Текст книги "Друиды Русского Севера"

Автор книги: Евгений Лазарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Получается, что на горе у истоков реки Эльморайок – нерукотворный храм Владычицы небесных вод? Этот образ, кстати, близок и понятен каждому, кто знаком с народной русской культурой, сохранившей многие сюжеты очень архаичных мифов. Одна из форм небесных вод в русском фольклоре – это роса, которую называют ключами от неба. А Владычица росы, отворяющая небесные врата, – это Заря-Заряница, богиня зари. Роса – ее слезы, целебные и дарующие богатырскую силу слезы Небесной Девы, которая одновременно «Мати и Царица». Даже само русское слово «роса», по убеждению Н. Р. Гусевой, почти повторяет санскритское слово «раса», которое, в частности, означает не только «роса», «сок», но и «эликсир бессмертия». «Расаяна», «путь росы» – это искусство алхимии у древних индийцев, искусство обретения бессмертия.

Не удалились ли мы от северных реалий? Ничуть. В мифологии Севера тоже есть сюжет (по мнению ряда ученых, общий для арктической культуры Старого и Нового Света), который вполне соответствует нашему «мифу горы Карнасурт». Речь идет о божественном Вороне, который проклевывает небесную твердь, открывая путь Заре. Впрочем, все сказанное – лишь общие контуры этого древнего северного мифа. Мы, например, так и не восстановили точный смысл имени «реки Эльмора». А параллелей тут немало. Сознавая всю рискованность таких сопоставлений, отметим, что в самых разных языках, впрочем, восходящих к единому борейскому праязыку, этот корень входит в слова, имеющие сакральный смысл. Помимо уже упомянутых саамских слов можно назвать финское ilmetд – «возникать, проявляться»; арабское «ильм» – «знание, мудрость»; древние афразийские слова «альма» – «дева» и «олам» – «мир». «Альма» – это также первая буква вестфальского магического алфавита в средневековой Западной Европе; АЛМР – мистический слог в начале 13‑й суры Корана; Эльмира – женское имя у некоторых мусульманских народов (в исламе имена людей всегда глубоко сакральны). А в борейском праязыке, на котором говорили на просторах Севера более 10 тыс. лет назад, «лам» – «влага» и «рэ» – «Солнце, рассвет». Тогда «Эльмора» – «Воды Зари»?

…На восток от горы Карнасурта тянется, чуть отклоняясь к северу, узкое и длинное нагорье. Одна из его пологих вершин называется Кемесьпахкчорр, что переводят с саамского как «Гора любви». Да, действительно «Гора любви», но только в птичьем облике, поскольку «кемесь», «кимас» в некоторых уральских языках означает «любовь птиц», глухариный ток… Не скрывается ли за этим продолжение не дочитанного нами «мифа горы Карнасурта»? Похоже, что так. Тем более что «Гора любви» указывает на восток, где восходит заря, где – в сокровенном пространстве мифа – воскресает посвященный в древние таинства человек, да и весь страждущий и взыскующий бессмертия мир…

Наверное, у читателя может возникнуть вопрос: а как же кольцевые, круглоплановые святилища типа Стоунхенджа или Аркаима? Они тоже почти «ландшафтны», открыты Небу; они были широко распространены в Евразии – и у кельтов, и у славян, и у тех народов, которые, видимо, были непосредственными предками иранцев. Образ святилища, в кольце столпов (или стоячих камней), затрагивает в душе какие-то сокровенные струны: недаром в славянской культуре он «дожил» до Серебряного века, до поэзии символизма (сборник «Ограда» В. Пяста). Были ли подобные святилища в российской протоцивилизации? Были ли там лабиринты – эти загадочные сооружения Северной Европы, трактуемые многими мифологами и краеведами как своеобразные храмы или их изображения, посвященные небесным светилам?^{129}

