Текст книги "Харбин"
Автор книги: Евгений Анташкевич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 57 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]
– Что за позиция?
– Просто жить! Бог дал жизнь, и в этом заключается главный смысл жизни – просто жить!
– Это известная персона?
– В Харбине – достаточно! Это полковник барон фон Адельберг!
– Незнаком!
– Думаю – он на это не в обиде! Кто только к нему не приходил! Сам Нечаев предлагал ему возглавить его штаб! Я тогда как раз сменил майора Штина, командира юнкерской роты. Сначала ранило Нечаева, потом погиб Штин. Командиром роты я был недолго и только номинально, потом меня, как артиллериста, откомандировали на постройку бронепоездов, и командиром стал Николаев… Так я даже переживал, очень хотелось, чтобы Александр Петрович занял место начальника штаба и сменил этого мямлю Тихобразова из банды Меркулова-Милофу. Тот только пёкся о деньгах для своей мотовки Шурочки, а всё остальное – шло бы оно прахом. И врали все как зелёная лошадь!
– А что же не попросили, если были знакомы?
– Мы расстались с полковником Адельбергом в феврале двадцатого, когда чехи арестовали наш эшелон, под Иркутском, – и больше не виделись. Точнее, он меня не видел. Я-то его встречал в городе, и его, и его красавицу жену, и сынишку…
– Почему не подошли?
– Почему не подошёл? Неудобно было, знаете ли! Фунты леди Энн быстро кончились, и я ночлежничал в китайском Фуцзядяне, поэтому вид имел неприглядный…
– Тогда понятно!
Сашик весь замер, пытаясь в наступившей паузе осознать только что услышанное, но не успел, потому что Михаил Капитонович продолжал:
– Хотя относительно борьбы с большевиками вы правы, по крайней мере большевики с нами точно продолжали бороться, но уже не только находясь советниками у Чан Кайши или у генерала Фэн Юйсяна. Они всячески старались разложить нашу Русскую группу. Это тоже было продолжение гражданской войны – между нами русскими, не между победившими большевиками и нами, а между нами и нами. Непонятно? Поясню! Некоторые из наших, я даже не ставлю этого в кавычки, пошли воевать к тому же Фэн Юйсяну, воевавшему, как говорили, на коммунистические деньги, но, по-моему, врут, скорее всего, чтобы заработать себе прощение у большевиков, или, как те это называли, «амнистию», и вернуться в Россию. И уверяю вас, мы не раз стреляли друг в друга, только щель в прицеле узкая и лиц часто не разобрать…
– Вы сказали «амнистия», обещание «амнистии». Но амнистия – это когда прощают признанного виновным по суду! Разве был суд? Кого же тогда обещали амнистировать? – спросил Родзаевский.
– Браво, вы заговорили как юрист! Похвально! А если по существу, то получается… получается, что белые – виноваты. Не перед красными, – а, вероятно, перед народом. Здесь у меня, правда, пока ещё имеются большие сомнения: белые виноваты перед русским народом, который восстал против них, а красные при этом являются выразителями воли этого народа!..
– Не слишком ли сложная конструкция и отчасти надуманная, с присвоением себе красными неестественных и никем не вручённых полномочий?
– Может быть, может быть! Но пойдите и исправьте положение…
– Как бы там ни было, я считаю предателями тех, кто служил в войсках красных китайских генералов.
– Вы рассуждаете логично, Константин Владимирович, но… – Михаил Капитонович на несколько секунд задумался, – я для того, чтобы не терять ориентиров и не впадать в самообман, – сейчас-то жизнь хорошая, а плохое быстро забывается, – ношу при себе один документ, как напоминание, – эдакую весточку оттуда. Посмотрите, думаю, вам будет любопытно!
Сашик услышал, как зашуршала разворачиваемая в руках бумага.
– Это?
– Да! Читайте, можете вслух, и мне дадите лишний раз насладиться!
Родзаевский начал читать, он читал тихо, но Сашик разобрал всё до последнего слова.
