Текст книги "Альтернатива (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

«Господь на небе узнает своих».

Первый баркас с десантом достиг «Реала» благополучно, но второму, на котором находился Мигель, не повезло. До флагмана оставалось каких-нибудь тридцать саженей, когда из густой дымовой завесы вынырнул турецкий галиот и ударом форштевня перевернул баркас. Испанцы полетели в воду...

Галиот, даже не заметивший столкновения с утлым суденышком, продолжил свой бег и, не замедляясь, врезался в истерзанный борт «Реала». В атаку на христианский флагман бросились новые силы янычар.

Больше дон Хуан подкреплений не получал. Продержавшись еще несколько минут, главнокомандующий, уже десять раз пожалевший, что не поставил командовать резервом надежного Басана, прорычал в сердцах:

– Дьявол, да где же Веньер?!

На глазах дона Хуана под ударами ятаганов падали последние защитники «Реала».

А Себастьяно Веньер в это самое время был очень занят. Пребывая в твердой уверенности, что разоблачил предателя, он готовился его покарать.

Когда Джованни Андреа Дориа увидел перед собой закрывающий горизонт строй османских галер и берберских галиотов, ему стало не по себе. Противник превосходил его численно и легко мог совершить фланговый обход.

Баталию Барбариго с севера прикрывал берег и Дориа, ощущавший себя на просторе совершенно голым, позавидовал венецианцу, не зная, что тот не сумел воспользоваться преимуществом. Когда же генерал-капитан разглядел в подзорную трубу знакомые знамена Улуч Али, сердце его забилось еще чаще.

Впрочем, у себя на родине, в Генуе, Джанандреа считался опытным флотоводцем, поэтому пребывал в замешательстве недолго, быстро найдя выход (как ему представилось) из данной ситуации.

В свое время князь Мелфи получил прекрасное образование и в юности интересовался сочинениями древних об Александре Великом. Потомка кондотьерского рода, его, конечно же, в первую очередь привлекали описания битв (впрочем, влияние крови здесь не при чем, подобные предпочтения свойственны почти любому мальчишке). Он внимательно их изучил, хотя и не думал, что когда-нибудь применит тактику Александра в морском бою. Но этот день настал.

– Просигналить: «Следуй за мной!» – скомандовал Дориа ожидавшим приказов офицерам, – руль на левый борт. Гребцам – темп атаки.

– Как долго, ваше превосходительство? – спросил старший офицер.

– Сколько потребуется.

– Долго не протянем, – пробормотал офицер, – еще недостаточно сблизились, чтобы так гнать...

Генерал-капитан его не слушал.

«Это будут мои Гавгамелы, и я за все с тобой расквитаюсь, проклятый калабрийский нехристь!»

Эскадра Дориа, вытягиваясь в клин, двинулась курсом юго-юго-восток, отрываясь от основных сил христиан в намерении лишить Улуч Али преимущества более широкого фронта.

Минут через пятнадцать Джанандреа заметил, что проклятый ренегат повторяет его маневр в точности и тоже уходит от баталии Али-паши.

Дориа усмехнулся: ровно то же самое делал при Гавгамелах сатрап Бактрии Бесс, пытавшийся воспрепятствовать охвату своего крыла Александром.

«Ну что же, попытайся, ублюдок!»

В азартной гонке за лучшей позицией для атаки прошло еще около получаса. Два приданных эскадре Дориа галеаса совершенно отстали и плелись где-то в хвосте. Зная о тихоходности гигантов, Джанандреа еще до сражения приказал капитанам четырех своих галер взять их на буксир, иначе те к полудню даже из-за мыса Скрофа не вышли бы. К моменту, когда начался бой между доном Хуаном и Али-пашой, оба галеаса все еще неспешно ползли перед строем резервных галер Веньера, который провожал их взглядом, не скрывая своего раздражения от того, что ударные силы Венеции подчиняются приказам генуэзского ублюдка.

Улуч Али вовсе не повторял маневр Дориа, поскольку придумал его сам совершенно независимо и начал выполнять практически одновременно с генуэзцем. Бывший калабриец про Александра не читал и даже никогда не слышал, но именно он, а вовсе не увлекшийся Дориа, осуществил то, что принесло великому македонянину победу над войском персов при Гавгамелах.