Принято считать, что эти круглоплановые святилища возникли не ранее неолита – при переходе к системе хозяйства, основанной на земледелии и скотоводстве. И действительно, обнаруженные на сегодняшний день памятники относятся к этой эпохе. Однако символ лабиринта, в его «классической» европейской форме, известен и традиционной культуре индейцев Северо-Запада Америки; значит, можно предположить палеоарктические, гиперборейские истоки этого образа. Точно так же и «вар» («вара») – наверное, самый известный из символов «Авесты»: с одной стороны, по тексту, это концентрическое круглоплановое укрытие для скота (реалии неолитической эпохи); с другой стороны, создание «вара» связано именно с тем древнейшим «пластом» в авестийской традиции, который соотносится с представлениями о северной прародине («вар» призван укрыть от резкого похолодания, засыпавшего землю снегом до горных вершин).

Наверное, можно высказать предположение и о том, что классическая форма греческого амфитеатра восходит к описанным выше ландшафтным святилищам горных цирков. Греческий амфитеатр вырубался в скале, становясь как бы естественным образованием (римский – возводился как искусственное сооружение): в сущности, та же техника, что предположительно применялась и при создании галерей горы Нинчурт. Известно, что греческий театр обязан своими истоками мистериальной традиции. А она, в свою очередь, как попытался показать автор этой книги, укоренена в ностратической праистории…

ГИПЕРБОРЕЯ НЕЗРИМАЯ

Когда над горами Саамиэдны – Лапландии, Земли Саамов – плывут с океана тучи, сливаясь со снежной белизной вершин или оттеняя ее своей торжественной синей глубиной, порою трудно бывает понять, облака это, или унесенный ветром туман, или же просто заряды снега. Их контуры не рвутся, а текут, переливаются… И вдруг замечаешь их отсвет на океанской глади – и осознаешь, что не облака это, а свет: ослепительно белый, почти осязаемый, живой и трепетный, как тень гигантских незримых крыльев. В этом волшебном свете меняются очертания земли и вод, гор и далеких островов. Они не исчезают, но преображаются: горы, сглаженные миллиардами лет, становятся выше, а над серебристыми морскими водами чудятся контуры забытой чудесной страны, которой нет ни на современных картах, ни в нашем нынешнем материальном мире.

Этот утраченный человечеством «Гиперборейский Рай» по-прежнему реален лишь в «виртуальном пространстве» старинных карт и в их «легендах» – в тех текстах, подчас довольно объемных и глубоко значительных, которые нанесены на эти карты. Например, в надписи на знаменитой карте Гипербореи Г. Меркатора (1569 г.) сказано, что она основана на свидетельствах рыцарей короля Артура – искателей сокровенных святынь, а также на описаниях, сделанных путешественниками XIV века. Так что же, северный материк существовал всего 600 лет назад? Или путешественники фантазировали? Думается, ответ иной. Меркатор сообщает, что путники эти прошли до самых дальних пределов полярной земли «посредством магического искусства». Значит, речь идет о странствии духовном – а пилигримы духа могли прозревать и то, чего уже нет в вещественном мире.

И если говорить о духовном паломничестве, то нельзя не вспомнить о пути, ведущем из реального «Сердца Азии» в неосязаемый мир Гипербореи. Ведь именно предания Тибета запечатлели образ Северной Шамбалы! Можно сколько угодно рассуждать о ней как об «утопической модели» в представлениях центрально-азиатских народов, как о феномене религиозного сознания или о мифологическом образе, – северная локализация этого образа в тибетском буддизме остается безусловным фактом. И, кстати, не только в тибетском: о Северной Шамбале доныне свидетельствуют и бурятские буддисты, живущие много севернее Тибета, в Сибири (автору этой книги довелось услышать такие рассказы в 1989 году, во время экспедиции в заповедную Тункинскую долину в Восточных Саянах, что расположены как раз на пути из Тибета в Гиперборею).

