Текст книги "Хроника одного полка. 1915 год"

Автор книги: Евгений Анташкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Я очень польщён, спасибо вам за такую оценку… – Вяземский по голосу Володечки слышал, что Володечка действительно польщён оценкой своего соседа. – Только вот дать списать не могу, могу только продиктовать, когда-нибудь на остановке. Само письмо я подарил Татьяне Ивановне, я ей хотел подарить на память о нашей встрече…

– Красавица? – перебил его сосед.

Володечка помолчал и ответил:

– Ага! – Он ещё помолчал: – Но как-то не по внешности, но, вы знаете, только вы не смейтесь, сияет она вся! Я сначала, когда очнулся, даже не понимал, что она не ангел, думал, что видение…

– А она?

– Она… у неё… таких, как я, был целый лазарет… она сияла для всех! И, не подумайте дурного, тут нет ничего плотского… уже когда сняли лубок, а потом была операция и я снова был в беспамятстве, я потерял её… Даже не знаю, как сказать… однако третьего дня она снова появилась из Гродно, она служит на санитарном поезде… я подарил ей это письмо… она прочитала его и приняла от меня, как подарок, и я хотел ей ещё подарить томик Чехова, но она сказала, что один раненый уже подарил ей Чехова перед операцией, а на операции он умер, и она письмо возьмёт, а Чехова нет, и сама подарила мне Библию с иллюстрациями Доре. Я как только могу, так листаю… – Володечка замолчал на полуслове. Вяземский сидел и слушал в умилении, он напрасно опасался, что услышит что-то доморощенное, как его кадеты в корпусе, а Володечка молчал, и вдруг Аркадий Иванович услышал от того места, где находился Володечка, слабый стон.

– Володечка, – позвал рыбак, – Володечка, что вы замолчали вам плохо?

Вяземский всё понял, поднялся и пошёл к сестрам. Те мигом освободились от сна, встали, одна пошла к Володечке, другая в другую сторону, включился дежурный свет, и через несколько минут по вагону уже шли санитары с носилками. Сестра посмотрела на Вяземского, с сожалением развела руками и ушла. Артиллерист-рыбак молчал. Вяземский сидел на полке рядом со своим ампутированным соседом, мысли путались, он в деталях вспомнил сестру милосердия Татьяну Ивановну из осовецкого лазарета и понял всю правоту Володечки, что та действительно была ангел.

Аркадий Иванович проснулся. Поезд стоял. Мимо с носилками двигались санитары, между ними медленно шли к выходу ходячие ампутированные, это были офицеры, чаще молодые: прапорщики, подпоручики, поручики, но вот пронесли подполковника. Аркадий Иванович хотел встать, но было неудобно, он поджал ноги и остался сидеть, пока все не пройдут. Он вспомнил Володечку и весь ночной разговор соседей, стал осматриваться, однако полки, где они могли быть, были пустые. На его полке ещё лежал раненый без ног, укрытый с головой простынью, умерших выносили последними.

Клешня ждал на перроне. По его виду Аркадий Иванович понял, что тому спать, наверное, не пришлось – и без того мешки под глазами налились на щёки и подрагивали.

В Москве у Вяземского было два дела: купить английскую охотничью винтовку с оптической трубкой-прицелом и пересесть на Симбирск.

Клешня странно мялся.

Вяземский стал осматриваться – он Москву почти не знал. Он несколько раз был здесь по делам дворцовой службы, но это были путевой Петровский замок или Кремль и ближайшие гостиницы в Китай-городе или на Тверской.

– Где мы? – спросил он Павлинова.

– Виндавский вокзал, ваше высокоблагородие, Крестовская застава…

– Я вот что хотел спросить, Александр, мне нужен английский оружейный магазин и добраться до вокзала на Симбирск.