Солнце достигло зенита. Сражение на севере шло уже три часа, а на юге еще не выстрелила ни одна пушка.

Джанандреа собирался, развернув свой клин на девяносто градусов, курсом на северо-запад, ударить в разрыв, образовавшийся между Улуч Али и капудан-пашой, но перестарался с подгадыванием момента атаки. В результате этот же самый маневр, только отзеркаленный, совершил калабриец. Строй галер Улуч Али растянулся на пару миль и Дориа не мог видеть, что происходит в его северной оконечности, поэтому, когда часть кораблей бейлербея Алжира, среди которых оказался и галиот Гассана-эфенди, резко изменила курс, генерал-капитан среагировал не сразу.

Первым осознал, что происходит, Джованни ди Кардона, который шел в хвосте венецианско-генуэзского отряда. Произошло это спустя десять минут после начала маневра Улуч Али.

– Ты погляди, что они делают! Куда смотрит Дориа?!

По правому борту в двадцати саженях от «Капитаны» ди Кардона шла галера «Воскресший Христос». Джованни схватил жестяной рупор и прокричал ее командиру:

– Бенедетто! Посмотри-ка на северо-восток, что нехристи затеяли! Видишь!

Бенедетто Соранцо поднес к глазам подзорную трубу, взглянул в указанном направлении и мгновенно сориентировался в обстановке.

– Прямо в подбрюшье нам метят!

– И я о том! Дориа, похоже, не видит!

– Что делать?

– Надо их перехватить!

Соранцо размышлял недолго.

– Действуем, Джованни!

Шестнадцать галер, под предводительством ди Кардона вышли из строя и двинулись наперерез Улуч Али. Через десять минут они открыли огонь и только теперь Дориа понял, что его переиграли ровно тем самым способом, который он хотел применить.

Себастьяно Веньер, видя, что Дориа удаляется к юго-востоку, а галеры Улуч Али приближаются к центральной баталии христиан, понял, что генуэзец предал.

– Я ведь говорил, я же предупреждал! Слепцы, слепцы, кому доверились?! Пригрели змею! Ублюдок! Мерзкий скотоложец! Убью! – он повернулся к подчиненным, – чего застыли, как истуканы?! Весла на воду! Быстрее, шлюхины дети, разрази вас тысяча дьяволов!

К беснующемуся генерал-капитану подскочил офицер и торопясь, глотая слова, пролепетал:

– Ваше’ство, а как же центральная баталия? Мы же должны поддерживать! Ведь не было приказа!

Веньер, потрясавший обнаженным мечом, наотмашь полоснул им офицера. Тот со стоном упал.

– Еще хоть одна собака пасть раскроет, изрублю на куски! Выполнять приказ!

Больше возражающих не нашлось. Тридцать галер резерва двинулись навстречу семидесяти пяти вражеским.

Улуч Али в это время давил массой маленький отряд ди Кардона. Отчаянный рывок Джованни конечно же не мог привести к успеху, силы слишком неравны. Дориа уже развернул свои галеры, но он слишком поздно заметил самовольное отделение подчиненных ему венецианцев и теперь никак не успевал прийти им на выручку. Командиры двух отставших галеасов Дориа так же в бессилии наблюдали разгром отряда ди Кардона. Им до противника оставалось пройти еще полмили. Огонь на такой дистанции неэффективен и турки его не боялись. Капитаны галер, тащивших галеасы на буксире, получили приказ рубить канаты и спешно идти навстречу османам. Еще одно полено в костер...

Османы быстро захватили почти все корабли ди Кардона. Одну из галер, «Пальму», потопили. «Воскресший Христос» и «Капитана» продержались дольше других, но когда Соранцо увидел, что помощи нет, а почти все его люди уже мертвы, он взорвал пороховой погреб.

«Капитана», еще сражавшаяся неподалеку, пострадала от взрыва. Сам ди Кардона получил ужасные ожоги, но туркам досталось куда сильнее. Сразу пять их галер загорелись и вышли из боя. Это спасло горстку еще живых людей Джованни, поскольку пока османы перегруппировывались, Дориа наконец-то вступил в сражение.

