Текст книги "Хроника одного полка. 1915 год"

Автор книги: Евгений Анташкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Письма

Здравствуй, дорогой мой Аркадий!

Вот и кончился твой такой неожиданный отпуск.

Дома снова стало тихо так, как было до твоего приезда. Ощущение пустоты, если бы не Полинушка и Жоржик. Он прибегает после каждого экзамена и вдруг обнаруживает, что тебя нет, а нам, женщинам ему не интересно рассказывать о своих успехах. И он снова становится серьезным и молчаливым. Полинушка, конечно, скрашивает нашу жизнь после твоего отъезда, но не полностью.

Писать тебе это письмо я начала, ещё когда ты был здесь. Я понимаю, что нехорошо открывать свои чувства, но это письмо минует цензуру, потому что я отправлю его с губернатором, он едет в Ставку, и любезно согласился письмо взять с собой. Поэтому сейчас тороплюсь.

Ты извини меня, что я не уделяла тебе должного внимания, но… надеюсь, ты меня понимаешь.

Тетушка ходит грустная и, чувствую, что из её рук всё валится, одна радость – Полинушка. А она уже округлилась, её тельце налилось, на щёчках появились ямочки, она уже улыбается и ищет глазками, когда ей говорят мама или папа, прямо так по сторонам водит, ищет тебя. На ручках и ножках появились перевязочки, такая вся трогательная. Софьюшка называет её «наша плюшевая».

Не могу тебе говорить – береги себя.

Береги себя, но знаю, что это невозможно. Если каждый на войне будет беречь себя, то, как же вы все убережётесь? Я понимаю, что военный долг заключается не в том, чтобы беречь себя, хотя у каждого есть жена, дети… Тогда, что же получается – не береги себя? Я долго об этом думала своим женским умом и поняла – берегите друг друга. Ты командуешь полком, и у тебя есть твои солдаты и офицеры и если ты будешь беречь их, то они будут беречь тебя. Наверное, это и есть формула, когда дорогие люди возвращаются живыми.

Знаю, что негоже вмешиваться в ваше мужское дело, но так хочется, чтобы все вернулись…

Тебе не удалось встретиться с полковником Розеном, а я слышала, что он вернулся откуда-то буквально вчера. Однако он живет очень уединённо и никого не принимает. Больше о нём ничего не знаю.

Целую тебя и крещу много, много раз.

Твои, Ксения, Жоржик и Полинушка!

Конечно же, и тётушка и Софья и дворник наш, как ты уехал – запил. Живёт у себя в сарае и глаз не кажет.

31 мая 1915 года от Р.Х.

P.S.Надеюсь, твою Бэллу твои конюха уберегли. Я ведь хорошо её помню, красавица. И ты её береги, и она тебя убережёт.

Ещё раз целую тебя, мой дорогой!

* * *

Здравствуй, моя благословенная матушка Ольга!

Пишу тебе, а что сказать не знаю. На душе тяжело. И по причинам тяжело и без причин тяжело.

Сознаюсь тебе в совершённом грехе. Три недели назад заползла к нам германская разведка, и стала сонных резать. Несколько оказались в нашей избе и навалились. Я одного голыми руками задавил, но этот грех отец Георгий (Шавельский) мне отпустил, ибо не я напал, а на меня напали, и я безоружный был. Но ты не бойся, Вяземский меня при себе держит и ни в какие дела не пускает. А есть грех и посерьезнее: так иной раз хочется снять рясу, да подпоясаться шашкой. Прости Господи! Вяземский за этот «подвиг» представил меня к «Егорушке», я, было, хотел отказаться, да ротмистр Дрок меня прямо засовестил, а он-то солдатскую службу хорошо знает. Так что к моему «китайскому» Георгию вот так прибавилось.

На днях в Шавли для освящения знамён двух второочередных полков приезжал отец Георгий (Шавельский) и я имел с ним долгую беседу. Говорили часа 3. Он постоянно находится в Ставке и очень обо всём осведомлён. Однако же у него был ко мне вопрос, потому что снова и снова по столицам пошли слухи о Гришке и Императрице. Противно слушать, но и отмахнуться нельзя: он же, Гришка – наш, Тобольский. Я его хорошо знаю и помню. Ты, матушка, за это письмо не беспокойся, оно придёт к тебе из Московской Синодальной типографии, я отдам его в канцелярию отца Георгия, а он переправит в Москву и уже оттуда оно будет отправлено тебе.