– Это просто, ваше высокоблагородие! – Тут Вяземский увидел, что Павлинов переменился, он распрямился, он был москвич и чувствовал себя дома, хозяином положения и довольно радушным. – Оружейный магазин я знаю на Мясницкой, а в Симбирск поезда уходят с Казанского вокзала.

– Это далеко?

– Москва маленькая, ваше высокоблагородие, кругом можно быстро добраться…

Положение складывалось не очень понятное – конечно, хозяином был подполковник Вяземский, но здесь, в Москве, он попал в подчинённое положение от собственного денщика Сашки Павлинова, по полковому прозвищу Клешня.

– Тогда вот что, – сказал Аркадий Иванович, – вам мои цели известны, позовите грузчиков, достаньте извозчика и сопроводите меня в магазин и на вокзал.

– А?.. – начал было Павлинов, но Вяземский его перебил:

– Не беспокойтесь, я учту ваши интересы.

Пол-Москвы они проехали неспешно, но довольно-таки быстро, сказался характер этого старого города, в котором ни из одного угла не пахло столицей. По дороге Павлинов рассказывал, что это, мол, Мещанская, а это Сухарева башня, это Сретенка, а вот Большая Лубянка, а за Лубянкой Лубянская площадь, а сейчас повернём налево, и будет Мясницкая, а на ней магазины какие душе угодно. Возница с любопытством оглядывался на Павлинова, цокал языком и щёлкал кнутом. Вяземского поразило одно слово, которое Павлинов сказал вознице, когда сели в коляску: «Ехай!»

Оружейный магазин на Мясницкой был в низком двухэтажном доме и занимал первый этаж, со стеклянными витринами, в которых стояли самые разнообразные ружья и лежала охотничья амуниция. Вяземский не был охотником, и у него возрадовалась душа от увиденного, и не было сомнения, что он купит здесь то, что нужно. Однако получилось не так, приказчик выслушал подполковника и сказал, что сейчас таких винтовок нет, но можно заказать из Англии, и через неделю, максимально через десять дней заказ будет исполнен.

– А что так? – спросил его Аркадий Иванович.

– Спрос велик, офицеры покупают, те, что, как вы, с фронта. Стало модно!

Слово «модно» Вяземского покоробило, но он заказ сделал.

Выйдя из оружейного магазина, Аркадий Иванович увидел, что Павлинов снова мнётся и хочет что-то сказать. Аркадий Иванович внимательно посмотрел на него.

– Ваше высокоблагородие, господин подполковник, мой дом тут совсем недалеко и трактир Тестова, где я служил, тоже близёхонько, отобедать не желаете…

Для Вяземского такое поведение денщика, хоть и москвича и хозяина положения, было слишком, он промолчал, и Сашка насупился.

На Казанском вокзале Вяземский его спросил:

– Вам повидаться с семьёй хватит… три дня? Четыре?

– Сколько позволите, ваше высокоблагородие, и я и маменька с отчимом будем вам премного благодарны.

– Тогда так – бумаги у вас в порядке! До Симбирска сами доберётесь? – и, не дав ответить, добавил: – На всякий случай вот деньги, и я вам напишу записку к московскому губернатору князю Юсупову.

* * *

Так и подтвердилось практически, что по тылу вою ющей России увереннее всего передвигаться на поездах, осуществляющих военные перевозки, мол, верховное командование приказывает-приказывает, а железные дороги всё сами решают! Не слишком комфортно, но зато можно попасть к месту назначения вовремя.

Аркадий Иванович занимал небольшую каморку в почтовом вагоне военного эшелона, перевозившего на запад две сотни оренбургских казаков. Четырнадцать дней назад он очень быстро, почти что мгновенно добрался в санитарном поезде из Шавли до Москвы, а потом почти четверо суток плёлся в пассажирском из Москвы в Симбирск и хвалил себя за то, что послушался предчувствия и не стал давать жене упреждающей телеграммы.