Спустя несколько минут к месту драки подошел и Веньер. Он довольно быстро отбил у турок генуэзскую «Падрону» Джулио Чентуриони, но «освободив» попавших в плен к османам моряков, приказал их немедленно расстрелять, как изменников.

В тесной свалке дикую выходку Веньера заметили многие. Возникло замешательство, а когда венецианцы освободили еще одну галеру, на этот раз сицилийскую, ее уцелевшая команда набросилась на спасителей...

К этому времени бой на севере уже подходил к концу. Венецианцы, зажатые в тисках, Сулейман-бея и Сулик-паши, отходили к отмелям. Моряки и солдаты, пытаясь спастись, бросались в воду и гребли к берегу, но там их уже ждали сипахи Пертау-паши, из числа тех, что сопровождали флот, двигаясь по берегу.

Сирокко, победитель в этой схватке, до момента своего триумфа не дожил. На флагмане смогли освободиться рабы-гребцы и ударили османам в спину. Сулик-паша получил смертельную рану. Венецианцы захватили турецкий флагман.

– Наша берет! – закричал Федерико Нани.

Венецианцы, скидывая в воду левантов и янычар, торжествовали. Но этот успех оказался лишь кратковременным облегчением страданий умирающего перед самым концом и оттянул агонию всего на двадцать минут.

– Федерико, правый борт! – закричал Барбариго, указывая красным от вражеской крови мечом.

По «мосту» из османских фуст и галиотов, прилепившихся к венецианскому флагману, на «Латерну» перебирались свежие силы Сулейман-бея.

Венецианцы во главе с Нани добивали последних телохранителей Сирокко и не видели новой угрозы.

– Федерико!

Нет, не слышит. Шлем глушит сорванный голос. Столько орать пришлось сегодня...

Барбариго поднял забрало.

– Федери...

Он не договорил: турецкая стрела вонзилась ему в правый глаз.

– Мессир! Не-е-ет!

– Смерть неверным!

Янычары вновь в мгновение ока заполонили, казалось, только что очищенную от них палубу «Латерны». Через пять минут все было кончено.

Сулейман-бей взошел на венецианский флагман и принял капитуляцию Нани, который с отсутствующим взглядом сидел на палубе рядом с бездыханным телом своего командира...

Через полчаса и в центре сражение стало затихать. Люди Али-паши, к которым присоединились воины Сирокко, полностью подавили сопротивление христиан на крыле дона Альваро. Сам он погиб. Дон Хуан пережил вернейшего из своих полководцев всего на двадцать минут. На мачтах «Реала» взвились знамена с полумесяцами. Уцелевшие христиане массово сдавались в плен.

Крыло Марко Антонио Колонны продержалось дольше всех. Папский гвардеец добился значительных успехов и едва не обратил в бегство противостоящие ему силы османов. Их командир, Пертау-паша, погиб, его флагман достался Колонне. Капитан Ремегассо, командовавший папским флагманом, швырнул под ноги Марко Антонио янычарский туг – знамя из конских хвостов с навершием в виде полумесяца из кабаньих клыков, и прокричал:

– Сия галера нами взята! Поищем другую, или поможем «Реалу»?

Колонна выбрал последнее, но помочь дону Хуану не удалось, выход папской галеры из гущи правофлангового сражения затянулся и на южную баталию христиан обрушился Улуч Али.

Половина его галер в тылу атакующего строя связала боем Веньера и Дориа, а другая нанесла по кораблям Колонны удар столь сокрушительный, что те, измотанные боем, казавшимся бесконечным, не выдержали. Несколько галер Мальтийского ордена сразу сдались, лишь одна сопротивлялась до последнего человека. Колонна вынужден был забыть о помощи «Реалу». Победа над Пертау-пашой досталась ему дорогой ценой, и прибытие к османам подкреплений вышибло у папского гвардейца палубу из-под ног. Он приказал отступать.

