Текст книги "Завещание бессмертного"

Автор книги: Евгений Санин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Не надо про скифов… – выдавил из себя Эвбулид. – Расскажи лучше о своей родине. Не понимаю теперь, почему ты так стремишься туда.

– Потому, что надо ее видеть! – воскликнул Лад. – Это столько лесов, столько полей, что и слов–то не хватит. Мы ведь не то, что вы, мы – немногословное племя. Это у вас я научился долго говорить. Приеду домой, глядишь, еще и не поймут меня… А реки… какие у нас реки! И у каждой поселок, который мы называет «весь».

– Дома–то маленькие или большие, как у нас в Афинах?

– А у нас их вообще нет! – улыбнулся Лад. – Мы живем в землянках.

– Где? – не понял Эвбулид.

– Ну – в таких вырытых в земле и обложенных сверху бревнами и мхом норах.

– Как же вы в них живете?

– Так и живем… Удим рыбу в реках, в лесах ловим диких зверей, силками из волоса – зайцев, ходим с рогатиной на медведя. А главное – сеем жито. Без хлеба нам никак нельзя. Потому и домашний очаг считается у нас священным, как у тебя в Афинах храмы, а огню мы молимся под овином, в котором сушим зерно. Еще священными для нас всегда бывают гости или, как вы говорите, путешественники. Мы встречаем их лаской, с радостью угощаем и сдаем друг другу на руки. Тому, кто не уберег гостя от беды, мы мстим, как если бы он оскорбил нас самих.

– Удивительное племя! – одобрил Эвбулид. – А как вы наказываете воров?

– А на мое родине их нет! – пожал плечами Лад и, услышав в полной темноте удивленный возглас Эвбулида, пояснил: – У нас не принято воровать друг у друга. Каждый, выходя из землянки, оставляет дверь отворенной и готовую пищу для странников. Правда, бывает, что совсем бедный человек украдет что–нибудь, чтобы угостить своего гостя, но наказать такого ни у кого не поднимется рука.

– Удивительный, прекрасный народ! – повторил Эвбулид.

– Конечно! – подхватил польщенный похвалой Лад. – У нас есть очень справедливые и нужные законы, которых нет даже у вас, эллинов. У нас дети могут умерщвлять своих старых, болезненных родителей, которые становятся в тягость всему семейству, или родители – новорожденных детей, если их трудно будет прокормить…

– Д–да… – почесал затылок Эвбулид. Не желая обидеть Лада своим возмущением таким бессердечным законом, сказал: – В отношении родителей – боги вам судьи, а вот со своими детьми в таких случаях мы поступаем иначе. Те отцы, которые не в состоянии содержать дочерей, сразу после родов жены горшкуют их.

– Горш–куют?

– Да, кладут в большой глиняный горшок и оставляют у дверей храма или в другом посещаемом месте.

– И они умирают?

– Конечно, если их никто не подберет. А подберут – так станут рабынями. Мальчиков же мы всегда признаем, они для афинян желанные, – заметил Эвбулид. – А у вас как поступают с рабами?

– Сначала так же, как и вы, мы заставляем их пахать на быках, жать, а потом через десять лет или отпускаем домой, или, если они не желают этого, делаем своими друзьями…

Он хотел было продолжить, но грек схватил его за руку, услышав на дорожке знакомые шаги Домиции.

– Что с тобой? – удивился Лад.

– Тише, – прошептал Эвбулид и, подбежав к двери, негромко окликнул: Домиция, мы здесь!..

– Да уж знаю, – послышался мягкий голос римлянки. Пленники услышали осторожный звук отодвигаемого засова.

– Домиция, не надо! – воскликнул грек. – Вдруг опять нагрянет Филагр?..

– Ничего, – ответила римлянка, отворяя дверь. – Он слишком боится Эвдема, чтобы сделать мне что–нибудь дурное.

От ярких звезд и высокой луны в эргастуле стало светлее. Домиция протянула Эвбулиду кувшин с вином, еду в миске и виновато сказала:

– Наверное, вам мало будет, но я принесу еще!

В миске оказалось мясо, тушенное с овощами. Эвбулид с жадностью набросился на еду, Лад же выковыривал куски медленно, ел аккуратно.

Римлянка засмеялась, до того показалось ей чудным то, что эллин и варвар как бы поменялись местами.

– Что ты? – не переставая жевать, нахмурился Эвбулид.

– Да так, – уклончиво ответила Домиция, прыснула в кулак и вдруг посерьезнела. – Я зашла было к вам в рабскую спальню за домом, но там сказали, что вы в эргастуле. А о чем вы тут говорили?

– Лад рассказывал мне о своей родине! – пояснил грек с набитым ртом.

– Это там, где жены воюют, а потом убивают себя вслед за своими мужьями? – уточнила Домиция и подсела к переставшему жевать Ладу. – Расскажи и мне!

– В другой раз. Как–нибудь… – пробормотал сколот.