Долго мы с ним разговаривали, и жаловался он, что никто ничего не может поделать с этим черным человеком, а чем он влияет на Августейшую семью, о том – не ведомо! Я-то знаю, что ему известны заговоры, но они действуют на подлых людишек, неграмотных, невежественных, прости Господи. Не верю я в слухи о греховной связи его с Императрицей, этого не может быть и отец Георгий не верит, а сделать ничего не может. Особенно после того, как Гришка предрёк исцеление г-же Вырубовой, хотя та уже пребывала на смертном одре, об этом много слухов. Однако не о том моя печаль. А сказать о чем – больно. А сказать есть что – нестроения в нашей Богом оберегаемой Церкви, нестроения. Благочинные прут наверх, как чиновники, подарками, лестью и подношениями и много о собственном животе пекутся. Отец Георгий рассказал, как обстояло дело в Галиции с приведением униатов к Православию, стыдно было слушать. Слаб человек, а особенно, когда к власти приставлен. Как полуграмотный Варнава стал Тобольским епископом? А под чьим влиянием наш Макарий, всего-то семинарист был назначен Московским Митрополитом? Происходит измельчание архиерейства, омирщение монашества, развал руководимых монахами духовных учебных заведений! Вот что! А если между пастырями ладу нет, тогда какой с овец спрос?

Много печаловался отец Георгий, протопресвитер наш об этом и я вместе с ним. Чувствую, что когда-нибудь эта слабость в главном, в вере, обернётся нам большими бедами.

И воюем плохо. Боевой дух упал так, что хоть с земли соскребай. Вместе с второочередными батальонами снова появились агитаторы, мол, не за что нам воевать в этой войне, мол, сдадимся в плен, жизнь сохраним. А от отца Георгия я узнал, что все циркулировавшие в армии и обществе слухи об особой секретной комнате со специальными грандиозными картами, и у тех карт сидят умнейшие полководцы-руководители штаба Верховного, а младшие чины в течение целого дня, молчаливые, ходят и вставляют новые флажки и вынимают старые, – просто россказни. Я особо не спрашивал, но из рассказа отца Георгия понял, что Верховный занимается военными делами в день часа два, а всё остальное – чаи, завтраки, обеды и прогулки на авто. Встает с постели рано, но и ложится, особо не засиживаясь. А в соседях у нас пехотная дивизия, так начальник сетовал, что, мол, солдат у меня достаточно, но оружия мало, а снарядов совсем нет. Вооружу, говорит, солдат дубьем, будем отбиваться. Это стало обычным явлением, что наши войска дубьем и камнями отбиваются от неприятеля, ходят с этим в атаки, а то и наступают и даже кой-какие победы одерживают, только чего они стоят – одному Богу известно.

Отправляю тебе, матушка, такими окольными путями это письмо страха ради иудейска, но не за себя боюсь, ниже полка не поставят – должности нет, дальше Тобольска не сошлют, поскольку и так конец географии, если не брать в расчет Якутск, а расстригут, попрошусь добровольцем, благо солдатского «Егория» уже имею. За отца Георгия страшно. Поэтому, прошу тебя, не храни это письмо, получишь, прочитаешь, сожги, от греха подальше.

И не подумай, что я в испуге, просто больно и обидно – за солдата обидно. И поговорить не с кем, кроме как с отцом Георгием, да с тобой, ты, ведь, у меня крепкая, а отец Георгий – не частый гость, хотя, правду сказать – так я у него.

О чадах наших сильно скучаю.

Помогают ли тебе с хозяйством наши прихожане?

С учением наших деток ты и сама справишься. В этом я крепко на тебя надеюсь. Извини за рустикальный слог, но общаться приходится с нижними чинами, офицеров осталось в полку 10 человек. Когда в полк с пополнением прибывают новые офицеры, мы с ними не торопимся знакомиться, потому что завтра убьют, а он уже в душу проник, очень это бывает жалко.