Итальянцы и немецкие ландскнехты принялись отходить на галеры второй и третьей линий, образовавших плавучий остров. Самые крайние спешили расцепиться и, неуклюже давая задний ход, пытались выбраться из дантова Ада. Господу было угодно, чтобы его верный и доблестный воин уцелел в невиданной бойне. Колонна, неоднократно раненый, спасся, отступив на запад всего с пятью галерами.

Веньер и Дориа разделались с противостоящими им берберами, правда, при этом они больше мешали друг другу, чем помогали. Осознав, что сражение проиграно, генуэзцы и венецианцы стали отходить.

Из бойни при Лепанто спаслось всего три десятка христианских галер. Около пятидесяти сгорели дотла или затонули. Остальные были захвачены турками. В том числе все шесть галеасов, которые достались османам очень дорогой ценой. К тому же самый большой из них, «Сан-Лоренцо», был настолько изувечен, что годился теперь лишь на дрова. Османы по этому поводу не слишком переживали. Венецианцы не успели вывести из строя большую часть пушек и те стали самым значительным трофеем капудан-паши.

И все же победа османов вышла пирровой: потери оказались столь огромными, что об осаде Корфу, которую планировал Муэдзини Али, уже не могло идти и речи. Сам флотоводец почестей не дождался: он умер от многочисленных ран на третий день после сражения. Из первоначальных команд «Реала» и «Султанши» не уцелел ни один человек. Схватку на их палубах завершили совсем другие люди. Истерзанный флот, уменьшившийся втрое, возглавляемый Улуч Али, вернулся в Лепанто и стал готовиться к переходу на Кипр.

Османы подтвердили репутацию непобедимых на море. Селим Пьяница торжествовал. Он совершенно уверился в том, что разгром «Священной Лиги» – его личная заслуга. Мехмед-паша деликатно помалкивал, но истинного (как он считал) архитектора победы буквально засыпал золотом и дарами.

Из-за бестолкового бодания двух высокопоставленных дураков счастье наконец-то улыбнулось Гассану-эфенди, капитану-неудачнику. Он вступил в сражение на калите, а вышел из него владельцем двух призовых галер, сицилийской и венецианской.

Гассан был представлен султану вместе с другими героями: французом Джаффаром, албанцем Дали-Мами, Сулейман-беем, Драгут-реисом и, конечно же, Улуч Али.

Все они были щедро награждены. Гассан получил должность бейлербея Алжира, а освободивший ее Улуч Али – почетное имя Килич и титул капудан-паши.

Меч.

Новый капудан-паша энергично взялся за восстановление флота. Чудовищные потери и тот факт, что даже захваченные галеры большей частью оказались непригодны для дальнейшей службы без капитального ремонта, ничуть не расстроили Килич-пашу. Весной следующего года новый флот в двести пятьдесят галер осадил Корфу и совершил разорительный рейд у берегов Далмации.

Встревоженная Венеция била в колокола. Колонна обвинил Веньера и Дориа в измене. Их обоих отдали под суд, но Джанандреа смог доказать свою невиновность. Веньер лишился головы, но разве могло это воскресить тысячи моряков?

«Священная Лига» распалась. Возможно, именно это приблизило смерть ее главного идейного вдохновителя, папы Пия V.

Король Испании Филипп воспылал жаждой мести, и начал было активно готовиться к новой кампании против османов, щедро расходуя на нее золото Нового Света, но вскоре крепко увяз в борьбе за Испанские Нидерланды. Война на два фронта вытягивала все соки из Испании.

На помощь некогда могущественной торговой республике больше никто не пришел. Контрибуция, выплаченная османам по условиям мирного договора, едва не разорила Венецию, но победители ею все равно не удовлетворились. Османы прорвались в Адриатику и несмотря на то, что осадить Венецию так и не решились, та не выдержала многолетней блокады (довольно дырявой, но все же весьма болезненной) и начала хиреть на глазах. Спустя половину столетия от былого могущества Венеции не осталось и следа.

Османы господствовали во всем восточном Средиземноморье и активно покушались на его западную половину. Через три года после Лепанто пала Мальта. Постоянным набегам подвергались Сицилия, Корсика и Сардиния.