Вчера перед самым отъездом из дома он посетил симбирского городского голову, был отлично принят, особенное впечатление на голову и его помощников произвёл «неснимаемый Владимир», а мечи говорили о том, что кавалер ордена Святого Владимира IV степени Аркадий Иванович Вяземский получил его за военную доблесть. Голова и подсказал график воинских перевозок. С комендантом железнодорожной станции договориться не представило труда. Только одно было плохо – воинские эшелоны не отправлялись от пассажирского перрона, а из тупиков, с боковых веток, со станций и сортировочной и товарной, и семья переживала, что не сможет Аркадия Ивановича проводить как следует. Особенно переживал Жоржик.

Аркадий Иванович вышел из каморки, и проводник, старый, как он себя называл, «матёрый» железнодорожник, стал протирать полку, стены, окно. Аркадий Иванович остановился у открытой двери, смотрел на плывущую перед ним степь, обсаженную вокруг города яблоневыми садами, и, не видя себя, улыбался. Ксения родила дочку. Назвали Полина. Крикуша. Только на третьи сутки после прибытия Аркадия Ивановича тётушка сообразила, что у кормилицы мало молока, и тогда Ксения взялась кормить сама, и крики прекратились. Не совсем, конечно, но в основном. Полина родилась в ночь с 8 на 9 мая, поэтому, когда Аркадий Иванович приехал, девочке уже было восемь дней, совсем большая.

О своём отбытии этим поездом Вяземский телеграфировал военному коменданту московского Казанского вокзала и денщику Александру Павлинову на Поварскую улицу.

Когда Аркадий Иванович приехал в Симбирск, то понял, что Павлинов ему тут не нужен. И был рад, что хлопоты, неизбежно возникшие бы в связи с его приездом, затмились хлопотами в связи с появлением новорождённой. Он даже почти не сделал визитов, только к губернатору, вице-губернатору, встретился с военным комендантом, начальником кадетского корпуса и городским головой. Его попытки встретиться с полковником Розеном не увенчались успехом, потому что Розен, как было сказано денщиком, «отбыли в Казань по медицинским надобностям». Зато половина Симбирска перебывала в доме тётушки и на крестинах Полинушки. Полинушка была этому, как ворчала кухарка Софья, «жуть как рада» и орала благим матом. Но «это ничего, – добавляла Софья, – голосистой будет!», и обе блаженно улыбались.

Поезд отправился вечером и мчался навстречу солнцу, почтовый вагон был прицеплен сразу за паровозом, и поэтому иногда мимо двери пролетала густая чёрная сажа и кисло пахло железом. Вагон был в два, а то и в три этажа заставлен парусиновыми мешками, опечатанными деревянными бирками и коричневым сургучом. Свободным был только проход от входной двери до двух каморок, одной, которую проводник предоставил Вяземскому, и ещё одной, самого проводника.

– Ваше купе готово, ваше высокоблагородие. – Проводник настежь раскрыл дверь и стал вытряхивать тряпку на встречный ветер, и пыль снова полетела в вагон. – Секундное дело, ваше высокоблагородие, щас всё мигом проветрится! А вы, если желаете, можете отдыхать…

– Благодарю! – ответил Аркадий Иванович. – Я ещё немного постою.

Отпуск прошёл быстро. Жоржика после его приезда отпустили готовиться к переходным экзаменам домой, и он от отца не отходил, поэтому они готовились к экзаменам вместе. Ксения после родов чувствовала себя слабой и редко вставала с постели, тётушка суетилась по домашним делам и сетовала, что с началом войны всё очень подорожало, Софьюшка варила и жарила, словно фабрика.

Вяземский смотрел на мелькающую степь и яблоневые сады, вспоминал родные лица и улыбался.

– А в Москве, – отвлёк его проводник, – мы там стояли третьего дня под погрузкой, творится – не приведи Господь.

– А что? – повернулся к нему Вяземский.

– А погромы… – Проводник ходил по проходу и подпихивал мешки, чтобы не повалились.