Благослови вас Господь!

Целую всех крепко, благословляю и крещу многажды!

31/V 1915 г.

Июнь

Эшелон разгрузился на разъезде в нескольких верстах от станции Ковно. Павлинов явился к Вяземскому и сообщил, что ковенский вокзал и все пригороды, то есть все дороги, ведущие из города на восток, забиты беженцами. Вяземский про себя чертыхнулся.

Клешня на короткое время исчез и вернулся с подводой. С возницей они уложили чемоданы и через несколько минут уже ехали по направлению к городу. Возница не спрашивал, куда править, он расталкивал двигавшиеся навстречу толпы беженцев, повозки и скот, хлестал кнутом направо и налево, что-то кричал по-литовски, по-польски и ещё на каком-то языке.

Через час уже в полной темноте они наконец-то пробились к особняку коменданта. От дежурного офицера Вяземский получил сообщение, что полк стоит в Олите, а в офицерском собрании ждёт адъютант Щербаков. Внезапно открылась дверь, и в кабинет вошёл сам Щербаков, он глянул на дежурного офицера, тот не стал вмешиваться, и Щербаков приступил к докладу. Аркадий Иванович почему-то почувствовал себя неловко, он остановил Щербакова, поблагодарил дежурного, и они вышли. Во дворе Вяземский увидел Доброконя, тот держал под уздцы свою лошадь и лошадь адъютанта, и Клешню рядом с новенькой, видимо только приобретенной вместо разбитых, санитарной двуколкой. Клешня выпрямился и спрятал за спиной папиросу, ещё он держал за уздечку Бэллу. Всё увиденное имело такой домашний, привычный вид: и санитарная двуколка, и его Бэлла, – что Аркадий Иванович даже заволновался: вот его офицеры и вот его нижние чины, а в Симбирске – жена, сын, новорождённая дочь, тётушка, кухарка Софья и пьющий сукин сын дворник. Чтобы как-то скрыть чувства, он, глядя на санитарную двуколку, спросил:

– А где доктор?

– Доктор, господин подполковник, сейчас в крепости Осовец, – ответил Щербаков.

– Пополняет своё хозяйство?

– Никак нет, Аркадий Иванович. В лазарете лежит тяжело раненный Рейнгардт, и завтра я туда поеду забирать Василия Карловича.

– Фон Мекка? – ещё не полностью осознав услышанное, спросил Вяземский. – А что с ним?.. – Он повёл головой. – Что с ними?

* * *

Татьяна Ивановна собрала в кулак подол платья и, балансируя рукой с кюветой со шприцами, тихо толкнула плечом дверь. В палате около Рейнгардта сидел с книжкой на коленях и клевал носом Курашвили. Он вздрогнул, поднял голову и захлопнул книжку.

Татьяна Ивановна произнесла шёпотом:

– Алексей Гивиевич, вы идите отдыхайте, и вас ждёт ваш ротмистр, сказал, что хочет попрощаться.

Курашвили вышел. Он тихо, не скрипнув, притворил дверь. После февральской осады и разрушения старого лазарета новый был организован в казематах Центрального форта. Это было надёжно, но не хватало воздуха. Курашвили секунду постоял около двери, положил книжку в карман и тихо-тихо вздохнул: «Если я не решусь сегодня, то есть завтра, то уже не решусь никогда!»

Во дворе стоял с подвязанной рукой раненый фон Мекк, рядом уже в седле сидел Щербаков, и денщик фон Мекка подводил коня так, чтобы ротмистр мог сесть в седло. Курашвили подошёл.

– Видимо, я тут долго не задержусь, господа.

Фон Мекк и Щербаков вопросительно посмотрели на доктора.

– Поручик ещё без сознания, и транспортировать его нельзя, всё же большая кровопотеря и сердце может не выдержать, ему надо прийти в себя и хоть немного окрепнуть, тогда его для дальнейшего лечения перевезут к Гродно…

– Сколько это может продлиться? – спросил фон Мекк.

– В том-то и дело, Василий Карлович, что неизвестно, главное, чтобы очнулся, тогда можно оперировать и вообще что-то предпринимать, а сейчас только покой. Поэтому я тут практически уже не нужен… Думаю, что завтра можно было бы и ехать.

