никто тогда не узнал. Если бы узнали, мне было бы горько…

Откуда это взялось? Ведь этого не было. Ведь наши болельщики начали выезжать за границу, чтобы поддерживать свою команду. Чуть больше двадцати лет назад появилась такая возможность, но тогда у них на это не было средств. Да и футбол наш был таков, что ничего особенного продемонстрировать не мог. С нашим футболом связаны только какие-то мифы полувековой или в лучшем случае тридцатилетней давности. Откуда взялись такиеболельщики и откуда в них пафос и агрессия? Как опустилась им на глаза та пелена, которая не позволяет увидеть во всей своей реальной неприглядности ни наш футбол, ни самих себя? Почему именно в области футбола всё это выглядит так максимально уродливо, псевдопатриотично и полностью соответствует некой идеологической доктрине нашего государства? Мол, что бы ни происходило, что бы нам ни говорили, каким бы пугалом мы ни выглядели в глазах остального мира – мы всё равно самые сильные, самые особенные и непостижимые. Но главное – лучшие.

Наш футбол удивительным образом взял всё худшее, что можно было взять. То есть взял всё внешнее, не содержательное…

С чем это можно сравнить?.. Ну вот, например, была деревня, а из неё сделали районный центр. И получилось не пойми что: посёлок городского типа. Формально вроде бы город, но не город, деревня, но уже не деревня. Такие населённые пункты вбирают в себя всё худшее от города и деревни. И самое главное – нет никакой идеи развития такого то ли города, то ли деревни.

Наш футбол выглядит как настоящий футбол: футболисты в красивой форме, с красивыми причёсками и стрижками, с модными татуировками, играют в иностранных и отечественных клубах за большие деньги – то есть внешне всё как везде. У нас один за другим меняются иностранные тренеры – общемировая практика. Наши болельщики разрисовывают физиономии триколором, ездят за своей командой, бросают на поле файеры, дерутся – всё как везде.

Одни – наши футболисты – увидели у иностранных футболистов татуировки и сделали себе такие же. Другие – чиновники и специалисты по отечественному футболу – увидели, что можно брать иностранных тренеров, и сделали то же самое. Третьи – наши болельщики – насмотрелись по телевизору на итальянских тиффози и лютых британских фанатов футбола и решили их переплюнуть. Всё сделали, как другие, то есть вторично, провинциально и бессмысленно. Но внешнюю атрибутику соблюли.

Дело осталось за малым – за национальным футболом, за собственно игрой!

Орать, покупать безобразные спортивные костюмы от Боско, демонстрируя всем и каждому принадлежность к России, гораздо проще, чем по-настоящему любить Родину, соблюдать достоинство и в какие-то моменты испытывать стыд не только за свой футбол, но и за самих себя.

10 июля

В субботу вернулись из Испании. И хоть добирались до дома долго, можно сказать, через три страны, возвращение из жары от тени пальм в наши прибалтийские грозы и запахи… Это как перемещение чуть ли не с другой планеты.

Три недели у меня был выключен телефон. Три недели у нас не было телевизора. Такого я себе ни разу прежде не позволял. Удивительное случилось время совершенно в незнакомом месте, про которое я даже не читал ничего и ничего толком не слышал. Никого из знакомых вокруг… Прекрасно! Когда на улочке Марбельи встретил знакомых – даже испугался, что придётся общаться и прервать уединение. Благо они были очень заняты и у них была, в отличие от меня, насыщенная программа.

Совсем не писал в дневник не потому, что сибаритствовал, ленился и наслаждался тем, что может предложить и предлагает Испания. Совсем нет! Можно сказать, что я ничего толком не посетил, ни повидал и ни в чём даже не попытался разобраться. Я понял, что Испания мне нравится… Я бы даже уточнил: я в восторге от Испании. Но не посетил даже самых ближайших достопримечательностей. Я понял сразу, что не хочу спешить: Испания бездонна и с наскока её не взять, даже отдельную её Андалузию быстро и бегло не осмотреть… Поэтому я сразу решил, что буду наслаждаться в неведении и уединении – углублённой работой.

Все дни, проведённые в Испании, я много писал… Это впервые со мной случилось во время летнего заграничного отдыха. Благо в небольшом и очень дешёвом китайском магазине продавались привычные моей руке ручки и бумага.

Что же я писал? Это сложный вопрос, затрудняюсь ответить на него даже самому себе. То, что я писал, не теоретическая работа. Это также нельзя назвать литературой. И это точно не манифест. Проще всего определить мной написанное как письма. Я так и назвал эти записки: «Письма Андрею».

Последние несколько месяцев я углублённо и невероятно чувственно читал и перечитывал то немногое, что было написано Андреем Арсеньевичем Тарковским. Я прочёл его дневники, «Книгу сопоставлений», большое количество интервью и ряд его статей. Кроме его лекций о режиссуре, я прочёл всё, что только можно найти. Очень многое в его дневниках, и особенно в «Книге сопоставлений», я прочёл и ощутил как личное обращение. Причём, обращение не из некоего прошлого, а обращение сегодняшнее, тёплое, можно сказать, горячее.