– Кого? – Аркадий Иванович уже понял, что живущий сутками в одиночестве проводник будет говорить.

– Немцев! Так двадцать шестого-то всё только началось, а когда кончится?.. Эт я вам сообщаю, штоб вы знали, куда едете… И не поймёшь, где война происходит… то ли там, куда вы едете, то ли там… – проводник вздохнул, – куда вы, опять-таки… едете. Я вам положил газетки свежие, московские, штоб готовые вы были, ежели там ещё не кончилось…

Паровоз выпустил подряд три сгустка гари, те пролетели перед самым лицом, и Вяземский отошёл от двери. Он протиснулся в купе, крохотное, с одной полкой и подоконным столиком, на котором действительно лежала стопка московских газет. Сверху был гучковский «Голос Москвы».

– И, – заглянул в купе проводник, – не погребуйте, ваше высокоблагородие, тут жёнка моя, мастерица яблочные наливки делать, прям-таки – кудесница, рюмочку-другую к обеду… Снеди-то, я полагаю, у вас вдоволь, а то…

– Спасибо, уважаемый, я… – Вяземский хотел было отказаться, но вспомнил случай с шустовским коньяком доктора Шаранского и с благодарностью принял полштоф с красивой желтой наливкой. В этот раз у Аркадия Ивановича был основательный запас коньяку из тётушкиного подвала, он вёз его ротмистру Дроку, но отказаться от того, что от души предложил проводник, было нехорошо.

Аркадий Иванович поставил тётушкин погребец, сработанный, видимо, ещё в начале прошлого века. От деревянного ящичка, по углам обитого медью, манило путешествиями в кибитке, да в треуголке, да в ботфортах и со шпагою… Он достал гранёную рюмку на толстой ножке, устойчивую, телятину, рябчика, нарезанную розаном кулебяку и янтарную, холодного копчения белорыбицу. Всё пахло вкусно… и под яблочную настойку…

* * *

Проводник разбудил задолго до Москвы, он ходил по тесному проходу вагона и бормотал, пересчитывая мешки. Вяземский услышал, проснулся и больше не спал.

На перегоне, где эшелон встал и затих, Вяземский вышел из купе, и проводник предложил кувшин с водой и чистое полотенце. Аркадий Иванович умылся, позавтракал и сел читать газеты. Проводник спроворил кипятку, и Аркадий Иванович напился чаю. Утро было прохладное, проводник держал настежь открытую дверь, и в каморку через открытое окошко загуливал утренний свежий воздух.

Аркадий Иванович поёживался и, чтобы отвлечься, стал перелистывать газеты, сначала «Голос Москвы», и смотреть заголовки. Заголовки были броские: «Борьба с тайным влиянием немцев», «Мирные завоеватели», «Анонимное просачивание немцев», «Немецкий шпионаж в России», «Немецкое засилье в музыке». Эту статью он мельком пробежал и обнаружил, что, оказывается, девяносто процентов всех капельмейстеров в русской армии – немцы, а немцы искажают душу русского солдата своей личной трактовкой музыки, кроме того, немцы, что, несомненно, подозрительно, монополизировали в России-матушке производство всех музыкальных инструментов! В других газетах было всё так же по-залихватски, и читать просто не имело смысла: «Засилье», «Московское купеческое общество в борьбе с немецким засильем», «Спрут, высасывающий соки всего мира», «Бойтесь провокации», «Неуязвимость австро-немецких предприятий», «Отвергайте помощь врагов России» и так далее, и так далее, и так далее. Всё это казалось непонятным, ощущалось как неприятное, будто со дна застоявшегося водоёма поднималась муть. Аркадий Иванович с брезгливостью бросил всю стопку на дальний конец полки и стал смотреть в окно. Эшелон в это время тронулся. Вяземский вышел из каморки и остановился у открытой двери.