Щербаков осадил затанцевавшего коня и спросил:

– Вам кого-нибудь прислать?

– Пришлите, главное, чтобы было куда положить, мне тут обещают собрать кое-что из перевязочного материала…

– Хорошо, Алексей Гивиевич, счастливо оставаться. – Щербаков гладил по шее тропотавшего коня. – Вернулся из отпуска Аркадий Иванович, кроме того, нам предстоит передислокация, куда – пока не знаю, ждём приказа, так что если будет возможность не задерживаться, так вы уж не задерживайтесь. Я сейчас дам телефонограмму в полк, чтобы кого-нибудь за вами отрядили, всё же сюда почти сутки на переход, чтобы до завтра они к вам успели.

– Понятно, Николай Николаевич, счастливого пути и их высокоблагородию мои поклоны с возвращением.

Фон Мекк уже сидел в седле. Он склонился и подал Курашвили левую, здоровую руку.

– А вы, Василий Карлович, – напутствовал ротмистра Курашвили, – особо на аллюры не налегайте, швы свежие, не дай бог, разойдутся по дороге, – и он обратился к денщику: – Ты, голубчик, бинты на всякий случай прихватил?

– Так точно, ваше благородие, сколько дали, всё здеся, – ответил денщик и похлопал рукой по вьюку за седлом.

– Ну, тогда с богом! – сказал доктор.

Офицеры повернули коней, а Курашвили пошёл в казарму. После бессонной ночи рядом с находившимся без сознания Рейнгардтом Алексей Гивиевич с трудом держался на ногах. Он добрался до койки, разделся, лёг и не заснул.

Всё случилось неожиданно. Пять дней назад полк Вяземского, отдыхавший и пополнявшийся в Олите, получил приказ отправить готовый к боевой работе эскадрон на левый фланг гвардейских Его величества лейб-кирасир южнее городка Кальвария для разведки германских частей, появившихся на левом берегу Августовского канала, а также для соприкосновения с северным участком, то есть передовым охранением крепости Осовец. Соприкосновение должно было произойти в районе городка Сопоцкин, это 80 вёрст перехода по приличному шоссе. Назначен был 2-й эскадрон фон Мекка. Курашвили напросился с эскадроном, полковые фельдшеры намаялись на хозяйственных работах и по выведению вшей у прибывавших из маршевых эскадронов, а Курашвили, напротив, заскучал, потому что всех раненых он давно отправил в тыл.

Эскадрон выдвинулся на рассвете и на свежих лошадях к полудню преодолел больше 30 вёрст строго на юг. После короткого привала эскадрон пошёл к уже угадывавшемуся на горизонте Августовскому лесу и встретился с двумя вестовыми из Осовецкой крепости, скакавшими на север в городок Мариамполь для состыковки с гвардейскими Его величества лейб-кирасирами. Фон Мекк уточнил с ними схему местности. Оказалось, что передовое охранение крепости находится не в Сопоцкине, а южнее, в 27 верстах, и оседлало шоссе Августов – Гродно, однако сил у них было недостаточно, чтобы выслать вперёд разведку, хотя бы до правого берега Августовского канала. Кроме того, от вестовых стало известно, что прервалась телефонная связь между крепостью и Ковно и по линии связи, по проводу, в сторону Ковно из Осовца выдвинулась группа телефонистов с охранением, но утром связь с ними тоже прекратилась. Выслушав вестовых, фон Мекк решил, что эскадрон пойдёт дальше по шоссе, не углубляясь в лес, и начнёт разведку в ночь, после того как войдёт в соприкосновение с передовым крепостным отрядом, то есть с их опорного пункта. Это было логично, потому что и людям и лошадям надо будет перед ночной работой хотя бы сколько-нибудь отдохнуть. Эскадрон прибавил скорость, и в 5 часов пополудни первый взвод был окликнут северным постом опорного пункта. Намаявшись в седле, Алексей Гивиевич Курашвили успел уже не один раз пожалеть, что вызвался на эту «прогулку».