Не означает ли это, что достаточно известное в истории российского (отчасти и монгольского) буддизма сопоставление Северной Шамбалы с Сибирью носит вторичный характер? Представления о священном Полюсе Мира могут многократно переноситься на конкретные земли и святыни, но их незримый первообраз не подвержен изменениям.

О Шамбале написано немало, и заинтересованный читатель без особого труда найдет, в том числе на русском языке, публикации – как тибетских, так и европейских авторов – о чудесном, невыразимо прекрасном городе, столице Шамбалы, которая высится, подобно цветку лотоса, на вершине священной горы или в долине среди гор. Обычно эту гору и город понимают как «духовное строение» над реальными Гималаями; не полемизируя со сторонниками такой интерпретации, отметим, что локализация этого «духовного строения» (может быть, в его изначальном варианте?) на Полюсе Мира выглядит более гармонично и закономерно.

Надо сказать, что арктическая локализация священной Шамбалы тибетского буддизма уже привлекала внимание и европейских исследователей. Упомянем русского мыслителя, космиста и писателя А. Барченко, который еще в 1920‑е годы, по завершении поисков гиперборейской цивилизации на Кольском полуострове, планировал экспедицию в Тибет. А в 1930‑е годы, собираясь в очередное путешествие по Центральной Азии, знаменитая «парижанка из Лхасы» Александра Давид-Неэль планировала поработать не только в Китае и Тибете, но также в Сибири и Монголии – для изучения «сложной системы теоретических и практических знаний <…>, происхождение которой до сих пор остается для нас загадкой».

Речь идет об учении Калачакры (санскр. «Колесо Времени») – одной из наиболее «закрытой» доктрин тибетского буддизма; это учение традиционно считается пришедшим из Северной Шамбалы. А. Давид-Неэль собиралась в Сибири и Монголии искать «отголоски» учения Шамбалы – в верованиях и ритуалах сибирских народов, в сопоставлении с индуистским тантризмом, тибетской добуддийской религией бон и исконными религиозными представлениями некоторых народов Китая.

Задача грандиозная и вряд ли разрешимая силами одного исследователя. Однако во второй половине XX века благодаря подвижническим трудам целого поколения российских этнографов и лингвистов все-таки были зафиксированы и сохранены для науки уходящие, быстро забывающиеся (именно этого опасалась А. Давид-Неэль) традиции народов Северной Азии. Что касается важнейших первоисточников по религии бон, то они стали доступны европейским ученым также во второй половине XX столетия, когда были опубликованы на Западе в тибетской диаспоре (на русском языке их анализу посвящены прежде всего недавно изданные работы известного отечественного буддолога Б. И. Кузнецова и тибетского ученого Намкая Норбу).

«Глобальные» сопоставления внутри этого колоссального свода данных еще предстоит сделать. Однако уже сейчас можно с уверенностью констатировать обозначенную А. Давид-Неэль генетическую связь верований Северной Азии и центральноазиатских религий, прежде всего даосизма и бон, корни которых уходят в глубочайшее прошлое, соприкасаясь и с истоками индуистского и буддийского тантризма. Тибетский буддизм также воспринял из архаичных традиций Центральной Азии очень многое: возможно, и представления, связанные с мифологемой Северной Шамбалы.

А. Давид-Неэль в книге «Под грозовыми тучами» разграничивает смешиваемые в Тибете понятия «Северная Шамбала» (тиб. «Чанг Шамбала») и «Северная [земля] Даминьен» («Чанг Даминьен» или «Драминьен»^{130}). Последнее означает не сакральный центр буддийского мира (каковым можно назвать Шамбалу), а северный континент (точнее, три континента) ламаистской космографии (впрочем, представления об этой северной «земле обетованной» действительно во многом схожи с представлениями о Шамбале). Образ блаженной северной земли, разделенной четырьмя потоками, как и Гиперборея Меркатора, достичь которой может лишь великий герой, известен и по даосским первоисточникам^{131}.