Оказавшись в Испании, далеко от Родины, я вдруг понял, что у меня накопился целый ряд ответов, ответов лично Андрею Тарковскому. Когда это понял, я тут же сел и стал писать ему первое письмо. Всего на сегодняшний день я написал их семь. Это объём небольшой книжки. Собираюсь продолжить…

О чём эти письма? Что это такое вообще? Сам пока не понимаю. Но, когда пойму, предоставлю всем желающим возможность прочесть эти записи. Записи, которые целиком и полностью посвящены месту искусства в жизни человека и месту искусства в обществе.

Когда я читал Тарковского и писал ему письма… Всё это время я чувствовал, что у меня прежде не было такого мощного и столь необходимого… жизненно необходимого и невероятно своевременного общения.

Да!.. ( Улыбка.) В Испании я, конечно, помимо написания писем, отведал вкуснейшей еды… Все, кто бывал в Испании, говорили, что еда в этой чудесной стране превосходная, обалденная, замечательная… А кто-то употреблял и более сильные слова. Ещё я попил испанского вина, и белого и красного. Раньше мне казалось, что красное испанское вино много лучше белого. Теперь могу сказать, что и белое им удаётся… У них всё и везде очень вкусно.

Я совершенно очарован испанцами. Какие же они достойные, приятные и по-настоящему тёплые люди!

Побывал на фламенко. Нас сводили в дом, где фламенко является семейным делом. Раньше мне казалось, что фламенко уже перестало быть существенной частью живой жизни и перешло в разряд достопримечательностей. Я убедился, что это не так! Мне посчастливилось увидеть и услышать живое и подлинное искусство, которым люди по-настоящему живут и дышат (но об этом я хотел бы рассказать подробнее).

В общем, последние несколько недель я был очень занят. Я был занят уединением, работой, глубоким самопогружением и переживанием большого количества впечатлений.

Моё пребывание с семьёй совсем в незнакомой стране я фотографировал на телефон… Фотографировал мало…

Увидел, как сушится на пальме моя белая рубашка, и понял, что вот это, конечно, и есть мой испанский отдых, – и сфотографировал. Пошёл прогуляться вдоль моря, увидел, как солнце садится за сторожевую башню, – сфотографировал. Сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду, смотрел, как этим ногам хорошо, – сфотографировал. Ели дети кукурузу… А что может быть вкуснее летом, чем горячая, сочная, круто посоленная кукуруза? Старший аккуратно объедал початок по кругу, младшая кусала, как могла, а потом они подскочили и куда-то побежали. Кукуруза досталась мне. Доел, конечно. Но сначала сфотографировал. Пошли смотреть финал чемпионата Европы по футболу в заведение, где смотрят футбол испанцы. Увидел девочку, которая пришла с отцом, отец громче всех орал, девочка с гордостью смотрела на отца – сфотографировал девочку. Один из официантов заведения привёл свою семью: маму, жену и сына. Они больше, чем футбол, смотрели на своего сына, мужа, отца и восхищались тем, как он работает. А когда Испания выиграла, он подбежал к ним с фотоаппаратом и захотел их сфотографировать. Он попросил сына поднять флаг, тот это выполнил, а флаг взял да и сполз вниз по проволочному древку – я успел это сфотографировать. Входил в море – сфотографировал море. Дети выскочили из бассейна – и, трясясь, с синими губами, убежали. Я увидел, как быстро высыхают их мокрые следы на раскалённых терракотовых плитках, – сфотографировал. Сидел счастливый в ресторане, мне наливали вина, я любовался видом за окном, жена взяла мой телефон и сфотографировала меня.

Завтра продолжу писать «Письма Андрею» и постараюсь написать о фламенко.

13 июля

Наступила ночь на пятницу 13-го. Утром вылетаю в Ригу, а из Риги через Питер в Архангельск, откуда 17-го выйду на научно-исследовательском судне в высокие широты. Пятница 13-е – отличная дата для начала путешествия.

Про фламенко написать не успел, писал продолжение «Писем Андрею». Кстати, Тарковский очень любил число 13. Он считал его своим и радовался, когда встречал автомобили с номерами, содержащими 13. В дневнике он однажды даже записал, что встретил возле аэропорта, а улетал он по весьма ответственному и важному делу, «Волгу» с номером 1313. Можете себе представить моё удивление, когда, приехав в Испанию, я обнаружил номер домика, который мы сняли на месяц для отдыха. Номер оказался 3113. Как тут не поверить в знаки? Так что отъезд тринадцатого числа я считаю хорошим знаком. Особенно если взять во внимание, что я последние месяцы только и занимаюсь, что некой таинственной беседой с Андреем Арсеньевичем.

Путешествие по северным широтам будет длиться две недели. Разумеется, без мобильной связи. Какой там будет интернет – не знаю. Но, если на борту найдётся человек, которому можно будет диктовать, этот человек захочет помочь мне, и, если будет хоть какой-то интернет, я надеюсь написать сюда дневник этого плавания. Поверьте, для меня этот поход – большое событие. Если возможности писать из морей не будет, дневник, который в любом случае буду вести, я опубликую по возвращении.