После трёхчасового отдыха эскадрон разделился на взводы, и Рейнгардт, вместе с которым пошли фон Мекк и Курашвили, стал по полям и перелескам, обходя болота, продвигаться на север в сторону Августовского канала, до которого по схеме было вёрст около восьми. Августовский канал соединял протянувшиеся с запада на восток озёра, огибая с севера обширные болота.

Лес был прорезан грунтовыми дорогами и просеками, и на пересечении очередной дороги с очередной просекой уже в сумерках обнаружились около десяти трупов. Судя по катушкам и проволоке, это и была та самая группа из крепости Осовец по восстановлению связи – она попала в засаду. Взвод начал спешиваться, и в это время застрочил германский тяжёлый пулемёт и стали хлопать винтовочные выстрелы совсем близко – взвод Рейнгардта попал в ту же самую засаду. Стали отходить, прихватив тела телефонистов, один ещё был живой, и Курашвили пытался ему помочь, и вдруг стало известно, что ранены фон Мекк в руку и Рейнгардт непонятно куда, куда-то в пах, и находится без сознания. Взвод отошёл на версту и снова спешился. Погони не было, с немцами не было кавалерии. Курашвили осмотрел Рейнгардта, германская пуля попала ему в наружную подвздошную артерию и застряла. Из-за этого кровопотеря была медленная, но само ранение крайне опасное. Сам Алексей Алексеевич Рейнгардт был без сознания, и это было хорошо, потому что, будь он в сознании, ему было бы нестерпимо больно. Он только-только спешился и в этот момент был ранен, так объяснил один из драгун.

Однако, несмотря на трагедию, цель разведки была выполнена полностью: германцы, даже если небольшими силами, стоят на южном берегу Августовского канала. И прояснилась судьба осовецкой крепостной команды по восстановлению связи.

Драгуны навязали носилки, укрепили между лошадьми, и взвод пустился в обратный путь. Курашвили знал положение дел в лазарете крепости Осовец, посоветовал Василию Карловичу, и тот принял решение идти туда.

В полночь во главе взвода фон Мекк, не пришедший в сознание Рейнгардт и Курашвили уже были в крепости, и Алексей Гивиевич, сдавая раненых, встретил там Татьяну Ивановну Сиротину. И ему показалось, что его мечта сбылась. Но ничего не произошло. Татьяна Ивановна помнила его ещё с февральской осады Осовца и относилась к нему очень хорошо, как к врачу, как к специалисту, знатоку своего дела, и только. Она же не знала, что они такие близкие московские соседи, что, скорее всего, их кухарки обсуждают своих хозяев, когда делают покупки в окрестных магазинах на Никитской или вместе оказываются на Смоленском рынке. Алексей Гивиевич страстно хотел исправить это положение, но не знал как. А казалось бы, чего проще, надо всего лишь спросить: «Уважаемая (дорогая), нет, последнее вычеркнуть… уважаемая Татьяна Ивановна, как поживают ваша матушка и мопсы?..» Тут бы пригодились имена и клички, в смысле матушки и собачек: одна собачка палевая с чёрной мордой, а другая – тоже палевая с чёрной мордой. Страшные! А мопсы всегда страшные! И как это так, думал об этом доктор Курашвили, почему чем красивее женщина, тем уродливее у неё собачки, именно что не собаки, а собачки, которые могут не защитить, а выгодно оттенить, что ли?

Он не знал ни имён, ни кличек и, осознавая, что, окажись сейчас здесь его кухарка, вопрос был бы сразу решён, но тут же приходила в голову мысль, что если бы кухарка оказалась здесь, то не потребовалось бы никаких имен, потому что Татьяна Ивановна наверняка её знает, и уж точно, что её знает матушка… и мопсы. И мопсы подняли бы лай, и все присутствующие стали бы с ними, мопсами, сюсюкать. В этом месте мысли у Курашвили разлетались, поднималась грудь, но сразу приходила и тоска.