Важно, что А. Давид-Неэль упоминает вариант локализации Шамбалы на острове в Ледовитом океане. Дело в том, что такая «полярная» ориентация характерна и для даосизма с его ритуальной сосредоточенностью (для даосской литургии и даосской духовной алхимии) на Оси Мира, на Полюсе, как земном, так и небесном (даосы считают, что аналог Полярной звезды есть и в микрокосме адепта), и, скажем, для космологии кетов. В верованиях кетов, как уже говорилось выше, каждое существо, каждая вещь имеют свой мистический центр («пупок»), незримо связанный с Полюсом, с «Пупом Земли», расположенным под Полярной Звездой^{132}. Знакома северным народам и мифологема острова или некой сакральной земли в Ледовитом океане, которую нетрудно сопоставить с Арктидой-Гипербореей – изначальным полярным материком традиционалистской философии XX века.

Но, может быть, сибирские народы просто заимствовали даосские или ламаистские представления? Однако сами носители этих двух религий, которые считаются гораздо более «развитыми», чем якобы «примитивный» сибирский шаманизм и сохранившиеся на Крайнем Севере, прежде всего на Таймыре, дошаманские верования, акцентируют именно северные истоки сокровенной сути своих учений. Даосское духовное «делание» понимается как возвращение к «Вратам Сокровенной Женственности» (термины даются в переводе одного из наших крупнейших синологов – Е. А. Торчинова) – к «Дао-Матери», к Небесной Оси, пребывающей в нерушимом покое среди круговращений сущего. По сути, это мистическое паломничество к Полюсу Мира, знакомое, кстати, и европейской духовной алхимии (см., например, работы Иринея Филалета, XVII век).

А. Давид-Неэль подчеркивает, что наука Северной Шамбалы – это учение о вечной, неисчерпаемой энергии. Но ведь именно следы «гиперборейского учения» о неиссякаемых источниках энергии пытался найти Александр Барченко. Похоже, что в связи с этим нужно упомянуть и фантастический рассказ А. Платонова «Эфирный тракт» – о раскопках на Севере древней цивилизации, овладевшей тайнами атома.

Что же касается первоисточников по религии бон, то эти тексты также обнаруживают образы и идеи, близкие главной теме нашего исследования (что, кстати, косвенно подтверждают и научные предвидения А. Давид-Неэль). Так, прародиной религии бон считается страна Олмо. И ученые, и носители живой традиции бон локализуют эту страну либо в северо-западном Тибете, либо на территории Древнего Ирана. Историко-культурная обоснованность этих локализаций весьма убедительна.

Однако не был ли спроецирован на эти географические области некий древний мифологический архетип? Похоже, что это именно так. Страна Олмо в бонских текстах описывается как место безусловно священное, напоминающее своими очертаниями цветущий 8‑лепестковый лотос. В центре этой страны высится гора, у подножия которой начинаются четыре реки, текущие в направлении четырех сторон света. Доступ в Олмо пролегает через «путь стрелы»: Шенраб, основатель религии бон, выпустил из лука стрелу, чтобы создать проход в горной цепи и отправиться на проповедь своей веры. Поистине, все в этом описании архетипично, и архетип этот не назовешь иначе, как гиперборейским! Мировая Гора в центре континента, разделенного четырьмя потоками; стрела – также гиперборейский символ: вспомним известные античные предания о гиперборейце Абарисе, который странствовал по миру именно со стрелой.

А название этой страны, воспринимавшейся как сакральный источник тибетских традиций? Востоковеды сопоставляют Олмо с месопотамским царством Элам (Еламму), и с культурологической точки зрения совершенно справедливо усматривать (как это делает, например, Б. И. Кузнецов) в тибетской культуре следы взаимодействия с западными, иранско-месопотамскими традициями. Но, видимо, в тибетском топониме Олмо соединились воспоминания не только о конкретной стране Элам, но и все той же Северной Шамбале – очевидно, называвшейся в каком-то ныне забытом праязыке словом, созвучным с Олмо! Ведь в первоисточниках религии бон Олмо, Иран и Шамбала были, по сути, взаимозаменяемыми понятиями^{133}. Вполне возможно, что слово «Олмо» – того же корня, что и рассмотренные нами выше гиперборейские сакральные термины – alm-, -alb– и т. д.