«Капельмейстеры… а при чём тут капельмейстеры? – Аркадий Иванович смотрел на медленно проплывающий утренний пейзаж. – А кто возглавил коронационную процессию в Кремле, когда на трон венчался Николай Александрович? Разве не граф Карл Маннергейм и не барон фон Кнорр? А почему? А потому, что ростом вышли и статью и офицеры были примерные… А с другой стороны, что сказал император Николай Первый? А император Николай Первый сказал, что русский дворянин защищает Россию, а остзейский – государя!» Тут Аркадий Иванович вспомнил, что, когда вчера разговаривал с симбирским городским головой, тот, при упоминании Москвы, как-то стушевался, как будто испытывал какое-то неудобство, а потом высказался, что в Симбирске тоже было нечто похожее – в сентябре прошлого года после объявления войны нескольким местным немцам тоже досталось, но тогда это поветрие пришло из Петербурга. Вяземский сначала не обратил внимания на реплику головы и сейчас только припомнил, что, когда его полк уже вошёл в состав 1-й армии вторжения барона фон Ренненкампфа, слухи о погроме немцев в Санкт-Петербурге дошли до кавалергардов, но никто не поверил, а в пылу сражений вскорости и забылось.

«Ладно, – подумал он. – В конце концов, поорут, набьют кому-нибудь морду… тем всё и кончится!»

Когда приехали в тупики Казанского вокзала, проводник сказал, что багаж Вяземского он посторожит и всё сдаст на руки носильщикам. Аркадий Иванович пошёл к военному коменданту и у дверей неожиданно обнаружил Павлинова. Тот, склонившись к подлокотнику, спал. Вяземский прошёл внутрь, комендант созвонился с Виндавским вокзалом и выяснил, что через четыре часа в Двинск отправляется литерный поезд с маршевыми ротами. Это было отлично, оставалось выяснить судьбу заказа винтовки с оптическим прицелом, и можно отправляться дальше. Отпуск закончился. Стало немного грустно, но Аркадий Иванович, как рубят канат с ненужным тяжёлым грузом, обрубил воспоминания. Он встал против Павлинова и кашлянул, Павлинов повёл головой, открыл глаза, увидел подполковника и вскочил, но ещё не проснулся.

– Вы что, тут всю ночь провели? – спросил Вяземский.

– Так точно, ваше высокоблагородие… – Павлинов говорил, и его пошатывало.

«Проснётся на ходу», – подумал про денщика Вяземский и повернулся.

– А что так? – спросил он на ходу.

– Так, ваше высокоблагородие, если бы я утром поехал, то не проехал бы!

Вяземский повернулся.

– Ваше высокоблагородие, так бунт в Москве… уже три дня. Только ночью успокаиваются, поэтому я с вечера сюда и приехал, иначе никак…

– Вы готовы к отправке? С родными попрощались?

– Так точно, ваше высокоблагородие, сидор, шильце-мыльце, всё с собой… А по-другому никак было не успеть…

– Что, и вправду бунт?

– Бунт, ваше высокоблагородие, бессмысленный и беспощадный…

Вяземский отметил про себя грамотность денщика и улыбнулся.

Проводник сдержал обещание, когда Вяземский и Павлинов подошли, двое грузчиков взвалили по чемодану на ремнях через плечо и тронулись.

Площадь около Казанского вокзала удивила Вяземского, стояли четыре или пять колясок, ни одного ломовика и никого народу. Коляски были сезонников, старые и потёртые, лошади косматые деревенские клячи.

Грузчики закрепили багаж, Павлинов уселся рядом с кучером, сказал «Ехай!» и махнул рукой налево в сторону Красных Ворот. Аркадий Иванович уже мысленно увидел, что вот сейчас кучер взмахнёт кнутом, и подался вперёд, но кучер вдруг обернулся и грубо произнёс:

– В город не повезу! Слезай!

Клешня повернулся к подполковнику, у него в глазах было ясно написано: «Ну что? Что я говорил?»