– «Воззвание!»: «Солдаты! В городе Кайфын при 2-й армии спешным порядком формируется отряд из русских бойцов. Командиром его назначен генерал Гуджон. В отряд принимаются русские, знающие военное дело, без различия политических убеждений. Поступающим в отряд будут предъявляться требования: не пить, не употреблять наркотиков, не грабить и самим предупредительно относиться к мирному китайскому населению. В свою очередь, отряд обеспечивает более высокое жалованье, чем в бригаде Нечаева. Отряд формируется по европейскому образцу, как с технической стороны, так и в части отношения к бойцам: никакого мордобойства, ни палочной системы наказаний, что широко применяется в бригаде Нечаева. Увольнение из отряда – в любое время по желанию бойца.
Солдаты! Уходите из бригады постоянно пьянствующего, грабящего и избивающего вас извозчика Нечаева. Уходите с оружием и без оружия, в одиночку и группами…» Дальше понятно, – сказал Родзаевский, и Сашик услышал, как он свернул прочитанную бумагу. – И как – уходили? Набрали отряд?
– Немного, но набрали, и, я же говорю, мы друг в друга, скорее всего, стреляли! А это и было, и есть – продолжение гражданской войны!
– Где же тогда выход?
– Выход? А нет никакого выхода! Мы в трубе человеческой истории! Обезьяна с палкой в руках влезла в эту трубу и до сих пор по ней ползёт, только эта обезьяна сбросила с себя шерсть, изобрела ажурные чулки, галстук и пистолет…
– Ваша логика мне ясна! А как же Бог?
– Вы веруете?
– Я – да! И мои соратники тоже, без этого мы в партию не принимаем!
– Понятно! – сказал Михаил Капитонович, и Сашику послышалось, что в его голосе появились неуверенные нотки.
«Что это он?» – подумал Сашик.
– Вот! – с сожалением в голосе произнёс Михаил Капитонович. – Ещё день не начался, а фляжечка уже почти пуста. Но это ладно! Если вам не нравится версия господина Дарвина, извольте! Адам и Ева вкусили от древа познания и в тот же момент осознали себя в этой трубе. И не важно, кто кого в эту трубу завёл: может быть, Ева Адама, а может быть, наоборот. Вопрос – кто больше перед этим откусил оттого самого плода? Не исключаю, что Адам, мужчины, как известно, доверчивы и менее осмотрительны! Извините, я отвлёкся! А в итоге мы до сих пор бредём по этой трубе, а выход, если не завалит, – где-то впереди…
– А…
– А русские впередее всех! У нас такая харизма – быть впереди всех и всё испытывать на своей шкуре. И каждый из нас – впереди каждого из нас!
– Я не совсем вас понимаю!
– Это не страшно! То, что я говорю, может быть полным бредом, однако мы в нашей борьбе за Россию не смогли объединиться под одним человеком и даже под одним флагом! И Деникин этого не смог, и даже Колчак. Адмирал в смысле политического организатора оказался пустышкой. Его объегорили по предмету политической интриги, а во главу Белого движения лезли монархисты, кадеты, эсеры, меньшевики, сибирские областники, и кто только не лез!
– Здесь вы правы! – задумчиво сказал Родзаевский. – А большевики смогли объединиться, потому что во главе их были иудо-масоны…
– Ошибаетесь! На начальном этапе, наверное, да, – но не сейчас! Где любушка Троцкий? Главный победитель в Гражданской войне? Куда его загнал Сталин? Вот! Вы молчите!
– Я думаю!
– Это правильно! Вы думаете! А я думаю, что русские – это большой котёл, в котором всё национальное переваривается и становится однородным, поэтому, когда первый революционный порыв у большевиков прошёл, всё снова стало русским, то есть все, которые с сильным характером, полезли наверх, к власти! И нашим до сих пор неймётся! Я как-то был в одном собрании, там зачитали письмо Кутепова Хорвату, что, мол, необходимо соблюсти интересы России и сохранить за ней КВЖД. При этом КВЖД, как вам известно, владеют большевики и Китай, южным куском дороги – японцы. А наша эмиграция ратует за то, чтобы КВЖД осталась собственностью России! Той, которой уже не существует. Вот это высший класс! Вот это патриотизм! И пример русского государственного, имперского мышления!