Образ ныне незримой полярной земли приобретает реальные черты – пусть это и реальность мифа. И ведь не только предания Центральной Азии свидетельствуют о ней. Целый пласт легенд и мифов разных народов повествует о невидимых обитателях Севера.

Еще в VIII веке до н. э. великий эллинский поэт Гесиод писал о людях золотого века – первоначальных обитателях Земли, которые в контексте полярной теории происхождения человечества могут быть отождествлены с гипербореями:

 
После того как земля поколение это покрыла,
В благостных демонов все превратились они наземельных
Волей великого Зевса: людей на земле охраняют,
Зорко на правые наши дела и неправые смотрят.
Тьмою туманной одевшись, обходят всю землю, давая
Людям богатство. Такая им царская почесть досталась.
 

Через 2,5 тыс. лет после Гесиода, в начале XVIII века, русский миссионер Г. Новицкий услышал в Югорском Лукоморье (в районе полуострова Ямал, за тысячи верст от Эллады) весьма схожие с греческими предания коренных жителей Российского Заполярья. Вот что рассказывали они 300 лет назад об архипелаге Новая Земля, который, согласно распространенной точке зрения, был необитаем до конца XIX века:

«Аще же в сей Новой Земле жительствует разумное человеческое создание, несогласно глаголют о сем; иные самовидцы Новой Земли глаголют видети созданную человеческую красоту, гласа же не слышали, ниже разговоры каковые имели, толико зрением очес аки стень человеческую видети досязаша…»^{134}

Прекрасная и безмолвная «тень (стень) человеческая», которую «досязали видети» «самовидцы Новой Земли» – и одетые «тьмою туманной» царственные добрые гении, охраняющие людей со времен золотого века… Это не случайное совпадение: подобные легенды сохранились и в других местах Российского Севера, на тех древних путях, о которых мы говорили в предыдущей главе.

Еще в первой половине XX века рассказы о «невидимых людях» бытовали в Лапландии, в земле саамов. Как записал в 1935 году этнограф Н. Н. Волков, у саамов сохранялась вера в то, что существует особый невидимый мир пасущих свои стада вокруг них. В стадах этих белые и черные олени. Счастливый человек, которому покажется олень из такого стада, должен идти не мигая прямо на оленя и бросить чивастегу на рога. После этого все это стадо станет явным. Чудзъяврские саамы передавали, что один из жителей селения, когда их деды жили еще на острове Кильдине, поймал такого оленя, и все стадо оказалось явным. При стаде находилась молодая девушка с распущенными волосами, которая умоляла его отпустить оленей. Саам пожалел и согласился. Тогда она села к нему спиной, уперлась локтями в его локти и стала петь. По мере того как она пела, стадо невидимых оленей и она сама отодвигались все дальше и дальше, пока не исчезли из вида. Саамы братья Яковлевы сообщили, что раз под вечер они с отцом отпустили под лед сетки; вдруг слышат шум, звон колокольчика и собачий лай. Стороной прогоняли стадо голов в 500. Решив, что это саам Собакин, старик заспешил, чтобы застать Собакиных в погосте. Стадо остановилось возле леса. Отец и сыновья услышали стук топора, из чего заключили, что пастухи остановились на ночлег и собираются ставить куваксу (чум). Намереваясь проехать по проторенному стадом пути, старик свернул в сторону, но никаких следов стада не обнаружил, хотя была совершенно тихая погода и следы замести не могло. Там, где они слышали стук топора, не было ни куваксы, ни стада, ни даже рубленых деревьев^{135}.