В год тысяча пятьсот семьдесят третий Килич-паша захватил Тунис, выгнав правящую династию Хафсидов, признававших короля Филиппа своим сюзереном. Началась Тунисская война. Через три года она перекинулась на берега Греции и Крита. Уже не галеры, но огромные галеоны испанцев, действуя у берегов Мореи, смогли нанести болезненное поражение Килич-паше, тот еле спасся. Однако этот успех уже не мог предотвратить закат великой некогда державы.

Османская империя так же миновала высшую точку своего расцвета. Селим Пьяница, не шел ни в какое сравнение со своим великим отцом. Его сын Мурад и вовсе отстранился от государственных дел, полностью погрузившись в наслаждения, что дарил повелителю его огромный гарем. В Блистательной Порте цвели пышным цветом закулисные интриги придворных группировок, множилась коррупция.

Однако опытные полководцы, вроде Килич-паши, продолжали успешно воевать и все неурядицы османов не могли сравниться с теми бедствиями, что свалились на голову Филиппа, единственного христианского государя, кто еще имел силы бороться с мусульманским потопом, в котором гибли все новые и новые страны.

Нидерланды отстояли независимость, английские пираты опустошали испанские колонии в Новом Свете и изрядно истончили поток золота, позволявшего королю вести сразу несколько войн. Огромные средства, брошенные на строительство средиземноморского флота галеонов, оказались невосполнимы, а флот этот, не проиграв ни одного крупного сражения, как-то сам собой, незаметно растаял во множестве малозначительных операций, которые по большому счету не принесли никакой выгоды Испании. О строительстве второго такого флота для войны с Англией не могло быть и речи. Звезда Испании скрылась за горизонтом.

А Блистательная Порта, несмотря на неумолимо надвигающийся упадок, все еще вела завоевательные войны. Через пятнадцать лет после Лепанто османы выступили против Генуи и после шестилетней войны отобрали у нее Корсику. Одновременно они осаждали испанские владения на Сардинии и Сицилии, но здесь потерпели неудачу. Вполне возможно виной тому стало переключение внимания Мурада на персидские дела. Впрочем, время Сардинии пришло чуть позже, хотя Сицилия так и осталась под властью креста.

А если бы победил дон Хуан? К чему это могло привести? Тысячи тысяч судеб сложились бы иначе. Самым невероятным образом. Ясно одно – любой человек, щедро одаренный Всевышним, без сомнения, проявил бы себя, независимо, под крестом он рожден или полумесяцем. Скажем, не завоюй османы Корсику, великий полководец, янычар-ага Нурали Мустафа мог бы стать, к примеру... французским генералом. Pourquoi pas?

Крылья

Рассказ написан на конкурс, проводившийся на ФАИ (форум альтернативной истории) в период 16.09.13 – 07.10.13. Действие конкурсных рассказов происходит в мире, образовавшемся в результате данной развилки:

Войска Колчака прорвались за Вятку, после чего фронт Красной армии рухнул. Взяв Москву и Петроград, Колчак выигрывает Гражданскую войну. Монархия не восстановлена. Учредительное собрание созвано, но под давлением адмирала принимает решение установить в стране диктатуру (формально на переходный период, который однако затягивается). После еще нескольких лет войны и разборок, Колчак становится единоличным Верховным правителем России. Кровавый диктатор/просвещенный правитель (нужное подчеркнуть) находится у власти до самой смерти (1946 год).

– Венчается раб Божий Игорь, рабе Божией Елизавете, во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, аминь!

Стоило закрыть глаза, именно этот момент, как наяву. Почему он? Какая связь? Про такие говорят – самый счастливый в жизни. Был ли он счастлив в тот январский день? Безусловно, о чем тут еще думать. Господи, наиглупейший вопрос, чушь какая-то в голову лезет...

В тот день меж голых черных ветвей лениво пропархивали редкие снежинки. Крупные, жесткие, колючие. Но на земле почти нет снега, мостовая едва припорошена. Все, что нападало в декабре-январе, растаяло без следа за две недели оттепели. А сейчас снова ударил мороз. Хотя, какой это мороз – так, морозец. Не зима тут, в Нью-Йорке, одно недоразумение. То снег, то дождь. В России в это время вьюги, метели, сугробы по пояс...