– А я согласен с Кутеповым! Когда мы свалим Советы…
– Нам самим Советы уже не свалить, если нам в этом не помогут наши южные соседи!
– Китайцы?
– Какие китайцы? О чём вы? – Михаил Капитонович хмыкнул. – Только японцы! Но многое будет зависеть от того, на кого они сделают ставку, и я сомневаюсь, что это будем мы с вами!!! Найдут кого-нибудь постарше и, как они думают, посолиднее, да те и сами прибегут, уже прибежали, наши бывшие экс-министры и генералы… которые, кстати, свою борьбу с большевиками уже проиграли…
– Здесь, я думаю, вы не правы, это герои Гражданской войны, белые герои…
– У гражданской войны нет героев, ни белых, ни красных, есть только события и действующие лица, а настоящий герой – это сама гражданская война… она же единственный герой.
Родзаевский долго молчал, потом продолжил прерванную Михаилом Капитоновичем речь:
– Я ездил в Мукден. У нашей партии самые хорошие отношения с японцами. Мы по многим вопросам уже договорились.
– А вас-то много? – спросил Михаил Капитонович, и Сашик услышал, как в его руках булькнула фляжка.
– А идите к нам, – вдруг переменил тему Родзаевский, – будете отвечать за боевую подготовку соратников… а по поводу героев вы снова не правы…
– Не вам судить! А мне и в полиции хорошо! Знаете, сколько наш брат имеет от этого? Каков фацай? Я-то как раз хочу быть от политики как можно дальше! Мне бы денег побольше, и в Канаду или в Австралию!
– Так в чём же дело?
– А – вот!
Сашик услышал, как снова булькнуло, и понял, что это опять булькнуло на дне фляги в руках Михаила Капитоновича.
– Это, конечно, серьёзная причина, но от этого можно избавиться! – услышал он голос Родзаевского.
– Зачем? – Михаил Капитонович помолчал. – Знаете ли, для русского человека очень важно состояние эйфории, это когда душа поёт! А это состояние возможно только в двух случаях: или когда все дела хороши, но у русского так не бывает, потому что у него есть совесть, или вот! – И он снова бултыхнул фляжкой. – И не надо никого обманывать, то есть наживаться нечестным путём, то есть брать грех на душу. И можно немного украсть или заработать, а это потом намно-о-о-го легче отмолить. А если можно отмолиться, то для русского это почти не грех. И даже убить не грех! Если отмолиться! Вспомните самую сладкую русскую сказку – был татем, разбойником лесным, потом стал монахом и основал Пустынь! И народ к нему валом валит! А зачем? Тоже грехи замаливать!
– Вы сказали «фацай», что это?
– Фацай? Очень просто, это военная добыча. Когда русский солдат врывался в китайскую деревню, для него главным было найти, где китайский крестьянин прячет серебро. Это и есть фацай! И мы в полиции живём не столько на жалованье, сколько на фацай. Знаете, сколько стоит завести, а потом закрыть уголовное дело? Вот! А вы говорите, уничтожить Лап ото и Каспе, а где же тогда наш фацай? На что жить? Войдём в консульство, я там тоже постараюсь раздобыть свой фацай, и вы не теряйтесь!
– Научите?
– А как же! Мы же – «ламёзы»!
– А кстати, что это за слово, я его ещё в Благовещенске слышал!
– «Ламёза»? Это «старая шапка», «волосатый», «драный», «никчёмный»!
– «Лао маоцзы»! Откуда это пошло? «Старая шапка»!
– Я думаю, это просто! Это когда русские казаки появились рядом с китайцами! Представьте себе старого русского казака, в сивой папахе и с сивой бородищей! Весь волосатый! Это и есть «старая шапка», весь как одна шапка! Может, конечно, как-то и по-другому было, но очень похоже. Правда?
– Похоже, но как же с моим предложением?
– Один я вам вряд ли пригожусь, а в компанию взять уже некого.
– Почему?
– Вы знаете, сколько наших лучших осталось в китайской грязи? Вот! И я тоже! Хотя далеко не все были лучшими, многие были такая же пьянь, как Нечаев, как и я! Я из ночлежников! Да, скорее всего, там и окажусь! Вот так-то! Но Нечаева хотя бы отблагодарили, вы ведь знаете, что наш губернатор Чжан Цзолинь подарил ему особняк в Дайрене?..