Потому как Алексей Гивиевич знал, что Татьяна Ивановна служит на санитарном поезде № 1 Гродненского крепостного лазарета, он мог точно представить себе географию её разъездов, помимо крепости Осовец. И он когда покидал полк, то всегда мечтал, что там, куда он приедет, он может её встретить, и всегда был к этому готов, и даже так и получалось на одну секунду, на каком-нибудь перроне или ещё в каком-нибудь совсем не случайном месте. И один раз он увидел и услышал, как к Сиротиной «подъехал» какой-то подпоручик, просто попутчик, даже не раненый, и сказал, что его зовут «имярек» и что они где-то встречались. Татьяна Ивановна молча глянула, и подпоручик смутился. И на Курашвили эта сцена подействовала, то есть отбила желание начинать нужный разговор с того, что они соседи! В маленькой Москве все соседи… И это не давало никакого повода… А Татьяна Ивановна всегда, когда даже мельком видела Курашвили, очень приветливо улыбалась ему и махала рукой, если её поезд уже трогался, а Курашвили оставался на месте. И тут он начинал мучиться: «А чего я мучаюсь, мы и так знакомы!..» Но они были не так знакомы, не так, как ему хотелось. И ещё этот томик Чехова, который она сунула ему в руки тогда, на путях в Белостоке… Он его брал в руки, разглядывал и определил, что пятнышко на обложке – это точно человеческая кровь. Но ни разу не раскрыл.

Татьяна Ивановна поправила одеяло, укрывавшее спину и плечи Алексея Рейнгардта. Он лежал на боку с обложенной подушками, поджатой, подвязанной бинтами к груди ногой. Она всмотрелась в его закрытые глаза, вздохнула и села рядом. Кювета со шприцами стояла на медленно горящей спиртовке. Почему-то Татьяна Ивановна была уверена, что именно сегодня, именно в её дежурство Алёша откроет глаза и тогда надо будет всё сделать быстро, иначе, если только он почувствует ту боль, которая в нём сидит, он умрёт. Этой боли никто не выдержит.

Татьяна Ивановна всё вокруг себя видела. Она видела, как на неё смотрит только что вышедший из палаты доктор Курашвили. Она помнила его с самой февральской осады в Осовце, но ещё тогда, когда познакомилась с этим замечательным доктором, то уже точно знала, что это не первая встреча, а когда была первая, она не могла вспомнить.

Она вокруг себя всё слышала, особенно ужасные мужские тихие с присвистом выдохи, когда она появлялась в окопах. Ей приходилось переодетой ползать по полю боя и вытаскивать раненых. Но нельзя же ползать по земле, по грязи или снегу в том, в чём она ходила в госпиталь, невозможно, ну не в юбках же туда-сюда елозить ногами. Поэтому она надевала солдатские штаны и рубаху, она сама сняла их с убитого, отстирала, отгладила, и сейчас они уже такие застиранные и заглаженные. К ботинкам научилась подматывать обмотки, сама сшила манишку, белую с красным крестом, чтобы раненые в поле видели, кто к ним ползёт, и не стрельнули, и на голову сшила короткую накидку, тоже с крестом, совсем маленьким, потому что германцы стреляли по этим крестам очень метко. Когда она перед боем появлялась в окопе в таком наряде, то у себя за спиной слышала много, но даже не оглядывалась, чтобы не увидеть лиц. Она их ещё увидит на поле боя, когда они будут не шептаться, а в полный голос звать: «А-а-а! Кто-нибудь! Ко мне-е! Спасите! Санита-ар!» Никто же не виноват, что до ранения мужчина – это мужчина, а после ранения он – раненый. Раненым она помогала. Мужчинам не помогала и ловила на себе все взгляды, как любая женщина, но эти взгляды только смешили её. А Курашвили ещё заставлял копаться в памяти, однако кроме Осовца она не могла его ни в каких других обстоятельствах своей жизни вспомнить. И всё же он был для неё какой-то другой, не как остальные. Она старалась его потаённых взглядов избегать, поэтому сама всегда была с ним открыта. Другое дело Алексей Рейнгардт – Алексис, Алёша. Он был помолвлен с подругой Татьяны Ивановны, и Татьяна Ивановна, чтобы не помешать их счастью, сделала вид, что из-за какой-то ерунды обиделась и с подругой рассталась.