Аркадий Иванович растерялся, а Клешня резко пересел вполоборота к кучеру.

– Вот ты и слезай! – сказал он и столкнул того с козел. Кучер повалился головой вниз, Клешня перехватил вожжи и ударил по спине сначала кучера, а потом лошадь и засвистал. Напуганная лошадь, видимо с жеребячьего возраста не слыхавшая такого залихватского посвиста, присела на задние ноги и неловко ими толкнулась, коляска подпрыгнула, Клешня выхватил длинный кнут и огрел им бедное животное. Другие извозчики, которые из-под бровей наблюдали эту сцену, задвигались на козлах и стали осаживать своих заволновавшихся лошадей, но с места не тронулись. Когда пришедший в себя пострадавший кучер заорал «Убивают!», Клешня вскочил, высоко взмахнул кнутом и прокричал ему:

– Убивают – это ещё не убили, деревня! Заберёшь свой хлам на Виндавском, если знаешь, где он! – Он крест-накрест дважды полосанул бедную конягу и заорал совершенно по-хулигански: – Гул-ляй, Москва, твоё время!

«Проснулся! – с улыбкой подумал Аркадий Иванович. – За такое можно и по шеям, да не ко времени!» Он был доволен – они ехали куда надо, только вот, хотя и было ещё совсем рано, удивляло, что кроме них на улицах никого не было, даже полицейских. И тут Вяземский увидел сгоревшие, дымящиеся лавки и дома и разбросанные по дороге сорванные вывески и другой хлам, валявшийся прямо на брусчатке.

«Однако и вправду тут что-то было!» – подумал он. Клешня повернулся и прокричал:

– Бунт, ваше высокоблагородие! Щас мы им! – Он стал править коляску к Садовому кольцу, чтобы выехать на Мясницкую. Садовое кольцо было пустым, они его проскочили, и Вяземский снова увидел разорённые и кое-где ещё дымящиеся лавки. Клешня гнал в три кнута и не сбавлял ходу, объезжая то комод, то выломанную дверь, то разодранный диван, то большие кучи домашнего хлама, а иногда, и Вяземский это отчётливо понимал, на мостовой чернели пятна пролитой крови.

Ближе к Чистым прудам стал появляться народ, Клешня не сбавлял хода, люди, выходившие из ворот или шедшие по проезжей части, шарахались, и мимо головы Вяземского полетел камень. Чем ближе к Мясницкой, тем людей становилось больше, в узком въезде между почтамтом и Академией художеств их стало ещё больше, и тогда Клешня засвистал и заорал во всё горло:

– Расступись, халява! Инер-рала везу!

«Вот стервец!» – подумал Аркадий Иванович и стал смотреть на людей. Те, кого он успел разглядеть, на людей были мало похожи, у них были синие, грубые, битые лица, и на лицах глаза как наклеенные.

Мясницкая стояла разгромленная.

Клешня расталкивал конём и криком проснувшихся после вчерашнего бунта, ещё не пришедших в себя с похмелья, гостеприимных и сказочно хлебосольных москвичей, коляска пролетела треть улицы, пара камней ударила по чемоданам, и Вяземский увидел, что витрины оружейного магазина впереди на углу Кривоколенного переулка забиты деревянными щитами и крыша как-то необычно просела. Аркадий Иванович машинально ощупал кобуру. В это время Клешня так резко повернул налево в переулок, что коляска проехала поворот на двух правых колёсах.

– Они, ваше высокоблагородие, в магазине сидят, хотят отстреливаться… У них дорогой товар, им иначе нельзя, я вас проведу! – Клешня прокричал это и остановился у ворот: – Открывай, с-сучья пасть!

Он соскочил и стал колотить в ворота.

– Не боись, свои, денег вам привезли! Открывай, сами рады будете!