Сашик увидел, как ярким светом озарились кусты и стена дома, это разгорелись подброшенные в костёр доски; между костром и Гогой он стал согреваться, разговор как будто бы отодвигался от него, и дальше он слышал его урывками…
Он проснулся от холода и неприятного едкого запаха. Он сел на заскрипевшем ящике и оглянулся: кругом никого не было; в нескольких метрах от него из белёсого пепла дымил вчерашний костёр, в середине которого валялась обугленная консервная банка из-под какой-то тушёнки – это от неё так противно пахло. Сашик вскочил на ноги и тут же осел: левая нога затекла, и он чуть не свалился. Он подобрал валявшуюся рядом палку и, опираясь на неё, допрыгал до склада – дверь была открыта, внутри было пусто. «Проспал, всё проспал!» – подумал он; нога немного отошла, и он, посмотрев на просвечивавшие сквозь облака косые лучи поднимавшегося солнца, поковылял к подворотне: «Наверное, уже больше шести!»
Он вышел на улицу – она была пуста; вдруг из-за ближайшего угла выскочил какой-то прохожий, Сашик догнал его и спросил:
– Извините, а который сейчас час?
Прохожий, мужчина на вид лет сорока, шарахнулся в сторону, оглянулся, задрал рукав пиджака и буркнул:
– Без восемнадцати шесть! А вы, молодой человек, линяли бы отсюда! Что за времена пошли, ещё сопли на губах не обсохли, а шляются до утра!
Сашик услышал время и подумал, что надо бы бежать на вокзал, но сначала домой за рюкзаком, а когда до него дошли слова прохожего про сопли, он подумал, что, если бы не надо было спешить, задал бы он ему сейчас; подумал и тут же забыл.
Большой проспект был пуст, это было странно: в это утреннее время харбинцы уже шли на работу и по другим делам, город вставал рано, а тут?
«Что-то происходит? Или уже произошло?» Он вспомнил прохожего, который метнулся от него, как от зачумлённого, остановился и не мог решиться, куда идти: ему хотелось проскочить несколько десятков шагов влево, к Гиринской, и заглянуть, что там происходит, – советское генконсульство было там. Но, с другой стороны, на даче оставался дед, о котором он обещал родителям заботиться.
«Без восемнадцати шесть! – вспомнил он. – Сейчас, наверное, уже без десяти! Поезд через полчаса!» И он решил спуститься по Гиринской до Садовой.
Гиринская поразила Сашика – она была полна людей и в середине перегорожена крытыми грузовиками и полицейскими кордонами. Он дошёл до ограждения, немного посмотрел на журналистов, которые буквально висли на полицейских, пытаясь проникнуть через их кордон, и понял, что может не успеть на поезд, и, не замечая, что тот случайный прохожий, у которого он спросил про время, все время шёл за ним, повернул.
По Большому проспекту он пустился бегом. Только в одном месте, пробегая мимо подворотни доходного дома, он увидел в глубине двора грузовик с крытым кузовом, который показался ему знакомым. Сашик на секунду остановился, оглушённый догадкой, и даже захотел забежать туда – а вдруг там Гога, тогда он ему хоть что-то объяснит, но тут же понял, что если он это сделает, то безнадёжно опоздает и приедет на дачу только после полудня.
На Соборной площади всё было как обычно: прозвенел трамвай и пыхтели, разгоняя сонных прохожих, автомобили.
«Ну Гога! Ну даёт! Зачем он продержал меня на этих дурацких ящиках всю ночь!» – думал Сашик; он сломал ветку и прострельнул ею по ажурной узорчатой ограде особняка Джибелло-Сокко.
Вставшее на почти ясном небе солнце быстро заволакивало тучами, и стало прохладно. Сашик поёжился. «Если я надену куртку и приеду в ней, дед сразу всё поймет…» – подумал он и понял, что придётся терпеть, и тут же вспомнил, как было холодно, когда он проснулся на ящиках.