И вот в конце XX века, уже не в Лапландии, а на священном ненецком острове Вайгач, участники Морской Арктической комплексной экспедиции П. В. Боярского записывают почти такие же свидетельства! На этот раз речь идет о сиртя (сихиртя) – вроде бы конкретном (хотя и исчезнувшем ныне) народе, который обитал до ненцев в районе Полярного Урала и полуострова Ямал, а потом, по словам ненцев, ушел на Новую Землю. Вот только рассказы эти, как вспоминал П. В. Боярский в беседе с автором этой книги, – скорее о каких-то фантастических невидимках. Например, такая «быличка»: «Помнишь, шли сиртя? Ничего не видно было, только колокольчики звенели…» Говорят, однажды видели, как сиртя ехал не на чем-нибудь, а на мотосанях, или даже на угнанном им тракторе: «Едет, а за рулем никого не видно…»

Конечно, эти рассказы выглядят более «приземленными», нежели свидетельства Гесиода или Г. Новицкого. Но ведь в фольклоре часто происходит «опрощение» древних мифов или богословских умозрений. Тем более что, скажем, в русском поморском наследии (а поморы, по заключению П. В. Боярского, осваивали Большеземельскую тундру и Полярный Урал примерно в одну эпоху с ненцами, так что поморские традиции здесь столь же архаичны) есть и сюжеты гораздо более возвышенные, чем сиртя, угнавший трактор.

В XIX веке В. И. Немирович-Данченко записал от старых поморов, зимовавших на Матке – Новой Земле, рассказы, похожие на свидетельства духовидцев Древнего мира или христианских мистиков. Речь там идет об арктическом Китеж-граде или о своего рода поморской Валгалле – обители людей, ушедших из земного мира, а может быть, и обители святых (вспомним, что и многие народы Северной Азии помещали мир усопших в Ледовитый океан):

«Посреди Матки <…> города есть, не нашим земным городам чета. Церкви в эфтом городу ледяные, дома тоже. А живут там на просторе, в таком захолустье, куда живой душе не добраться, все охотнички да ловцы, что на Матке [исчезли]… Видел я, братцы, великое чудо. Быдто висит посреди Матки гора ледяная, а на эфтой горе все церкви да церкви, и сколько эфтих церквей, поди, не сосчитать, – одна другой выше, одна другой краше. Колоколенки – словно стеклянные, тонкие да прозрачные такие. И только я стою, вдруг со всех эфтих колоколен звон поднялся. Я обмер да скорее назад» («У Океана»).

Если отвлечься от культурологической конкретики, то образ священной горы, на которой высятся чудесные храмы (или, говоря типологически, находятся некие глубоко сакральные объекты), нетрудно соотнести с архетипом Полярной горы, Центра Мира и всеми сопутствующими образами по Б. Г. Тилаку и У. Уоррену. Как правило, мифологи Запада, в том числе традиционалисты, вообще не знали и не принимали в расчет поморскую культуру Северной Руси. А между тем многое в ней косвенно подтверждает те свидетельства о «потерянном Рае», которые сохранились в традициях, весьма удаленных во времени и пространстве, в том числе в «конфессиональном пространстве», что сводит к минимуму возможность каких бы то ни было заимствований.

Например, в традиционной арабской космографии земной мир окружен кольцом гор – изумрудным хребтом Каф, где обитает царственная птица Симург. Возможно, один из источников этих представлений – «Авеста», священное писание древних иранцев, которое сообщает о горах Хара; они окружали древнейшую землю мира, подобную Раю прародину ариев, где царил золотой век. В этой земле было священное море Ворукаша, а посреди него – гора Усхинду; целебные и чистые воды вытекали из этого моря по разным странам света.

«Авеста» повествует и о дальнейшей судьбе северного материка: о вызванных людскими грехами жестоких зимах, когда «тучи снега» выпали даже на высочайших горах (оледенение?); о том времени, когда потекли великие воды, губя все живое. В эту бедственную эпоху от падших людей отлетело божественное Хварно (благодать, обладание которой дает счастье и силу) и кануло в море Ворукаша, сокрывшись «на дне глубоком моря, в глубинах бездны вод»^{136}.