Американцы удивлялись, что русские, едва сводящие концы с концами, отмечали свои праздники, умудряясь устраивать балы, на которых появлялись при параде, тратя на фраки и вечерние платья большую часть своих жалких сбережений. Янки поражались манерности этих высокородных нищих – русские целовали своим женщинам руки, американкам же просто пожимали. Здесь говорили исключительно по-русски и по-французски, демонстративно игнорируя английский, несмотря на присутствие немногочисленных приглашенных американцев.

Впрочем, их с Лизой свадьба была не слишком пышной и многолюдной. Уже в двадцать третьем ряды русских эмигрантов поредели, многие потянулись обратно на родину, почуяв перемены.

Игорь этого не замечал. Невеста в пушистой белой шубке, а он во фраке, без пальто и шляпы. И не холодно ему, хотя изо рта пар валит. Кто-то тогда нес восторженную чушь, что, дескать, молодых любовь согревает. Наверное, так. Да, он был в тот день счастлив. Наконец, после стольких мытарств, устраивалась жизнь. Появились деньги, соратники. И Лиза счастливая – глянешь сердцу горячо так, что никакой мороз не страшен! Как они кружились тогда в вальсе, зная, что все внимание – им. Десятки пар глаз смотрят на них, но ничего вокруг нет, только Лиза и он, двое. И хотелось кричать от восторга, словно он вернулся в беззаботное детство и летит с крутой ледяной горки в сугроб. Пусть весь мир подождет!

Это и есть счастье?

Да. Наверное...

Вот именно. «Наверное». Давай, Игорь, обмани сам себя. Расскажи в очередной раз, что ты действительно счастлив. Отец умер в девятнадцатом, так больше и не увидев сына. Сестры не приехали, хотя он несколько раз писал им, звал к себе, рассказывал, как ему тут хорошо, что жизнь налаживается. Врал им и сам себе. Танюша родилась в апреле восемнадцатого, но он этого не увидел, уже в марте он стоял на палубе маленького английского парохода «Опорто» и с грустью наблюдал, как в дымке исчезает Мурманск. Он сбежал от еще не рожденной дочери. Несчастный ребенок, ни отца, ни матери при живых родителях...

А что потом? Будущее в розовом цвете – в Америке ценятся люди живого ума. Развитая страна, не тронутая чудовищной европейской войной и всеобщей разрухой. Он непременно будет там востребован. Не может не быть. У него есть знания и самое главное, что особенно важно на первом этапе – есть имя. Он знаменит.

К осени двадцатого Игорь совершенно расстался с иллюзиями и снял самую дешевую комнату за шесть долларов в неделю. Деньги стремительно заканчивались. Он старался тратить на еду не более восьмидесяти центов в день, сильно исхудал, хотя и прежде не отличался даже намеком на полноту. Питался одной кашей из бобов и кофе.

И никаких перспектив. Никому он не нужен. С невероятным трудом удалось найти работу учителем математики.

Но он не сдавался и не унывал. Постепенно с деньгами стало получше. Он познакомился с Лизой, школьной учительницей, дочерью русского офицера-пограничника. Тогда, в двадцатом, когда Игорь был на мели, именно в школе и свел Господь вместе двух горемык. Три года они встречались до свадьбы. А недавно Лиза, буквально светясь, сообщила ему, что ждет ребенка.

Вот это – счастье? Ну конечно, как же может быть иначе. Он расцеловал жену, подхватил на руки, закружил. Потом пошел на работу, но в тот день все валилось из рук. Из головы никак не шла маленькая девочка Таня, которую он видел лишь на паре фотографий, присланных сестрой Ольгой.

– Как мы его назовем?

– Кого? – он вздрогнул, возвращаясь к реальности.

Лиза приподнялась на локте, заглянула ему в глаза.

– Игорь, я тебя в последнее время не узнаю. Ты стал рассеян, суетлив. Ты где-то далеко от меня. О чем ты думаешь? О своем ящике?