Дома ему тоже показалось холодно, и он решил, что сейчас всё же наденет куртку, а когда приедет в Маоэршань, засунет её в рюкзак. Он стал обшаривать карманы, чтобы посчитать деньги на билет: медная мелочь была в брюках, а из кармана рубашки вместе с несколькими купюрами неожиданно вытащился сложенный вчетверо листок. Сашик удивился – он вроде ничего такого с собой не брал. Он развернул его и увидел, что на нём почерком Гоги было написано: «Спи дальше. Встретимся в лагере. Гога»;ниже было написано неизвестным почерком: «Александр Александрович! Кланяйтесь Вашему батюшке. Поручик М.К. Сорокин».Сашик удивился, но не Гоге, а «поручику М.К. Сорокину». «Кто это?» – подумал он, однако долго раздумывать было некогда, и он побежал на вокзал.
Город уже проснулся: около Свято-Николаевского собора толпились прихожане, шла обедня, люди заходили, а потом спешили на работу; звенели трамваи и по брусчатке резиновыми шинами шуршали автомашины. На секунду Сашику показалось, что всё, что произошло с ним вчерашним вечером и сегодняшней ночью, ему приснилось. «Вот бы встретить Гогу, – в сердцах подумал он, – но это вряд ли! Хотя почему? Вчера же он мне попался!» Но на пути от дома до вокзала Гога ему не попался.
Несмотря на утро, вагон дачного поезда, как и вчера, встретил его табачным дымом и шумной сутолокой, однако люди расселись, нашлось место и Сашику, даже весьма удачное – по ходу поезда у окна; он стянул рюкзак, положил его на колени и вспомнил про записку, которая лежала в кармане.
«Ну Гога! – опять в сердцах вспомнил его Сашик. – Так и не познакомил меня ни с кем!» Он достал записку, развернул её и сразу вспомнил, что половину ночи слушал разговор и что один из говоривших был Михаил Капитонович; он развернул записку и прочитал: «Поручик М.К. Сорокин». Почерк у поручика был ясный, ровный и, как показалось Сашику, неторопливый, как и его разговор, и он стал вспоминать.
Сашик знал про эту войну: он знал, что китайские генералы, даже генералиссимусы, сражаются между собой, и что все они борются с китайскими большевиками, и что вместе с ними на этой войне воюют русские. Несколько лет назад у его соучеников, сначала у одного, а потом и у нескольких, погибли отцы и братья, а кто-то даже пытался сам сбежать на эту войну. Об этом говорили мальчишки с его улицы; рассказывали страшные истории, в которые с трудом верилось, потому что они были очень страшные.
Сашик смотрел в окно и не замечал, как поезд прошёл по мосту через Мацзягоу и выкатился в пригород; его начало клонить в сон, но он вздрогнул и проснулся, когда на него выплыла гора отрубленных рук – «правых», он так отчётливо вспомнил слова Михаила Капитоновича; он вспомнил его голос, как будто бы усталый: голос человека, который всё это видел, но относился к увиденному равнодушно. «Странный он, этот Сорокин. Сашик развернул записку. «Александр Александрович!» – снова прочитал он обращение к себе. «Он и вправду знает папу, раз так написал! Интересно, а папа его знает?» Ему снова представилась эта страшная гора рук, она показалась ему выше дома, наверное, даже выше двухэтажного Чуринского магазина на Большом проспекте: «Чушь, не может такого быть!», а вокруг неё бегали китайцы с винтовками наперевес и палили во все стороны… потом Сорокин говорил что-то ещё очень страшное, но непонятное. «Странный он, этот Сорокин, а Рожиевский или Родиевский, он молодец! Он настоящий! Родзаевский! – Сашик точно вспомнил его фамилию – Родзаевский! Он молодец, а Сорокин странный!»
– Молодой человек, вставайте, если вам Маоэршань!
Сашик проснулся оттого, что его трясли за плечо.
– Проспите!