Сейчас Алёша лежал перед ней, и Татьяна Ивановна знала, что она должна сделать, если он придёт в себя. Она должна его выходить ради подруги и сгладить свою невольную вину. Она тайно любила Алексея Рейнгардта, но об этом никто не знает. Нерасшифрованным туманом само по себе в её душе жило чувство, она не пыталась в нём разобраться, оно было для неё естественным, как для женщины ощущение материнства… разве женщина пытается разобраться, что такое для неё материнство? Раз женщина любит, значит, существует материнство. Существует, и всё!

Если есть женщина, значит, есть и чувство.

Она ждала знака, что дрогнут пальцы Алексея или дрогнут веки.

И вдруг вспомнила фигуру только что вышедшего из палаты Курашвили, он как-то неловко прижал к груди томик Чехова. А этот томик, она его узнала… Боже мой!.. Ей подарил поручик… или подпоручик… как же его фамилия? Нет… она не помнила фамилии того раненого молодого офицера, который подарил ей этот томик и не заметил, что испачкал его кровью, а потом умер.

Она стала переливать кипяток в кювету со шприцами и радовалась тому, что вот только что свалился камень с её души, и она вспомнила, когда первый раз увидела Курашвили. Она вспомнила стоящие три фигуры на снегу, одна фигура её дядюшки, вторая коменданта санитарного поезда, и там же стоял доктор Курашвили…

Вдруг она услышала стон…

Она обернулась и увидела, что Рейнгардт на неё смотрит, у него были расширенные глаза, оскаленные зубы, и он тянул руки к подвязанной согнутой ноге. Это и было то страшное, чего нельзя было допустить, – если он освободит ногу и выпрямит, то наружу хлынет кровь, и тогда ему останется жить несколько минут. Татьяна Ивановна бросилась к кровати, схватила руки Рейнгардта и стала кричать во весь голос.

Они кричали оба.

Ещё было утро, врачи и фельдшеры обходили раненых, и все быстро собрались вокруг Рейнгардта. Перевозить в операционную было некогда и нельзя – оперировать надо прямо здесь. Фельдшера и санитары стали носить инструменты и медикаменты. Прибежал Курашвили, он так и не заснул и услышал про переполох. Санитары держали руки Рейнгардта, один удерживал согнутой ногу, фельдшеры приготовили гору тампонов, Татьяна Ивановна смывала спиртом руки хирургу, а Курашвили уже накинул на нос и оскаленный рот Рейнгардта ватную маску, намоченную эфиром. Рейнгардт закусил её, рычал и через несколько секунд затих.

Операция была короткой, пуля сидела неглубоко и затыкала собой артерию, поэтому, когда хирург извлёк пулю, дело было только за тем, чтобы быстро зашить рану и не дать вытечь много крови.

Рейнгардта перебинтовали и привязали руки к кровати.

Когда извлечённая пуля, брякнув, укаталась в кювете, Татьяна Ивановна вздохнула, и ей показалось, что только что кончилась охота на маленького, злобного и очень опасного зверька. Она обвела взглядом всех. Хирург и фельдшера стаскивали с себя повязки, Алексей Рейнгардт лежал на спине, над ним стоял доктор Курашвили, и Татьяне Ивановне показалось, что Рейнгардт похож на рыцаря Айвенго, а измождённый бессонными ночами Курашвили на смерть. Но всё было наоборот, это в Рейнгардте только что сидела затаившаяся смерть, а Курашвили и ещё четверо её изгнали.

Поручик Рейнгардт оброс курчавой бородкой и действительно был похож на средневекового рыцаря. Татьяна Ивановна смотрела на него, сквозь него, не в силах освободиться от тех образов, которые только что пришли. Она мотнула головой, ещё раз вздохнула и села на табурет: «Черт возьми эту войну! Это всё она!»

Все вышли. С Татьяной Ивановной в палате остался санитар, на тот случай, если раненый вдруг очнётся после наркоза и попытается пошевелиться.

И Курашвили понял, что и на этот раз ему не удастся открыться перед Татьяной Ивановной. Он похлопал себя по карманам и решил, что выпьет спирту и тогда точно заснёт.

* * *

Подполковник Вяземский принимал полк.

Ротмистр Дрок выстроил пять эскадронов, учебную команду и обоз. Перед серединой полка были приготовлены аналой и молебный столик. Раздались команды: «Шашки в ножны! Трубачи на молитву! На молитву, шапки долой!»