Не это ли загадочное Хварно прозревали тысячелетия спустя русские поморы в удивительном образе «сердца морского»? Это живое, сострадающее сердце таится в глубинах Студеного моря – Ледовитого океана; оно утверждает высшую справедливость, воскрешая умирающих, которые стали жертвой людской несправедливости, – и они выходят из моря здоровые и «переновленные»^{137}. Возможно, и не видевшие моря тибетские мистики свидетельствовали о том же таинственном «сердце», когда в своих видениях искали священный камень, «Всеисполняющую Драгоценность» на дне океана. Это один из важнейших образов тибетского буддизма и религии бон, добуддийской веры Тибета; можно предположить поэтому глубокий архаизм подобных центральноазиатских сюжетов.

Быть может, своеобразный вариант поморских преданий о «сердце морском» (разумеется, вариант литературно обработанный, с определенными античными реминисценциями) сохранился и в поэтическом наследии великого помора Михаила Ломоносова? В незаконченной поэме «Петр Великий» (1750‑е – начало 1760‑х годов) в описании плавания Петра к Соловкам появляется исключительно яркий образ – чертог Нептуна в Ледовитом океане. Именно в океане, а не в Белом море, как должно бы быть по логике сюжета: Соловки находятся в Приполярье, и Солнце в полночь там никогда не бывает выше линии горизонта. Да и плавучие льды в период навигации в Белом море уже практически отсутствуют.

Вот это описание, которое нам представляется чем-то большим, нежели литературно-мифологическая фантазия (впервые на гиперборейский характер этого образа внимание обратил А. Воронин, издатель альманаха «Атлантида»):

 
Достигло дневное до полночи светило,
Но в глубине лица горящего не скрыло,
Как пламенна гора казалось меж валов
И простирало блеск багровой из-за льдов.
Среди пречудныя при ясном солнце ночи
Верьхи златых зыбей пловцам сверкают в очи.
От севера стада морских приходят чуд,
И воду вихрями крутят, и кверху бьют,
Предшествуя царю пространныя пучины,
Что двинулся к Петру, ошибкою повинный,
Из глубины своей, где царствует на дне.
В недосягаемой от смертных стороне,
Между высокими камнистыми горами,
Что мы по зрению обыкли звать мелями,
Покрытый золотым песком простерся дол;
На том сего царя палаты и престол.
Столпы округ его огромные кристаллы,
По коим обвились прекрасные кораллы:
Главы их сложены из раковин витых,
Превосходящих цвет дуги меж туч густых,
Что кажет укротясь нам громовая буря;
Помост из аспида и чистого лазуря.
Палаты из одной иссечены горы;
Верьхи под чешуей великих рыб бугры;
Уборы внутренни покров черепокожных
Бесчисленных зверей, во глубине возможных.
Там трон жемчугами усыпанный янтарь;
На нем сидит волнам седым подобен царь.
В заливы, в океан десницу простирает,
Сапфирным скипетром водам повелевает.
Одежда царская порфира и виссон,
Что сильные моря несут ему пред трон.
Ни мразы, ни борей туда не досягают,
Лишь солнечны лучи сквозь влагу проницают… ^{138}
 

Если «Авеста» и индуистские первоисточники восходят (по выводам ученых – сторонников северной концепции происхождения культур Евразии и Северной Америки) непосредственно к гиперборейской, изначальной традиции, то что можно сказать о происхождении «полярной» поморской мифологии? Время записи поморских преданий – относительно недавнее, и критик легко может найти правдоподобные варианты заимствований. Но, может быть, чарующие поморские легенды о Гусиной Белой Земле, где играют вечные сполохи, где немолчные гусли восславляют павших героев, – это плод непосредственного мистического соприкосновения с самой Гипербореей, с ее духовным, нерушимым обликом?