Он вскочил, подхватил рюкзак, забросил его за плечо и что было сил стал протискиваться в тамбур. В тамбуре было много пассажиров с чемоданами; он продрался сквозь них, спрыгнул на деревянный настил перрона и подумал, что надо было снять куртку и затолкать её в рюкзак, и тут же упёрся взглядом в деда. Кузьма Ильич сидел напротив, на лавочке у стены вокзала, и смотрел на него. «Дурак! – подумал про себя Сашик. – Зачем сел в середину? Если бы сел в первый или последний вагон, то мог бы через кусты проскочить на дорогу и…»
Дед встал и шагнул к нему, Сашику ничего не оставалось, и он пошёл к деду, тот положил руку ему на плечо и, заглянув в глаза, спросил:
– Намаялся, внучек? Ну пойдём! Видишь, как удачно, и ждать долго не пришлось!
Дед повернулся и пошёл, он шёл медленно, опираясь на палку, и Сашик невольно подмерял свой шаг под его; по его виду он сразу понял, что это был не первый поезд, который тот встретил; ему захотелось убежать, но он только спросил:
– Дед, только ты меня не обманывай!
– Не обману, внучек, когда же я тебя обманывал?
– Ты сколько поездов встретил?
Кузьма Ильич не ответил. Сашик шёл на полшага за ним, он был уже на полголовы выше его, он смотрел на его лысеющий затылок, но ощущал себя таким, как когда-то, когда ещё сидел на его коленях, и старик казался ему большим-большим, даже громадным.
– Ты приехал на третьем!
– И ты всю ночь не спал?
– Ну не всю ночь, но, когда проснулся, понял, что тебя нет, и тогда уж глаз не сомкнул.
– Так я же сказал, что буду ночевать у Володи, у Слободчикова!
Кузьма Ильич на ходу оглянулся, и Сашик понял, что его обман не удался с самого начала.
– Голодный? – спросил Кузьма Ильич.
– Да… – Он хотел сказать «Да нет», но сказал только «Да!».
– Дома есть холодные фазаны…
– …свежие огурцы и смородиновый морс… – договорил за него Сашик, они улыбнулись друг другу, дед погрозил ему, и оба рассмеялись. – Ты только маме с папой не говори! Ладно?
Дед снова оглянулся и посмотрел так, что Сашик не понял, о чём тот в это время подумал.
Дома Кузьма Ильич спросил:
– Верно, спать хочешь?
Сашик засыпал ещё в вагоне, но боялся проспать Маоэршань и во сне мечтал о том, что, как только доберётся домой, сразу завалится, но сейчас сон прошёл.
– Дед, а скажи мне, ты ведь на войне был?
– А разве ты не знаешь?
– Знаю, и на германской, и Гражданской!
– А что ж тогда спрашиваешь?
– А расскажи, как это было? Я же помню, вы когда вместе собираетесь, когда приходят гости, вы только об этом и говорите!
– Так и слушал бы, а чего сейчас-то?
– Тогда вас много, и мне неудобно!
– И что же тебе рассказать?
Сашик на секунду задумался.
– Ты всё время вспоминаешь каких-то казаков, это кто были?
– Ты бы лучше у батюшки своего спросил!
– Он тоже там был? – удивился Сашик. – А там был поручик Сорокин?
– Это кто такой? Не помню! Подхорунжий Зыков был, его помню, а поручика Сорокина не помню!
– А что там случилось? Расскажи!
Дед задумался.
– Что тут рассказывать! Порезали друг друга, постреляли, невесёлый рассказ, да и душа у тебя ещё не окрепла, чтобы такое слушать! Не проси!
– Ну, деда!
– Холод был, зверство было, не приведи господь, но тогда повсеместно такое было.
– Обе стороны?
– Обе, обе!
– Ну, деда! Ну, расскажи!
– Не Божье это дело! Они убили друг друга, а я пересказывай, вроде как тоже прими участие в этом… Нет! Не могу!
Оба замолчали, и Сашик подумал, что…
– Я тебе только одно, внучек, скажу, – вдруг промолвил дед, – это всё борьба. Если жизнь посвятить борьбе, то всю её и положишь на борьбу, а жизнь дана для другого!
«Как это похоже на то, что сказал Михаил Капитонович! А Гога, – подумал он, – тоже мне «костровый брат», оставил меня одного. Но я думаю, что Родзаевский был прав!»