Видимо, за воротами кто-то был, Вяземский услышал, как загремел замок, в воротах открылось окошко, и в нём показалось лицо того самого приказчика. Глаза у него были испуганные.

– Не велено! Уходи! – закричал он Клешне. – У нас есть разрешение обороняться всеми дозволенными средствами, ща полицию позову!

– Кому врёшь, полицию, – в ответ в самое окошко прокричал приказчику Клешня. – Зенки разуй, глянь, кто со мной…

Только тут приказчик увидел Вяземского, на мгновение у него застыл в глазах вопрос, но через секунду ворота уже дрогнули.

– Только вас одного, ваше сиятельство, только одного, ваш заказ уже два дня дожидается, поторопитесь!

Вяземский соскочил, глянул на Клешню, тому предстояло остаться снаружи в переулке, но Клешня стоял таким молодцом, что… Вяземский прошёл в образовавшуюся щель.

Сделка была совершена, приказчик в секунду перешелестел купюры, подал с подобием улыбки длинную, узкую, обтянутую жёлтой жатой кожей коробку с винтовкой и взвалил на плечо красивую, блестящую цинку с патронами. Вокруг суетились другие приказчики, общим числом три: один выскочил во двор и снимал засов, другой стоял с переломленной заряженной курковкой, третий сопровождал Вяземского. За воротами кто-то уже кричал и послышался глухой удар. Приказчик жестом попросил Вяземского остановиться, но Аркадий Иванович его оттеснил и стал тянуть ворота, когда образовалась щель, он высунулся и увидел: против Клешни переминались несколько бунтовщиков.

– Давай складай чего купили! – заорал Клешня. – В коляску складай!

Приказчики по одному выскакивали, один сбросил на дно коляски цинку, другой выхватил у Вяземского коробку и положил рядом с цинкой аккуратно. Оба тут же исчезли, и Аркадий Иванович услышал, как изнутри накинули засов. Клешня ударил ногой ближнего бунтовщика в пах, тот подпрыгнул и упал на мостовую лицом, на Клешню кинулся другой, и Клешня дал ему рукой, как цепом, по голове, и Аркадию Ивановичу показалось, что глаза и рот напавшего сошлись в одну линию. Вяземский выхватил револьвер и выстрелил вверх.

– Не трать патрон, вашбродь! – прокричал Клешня. – Москва бьёт с носка! Твой запрос – моя подача! – Он ухватил ближнего, рванул его на себя и подсёк, и тот завалился под коня.

Аркадий Иванович глянул на коня, конь стоял зажмурившись.

Клешня выхватил из сапога длинный поварской нож, как артиллерийский палаш, нож блеснул, толпа ахнула, и возопил тонкий бабий голос:

– Бей германца, оне переодетыя!

Но Клешня успел подтолкнуть Вяземского к коляске, просипел:

– Держи покупку! – Сам взлетел на козлы, и конь рванул на толпу. Толпа раздалась. Аркадий Иванович устоял на ногах, потянул из ножен шашку, и толпа раздалась ещё.

Воинский эшелон с Виндавского вокзала тронулся вовремя. Обед, поданный Клешней из домашних запасов, был восхитительный. И тут Вяземский вспомнил о том, что хотел спросить уже давно:

– Скажите, Александр, а что это за слово такое, которое вы употребляете с извозчиками?

– Какое? – удивился Клешня.

– Ехай!

И тут Клешня улыбнулся широко и душевно:

– А в Москве, выше высокоблагородие, все так говорят!

Подполковник Вяземский и денщик Клешня возвращались на театр войны.

И война не стояла – она гуляла на широчайшей сцене: от Риги на севере и до границы с Румынией на юге; с запада на восток от Варшавы и до Ковно и Львова.