…Белой ночью у Белого моря, в негаснущем жемчужном свете неба, у подножия древних гор – быть может, когда-то бывших частью священной авестийской Хары, – нетрудно поверить в реальность надземной обители, которую, по «Авесте», создали над этими горами Бессмертные Святые. Обитель солнечного Митры, – «полноправная Солнцу»; здесь «нет ни тьмы, ни ночи, ни холода, ни зноя, болезней смертоносных». Возможно, эту же обитель знали древние индийцы в образе небесного града Амаравати («Обитель Бессмертных»): он находится над горой Меру – священным центром Земли. Земное отражение небесного града давно сокрылось в волнах Ледовитого океана (не потому ли они так часто имеют лазурный, небесный оттенок?). Надземное же строение – не от бренного мира; оно по-прежнему служит источником откровений, а может быть, и «хрономиражей» (ставших в последние годы объектом исследования), – когда путник вдруг прозревает в зыбких контурах тумана то, что давно было или чему еще предстоит прийти в мир.

Наверное, русские землепроходцы шли на Север, в «земли незнаемые», не только для того, чтобы проложить новые торговые пути. В их подчас смертельно опасных, подвижнических скитаниях почти всегда присутствовало то неуловимое «нечто», которое на Западе, а вслед за ним и в России стали называть словом «квест» (quest, «поиски»), но которое в культуре русского подвижничества давно имеет собственное имя – «взыскание». Подобно тому как рыцари Круглого Стола взыскали Чашу Грааля, так русские пилигримы шли по свету, «взыскуя Града» – земного отражения Града Небесного. И это взыскание чаще всего приводило путника к «странам полунощным», к Северу.

В связи с этими легендами вспоминается неуловимый, многозначный, а это один из признаков глубокой сакральности, образ Беловодья, который обнаруживает явственную связь с Русским Севером.

В XIX веке в старообрядческой («бегунской») среде получил широкое распространение текст, называвшийся «Путешественник» – своеобразный путеводитель в Беловодье, страну счастья и справедливости. Впрочем, «Путешественник», как неоднократно отмечал исследователь этого памятника К. В. Чистов, представляет собой изложение легенды о путешествии в Беловодье, а не описание какого-то реального путешествия – изложение, отразившее различные этапы формирования легенды («алтайский», «японский» и т. д.). Наиболее известна прежде всего благодаря трудам семьи Рерихов центральноазиатская локализация этой легенды; не вызывает сомнения японский (дальневосточный) пласт образов: Беловодье как «обетованные острова» в восточном океане. Однако можно предположить, что существовали и иные варианты локализации. К. В. Чистову удалось собрать и опубликовать семь списков «Путешественника»^{139}, хотя было их гораздо больше; в XIX веке эти списки отбирались у старообрядцев и уничтожались. Следы принципиально иной локализации, по-видимому, присутствуют в одном из семи опубликованных списков – в списке А. П. Щапова.

Вот текст этого списка «Путешественника» и единственный известный его вариант:

«Путешественник» инока Михаила

Список рукописного отдела Государственного Исторического музея (музейное собрание, № 1561).

Путешествие во святыи места и где святыя отчески монастыри, патриархи и митрополиты по Христову словеси: Се Аз есмь с вами до скончания века не ложно… вещался. И Кирилл Иерусалимский свидетельствует бысть в полности до Христова пришествия живу жертву возмет причистыма своима рукама.

Ход от Москвы на Казань, на Екатеринобург, на Ту-мень, на камский Кабарнаул, на небесной верх, по реке Котуне на Краснодар. Тут деревня Ай и тут часовня и деревня Юстюба к реке и туту во Устюбе спросить странноприимца Петра Кириллова.

И тут пещер множество, от пещер снеговая гора 300 верст, от Адама лед стоит в своем виде и никогда не тает. За горою деревня Димонска, в той деревне часовня и обитель, а настоятель инок схимник Иосиф.