– Лиза, это не ящик.

Он встал, натянул было отутюженную женой белоснежную сорочку, подумал и повесил на спинку стула. Нет, при параде сегодня не стоит, хотя день во всех смыслах особенный. Пусть будет обычная рабочая клетчатая рубаха.

– Вот я об этом и говорю. Ты совершенно несносен. Витаешь в облаках, а стоит мне потянуть тебя назад – раздражаешься. Тебе на нас наплевать?

Ну вот, опять...

– Нет, – бросил он через плечо, – как ты не понимаешь? Это вся моя жизнь! Сейчас или никогда! После пяти лет прозябания, наконец-то вновь появилась возможность заниматься любимым делом. Ну почему лишняя минута размышлений об этом, как ты его зовешь, «ящике» всегда приводит к «тебе на нас наплевать»?! В конце концов, это не просто моя страсть! Это деньги, благополучие нашей семьи! Да, я нервничаю. Еще бы не нервничал. Экономим каждый цент, покупаем самые дешевые материалы. Пойми, я знаю, как все должно быть сделано, но приходится во многом себе отказывать. Поэтому такая неопределенность, поэтому нервозность. Сегодня первое испытание. Если все получится... Только бы получилось. Пойми, Лиза, ведь это мой первенец...

– Первенец?

– Ну, в смысле здесь, в Америке, – смущенно поправился он, поцеловал жену в лоб и вышел из комнаты.

«Первенец»...

Лиза уткнулась носом в подушку.

Их съемная квартира располагалась на Лонг-Айленде в местечке Рузвельтфилд, неподалеку от бывшей птицефермы Виктора Утгофа, летчика, Георгиевского кавалера, бывшего однокашника по Морскому корпусу, умудрившегося одним из первых русских эмигрантов стать преуспевающим бизнесменом. На индейке поднялся. Но теперь с индейкой покончено. Теперь на птицеферме их производственная база с громким названием «Аэроинжиниринг корпорейшн».

Производственная база, да. Ангар, продуваемый ветрами сарай, в котором горстка энтузиастов, в основном русские инженеры и рабочие, а так же несколько заинтересовавшихся американцев, создавали свое будущее. Не только свое.

Игорь вошел внутрь.

– Игорь Иваныч! – шагнул навстречу молодой вихрастый парень в промасленном комбинезоне, протягивая раскрытую ладонь, которую только что торопливо оттер тряпкой.

– Привет, Петя.

Петр Воронцов, ровесник века, бывший юнкер голубых кровей. Простой рабочий.

– Ну что, значит – сегодня?

– Сегодня.

– Четвертого мая, девятьсот двадцать четвертого года, – торжественно провозгласил Петя, – отправится в свой первый полет аэроплан S-29A!

«А» означало – «американский». Двадцать девятый отпрыск Игоря Сикорского...

Отпрыск... Игоря вдруг бросило в пот. Боже, какую чушь он сегодня брякнул Лизе! Она наверняка обиделась. Ну что за день дурацкий, это четвертое мая... Вернуться?

Нет, невозможно. Потом он помирится с Лизой. Все потом. Он так долго ждал этого дня.

Аэроплан выкатили из ангара. Игорь обошел его, критически оглядел, проверил натяжение расчалок между крыльями, осмотрел хвостовое оперение.

Игорь учел урок, полученный во Франции, где пробыл около года, получив контракт на постройку аэроплана под созданную французами бомбу весом в тонну. С окончанием войны правительство отказалось от его услуг. Больше он не станет строить бомбардировщики. Наступил мир, теперь будущее за гражданской авиацией.

Двухмоторный пассажирский биплан. Кессон и фюзеляж обшиты дюралем, на который потрачена поистине астрономическая сумма. Мощное шасси. Пассажирский салон, который по мысли конструктора можно превратить в грузовой отсек, располагался прямо на центроплане, а открытая кабина пилота смещена к хвосту. Две мотогондолы с двигателями «Испано-Сюиза», мощностью в двести лошадей каждый. К сожалению, пришлось купить подержанные, на новые денег не хватило.