На правом фланге № 1-го эскадрона у знамени замерли трубачи. На левом фланге возглавлял обоз ветеринарный врач: в два ряда построились фельдшера, кузнецы, седельники, конюхи и все остальные до последнего человека. В строю отсутствовал № 2-й эскадрон и врач Курашвили, за ним отправили трёх драгун и санитарную двуколку.

После молитвы Дрок отрапортовал и сдал полк, Вяземский принял и поехал вдоль рядов. Дрок ехал рядом и молчал. В эскадронах с № 1-го по № 4-й на командира полка смотрели закаленные в боях молодцы, они показались Вяземскому одинаково рублеными и обветренными. Дальше было хуже, драгуны, вновь испечённые, сидели в сёдлах кто как, и лица по большей части у них были смятые испугом. Вяземскому было понятно, что сказать тут нечего, пополнение набиралось, как голодные рыбаки выцеживают речку мелкой сеткой, забирая и рыбу, и рыбешку, и всё, что попадётся, и тину. Разномастные люди на разномастных лошадях.

Вяземский всматривался в глаза, его наполняло разочарование, а когда он доехал до первого новобранца № 6-го эскадрона, то уже и переполнило, но он сдерживался, чтобы никак этого не показать, сознавая, что испуганный человек становится хрупким, как пересохшая и выветренная глина.

– Здорово, молодцы! – прокричал он драгунам № 6-го эскадрона, и те ответили. Но лучше бы промолчали. Из-за спины послышалось что-то похожее на шелест, это тихо ржали эскадроны с первого по четвёртый. На них оглянулся Дрок и от седла погрозил плёткой.

К середине дня во главе своего эскадрона до расположения полка добрался Василий Карлович фон Мекк. Он не уберёг себя, потому что торопился, и правое плечо его гимнастёрки побурело от крови.

Для отдыха и пополнения полк квартировал в казармах 27-й артиллерийской бригады на южной окраине городка Олита в большой роще на берегу Немана. Погода стояла отличная, и Дрок предложил обедать на воздухе. Клешня, как денщик командира полка, возглавил офицерских денщиков, поставил не очень далеко походную кухню № 1-го эскадрона и, судя по запаху, готовился накормить офицерское собрание пойманной ночью рыбой.

Отец Илларион шёл к офицерам, когда все уже собрались. Он чувствовал себя неважно. Он всю ночь, как это называл вахмистр Четвертаков, «пробулькался» на воде. Четвертаков возглавил команду рыбаков, в Олите арендовали несколько лодок, за неделю из расплетённых отличных шёлковых шнуров несколько опытных в рыбалке драгун сплели сети, и рыбалка получилась очень удачной. Поймали сомов, щук, несколько мешков карасей, плотву и много всякой мелочи. Всего до десяти пудов. Наловили и два мешка раков. И сейчас Клешня уже заканчивал кашеварить.

К сервированному столу офицеры не подходили, стояли группами. Самая большая группа, пятнадцать человек, были вновь прибывшие, они держались в стороне. Дрок, пока ещё распоряжавшийся, не торопился их звать. Он, адъютант Щербаков, отец Илларион, по-свежему перебинтованный ротмистр фон Мекк и другие старые офицеры полка стояли рядом с палаткой Вяземского и ждали, когда тот выйдет. Аркадий Иванович хотел продемонстрировать офицерам купленную в Москве английскую винтовку и немного задерживался.

Солнце висело на пяти часах после полудня. Небо, чисто проветренное, светилось ярким синим. Над биваками, там, где стояли драгуны, поднимались дымы от эскадронных кухонь и распространялся запах ухи.

– Эка вы, батюшка, накормили целый полк! – поглаживая свисающие усы, пошутил ротмистр Дрок.

Отец Илларион вздрогнул, ему бы сейчас не шутки шутить, а завалиться на сено и поспать всласть, но положение обязывало, и он устало парировал:

– Это, Евгений Ильич, не я, это надо благодарить того иркутского начальника призывного пункта, который вместо того, чтобы определить Четвертакова в сибирские стрелки, с какого-то, видать, празднования всё перепутал и определил его в кавалерию, то бишь к нам. Повезло, можно сказать!