Клешня отпросился у Вяземского из офицерского вагона ночевать в теплушки к пополнению. Своим умением он превзошёл всех других денщиков, и был этим очень доволен; на каждой даже мало-мальской остановке он умудрялся вернуться с чайником кипятку. Офицеры-соседи очень завидовали Вяземскому и по поводу Клешни, и особенно поглядывая на «Владимира с мечами». В армию многие были только что призваны и об обстановке на фронте осведомлены по патриотическим газетам и разливающимся по империи слухам, поэтому объяснения был вынужден давать Вяземский, но и Аркадий Иванович мало что знал о том, что произошло за последние две недели.

Её – войну – Аркадий Иванович начал в своём родном Кавалергардском полку в составе 1-й бригады 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии под командованием генерала Казнакова. Прошение о переводе из гвардии в армию Аркадий Иванович подал в самом начале 1914 года, но, только когда германец уже громил 2-ю армию генерала Самсонова, оно было удовлетворено.

Офицеры, с которыми Аркадий Иванович сейчас возвращался на фронт, туда ещё только ехали, однако кто был их сосед, они понимали, что это был человек, пелёнатый офицерским шарфом и учивший алфавит по офицерскому патенту… И они стали спрашивать! Ладно бы прямо, мол, что происходит на фронте, то есть на войне?.. И так далее. Но они спрашивали иначе, как настоящие патриоты, как люди, которые уже рубали, и не только щи с капустой:

– А?.. Как мы им?.. Накостыляем?

– Пруссака-то, скоро вгоним в гроб?

– Прозвенят наши подковы по берлинской брусчатке?

– А кто нам в венском кафе будет подавать венский кофе, не сам ли?..

И они: офицеры, вчерашние учителя гимназий, статисты, мелкие чиновники разнообразных канцелярий, заводские инженеры, преподаватели университетов и даже артисты антрепризных театров – поглядывали друг на друга и подмигивали, при этом они расправляли плечи, и у кого были усы, подкручивали. Вяземский опускал глаза, потому что понимал, что за бравадой эти милые люди прячут страх.

Война же – как сорвавшаяся гуляла по всей русско-германской и русско-австрийской границе.

Граница была затейливая.

Между тремя империями: Россией, Германией и Австро-Венгрией – она существовала почти сто лет, прочерченная Венским конгрессом в 1815 году. Тогда Конгресс решил, что поскольку поляки поддержали бонапартистские планы императора Франции Наполеона – Польше не быть, и в четвертый раз её переделили. И от Польши остался только народ и названия городов, сёл, рек и озёр, и то не все.

Граница с Германией начиналась на берегу Балтийского моря около Полангена и Мемеля. Дальше огибала с юга Кёнигсберг, проходила между прусским Елком с Мазурскими озёрами и польскими Сувалками с Августовским лесом. Дальше она шла на запад до самого германского Позена, в прошлом польской Познани, потом поворачивала на юг, огибала Варшаву и упиралась в Силезию и старый Краков, оказавшийся в Австро-Венгрии. А потом снова поворачивала, уже как граница с Австрией, на восток, мимо древнего славянского Львова, который, став австро-венгерским, поменял имя на Лемберг.

Пока Вяземский находился в отпуске, полк стоял на отдыхе, а вахмистр Жамин выбивался из сил, обучая новобранцев, Гинденбург и Людендорф надавили на Генеральный штаб, и начавшийся как отвлекающий, придуманный ими с севера удар пополненной Неманской армии с середины мая приобрёл самостоятельное значение. Во второй половине мая русский Северо-Западный фронт уже с большим напряжением сдерживал германский натиск на Ковенском направлении. В конце мая бои велись на фронте: Козлово-Рудский лес – Мариамполь – долина реки Довине, до реки Шешупе против правого фланга 10-й армии генерала Радкевича. Навстречу противнику выдвинулась гвардейская кавалерия. Бои проходили с переменным успехом. К началу июня война в этом районе постепенно превращалась в позиционную.

И граница между тремя империями: Россией, Германией и Австро-Венгрией – сильно изменилась: русские отходили из Польши.