Вчера Игорь сделал на нем первую рулежку по полю. Сегодня аэроплан впервые поднимется в небо. Славный наследник своих знаменитых предков – «Русского Витязя» и «Ильи Муромца», прославивших имя Игоря Сикорского. Вот только – американец.

Игорь надел кожаную куртку, летный шлем и краги.

– Игорь Иваныч, – осторожно, несколько смущаясь, проговорил Воронцов, – можно мы в пассажирскую кабину сядем?

– Опасно, Петя. Первый полет, всякое может случиться.

– Игорь Иваныч...

Он посмотрел на своих помощников, этих самоотверженных бескорыстных людей, вложивших душу в этот самолет, трудившихся за мизерную зарплату. Он не мог им отказать.

– Ладно, валяйте.

Игорь догадывался, что допустил ошибку. Но авось пронесет. Авось. Янки бы не поняли. На поле остался лишь один из механиков.

Сикорский сел в кабину.

– От винта!

Помощник поочередно крутанул оба пропеллера и отбежал в сторону. Взревели моторы.

– С Богом!

Игорь дал газ. Самолет стал медленно разбегаться и с ощутимой натугой оторвался от земли. Двигатели не выдавали полной мощности.

Надо садиться, но впереди уже кромка поля. Поздно.

На высоте тридцать метров Игорь заложил плавный вираж влево и едва не налетел на телеграфную линию. Штурвал на себя! Аэроплан скабрировал, «перепрыгнул» провода и, почти полностью потеряв скорость, рухнул на поле. Колесо попало в канаву, и самолет скапотировал.

– Твою мать! – донеслось из пассажирского отсека.

Игорь выбрался из пилотской кабины и, потирая бок, бросился открывать пассажирский люк. Запертый изнутри.

– Все живы?

Повезло, никто серьезно не пострадал. Синяки и ссадины. А вот самолету досталось: сломана стойка шасси, оба пропеллера, порваны радиаторы, в нескольких местах повреждено нижнее крыло.

– Зараза...

Игорь в отчаянии сорвал шлем и пнул его, как футбольный мяч. Прошел к ангару. Сел на фанерный ящик. Помощники не пошли за ним, чувствуя свою вину в аварии.

Через несколько минут на аэродром зарулила машина. Из нее вышел высокий человек в дорогом костюме.

Игорь поднялся навстречу, протянул руку.

– Здравствуй, Сергей Васильевич.

Этот человек здесь, в Америке, поистине был послан ему свыше. Сергей Рахманинов, выдающийся музыкант, знаменитый композитор. Осенью двадцать третьего, в самый тяжелый для Сикорского период, когда не осталось уже никаких надежд выбраться из ямы безденежья и равнодушия потенциальных инвесторов, Рахманинов неожиданно купил на пять тысяч долларов акции компании. Более того, ради рекламы он даже согласился стать ее вице-президентом.

– Извини Игорь, опоздал. Надеюсь, вы еще не... – Рахманинов посмотрел на несчастное лицо Сикорского и спросил уже обеспокоено, – что случилось?

– Зря надеешься, Сергей Васильевич, – вздохнул конструктор и мотнул головой в сторону площадки, где лежал S-29A, – слетали уже...

Рахманинов посмотрел в указанном направлении и некоторое время молчал. Потом сказал:

– М-да... Все хоть живы?

– Живы. Но, похоже, в копеечку влетели капитально.

Рахманинов ничего не ответил. Он как-то странно мялся, явно собираясь что-то сказать, но, как видно, не мог решиться. Наконец, сунул руку во внутренний карман пиджака.

– Письмо тебе, Игорь Иваныч пришло. Почему-то на мой адрес.

– Чему удивляешься, – усмехнулся Игорь, – ты же у нас контора, тебе и пишут.

– Н-да... Дела идут... Контора пишет... – рассеяно пробормотал Рахманинов.

– Но касса денег не дает. Плясать, поди, заставишь?

– Нет, что ты... Держи. Из России письмо.

Сикорский вздрогнул. Буквально выхватил из рук друга конверт, торопливо разорвал, вытащил листок, не слушающимися пальцами развернул. Заскользил глазами по строчкам.