– Другого раза не будет! – неожиданно послышался из–за двери взбешенный голос Филагра, и тут же в дверном проеме, заслонив свет, появился он сам: коренастый, широкоплечий, готовый броситься на пленников. – Все неймется, Домиция? – прохрипел он, – Так–то ты пользуешься благосклонностью нашего господина, грязная рабыня?!

– Не больше, чем пользуешься ею ты, грязный раб! – невозмутимо ответила римлянка.

– Что–о?! – взревел управляющий.

Обдавая пленников запахом винного перегара, двинулся к Домиции, замахнулся на нее. Но ударить не успел. Словно невидимая сила приподняла тяжелое тело Филагра над землей и выбросила из эргастула.

Звеня оковами, Лад опустил сжатую в кулак руку и бросился следом за управляющим. Но на его пути выросли надсмотрщики и скрутили сколота его же цепями. Рванувшегося ему на помощь Эвбулида ухватили за руки еще два раба и держали так, не давая сдвинуться с места.

– Ну что ж, – медленно поднялся Филагр. Сплюнул на землю выбитый зуб. – Будем считать, что я поплакал, а вы посмеялись. Теперь моя очередь смеяться, а ваша плакать. Ты, Афиней, немедленно отправишься на кузницу в помощь Сосию, и я очень удивлюсь, если ты протянешь там больше недели. А ты, Скиф, будешь сидеть здесь у меня без воды! И, умирая от жажды, не жди Домицию. Я раз и навсегда отобью у нее охоту даже видеть мужчин, не то, что разговаривать с ними или носить пищу и воду! Прощай! Будем считать, что мы квиты за купленное тобой вино!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Письмо в Афины

В ту минуту, когда задыхающийся от ярости Филагр обрекал на мучительную смерть ослушавшихся его рабов, Луций Пропорций страдал от бессоницы в одной из многочисленных комнат дворца Эвдема. Досаждали ему комары, духота, навязчивые мысли о бесплодности долгого пребывания в Пергаме. И если веки смыкала непреодолимая тяжесть, то короткие сны, один другого нелепее и жутче, заставляли его вскидывать голову и испуганно пялиться на темные силуэты стола, сундуков, канделябров, а потом снова думать о своих неудачах в этом городе, отгонять от лица назойливых комаров и вновь проваливаться в короткое омутное забытье.

Снился ему Квинт в сенаторской тунике и рабском ошейнике с его, Луция, клеймом «Верни беглого раба Луцию Пропорцию»". Брат, широко разведя руки для объятий, радостно бежал к нему навстречу, но никак не мог добежать… Снился почему–то безногий кредитор Тит и неведомый ему Аристоник. Смуглый, поджарый, чем–то похожий на Демарха, брат Аттала плавил в ковше над светильником его золотые и с мстительной усмешкой обещал:

– Вот уж я напою сейчас тебя, господин! Вот уж напою вволю…

Окончательно очнулся Луций от легкого стука в дверь. Прищурившись, различил на пороге освещенную коридорным светом фигуру Эвдема. Увидев, что канделябры погашены, а римлянин лежит в постели, хозяин дворца нерешительно потоптался и уже хотел уйти, как Луций ворчливым голосом остановил его.

– Я не сплю, Эвдем! – сказал он и пожаловался: – Будь прокляты эти пергамские ночи. Клянусь вашей любимой Никой, я уже забыл, когда спал больше одного часа!

Эвдем прошел в комнату, не спеша, зажег светильник в углу. Понимающе кивнул.

–Я тоже не помню, когда последний раз высыпался по–человечески. Служба, Гней, служба! Вот и сейчас не меньше пяти агентов дожидаются в моей приемной. И каждого выслушай, каждому втолкуй новый приказ, а там, глядишь, новые подоспеют!

–Так гони их прочь! – посоветовал Пропорций. – Ведь ты, как я понимаю, уже давно не на службе у Аттала!

–Но и ты тоже выполнил свою миссию в Пергаме, отправив год назад оливковое масло в Рим! – чуть приметно усмехнулся Эвдем, бросая внимательный взгляд на побледневшегоПропорция.

–А я любуюсь Пергамом и его окрестностями! – тут же нашелся римлянин и для убедительности добавил: – Кстати, по твоему же совету!

–А я по твоей просьбе ищу для тебя доступ во дворец! – в свою очередь, напомнил пергамец. – Или тебе уже не нужна встреча с Атталом?

Луций мгновенно свесил с постели ноги и, не сводя с Эвдема умоляющих глаз, признался:

– Еще как нужна! Мне давно надоело пялить глаза на вашу гигантомахию на алтаре Зевса и покосившийся храм Афины. Я уже и верить боюсь в то, что когда–нибудь смогу назвать этих богов истинными именами, не боясь, что за это мне всадят нож в спину!

– Вот поэтому я и не сплю ночами, чтобы мы с тобой скорее назвали их Юпитером и Минервой. И не у вас в Риме, а здесь – в эллинском Пергаме, – жестко отрезал Эвдем и зачастил, глотая слова: – Каждый день, каждый час мне доносят, что в Пергаме зреет небывалый бунт. Кроме рабов и черни в него уже вовлечено купечество, ремесленники, наемники! Я знаю все, кроме одного: кто его готовит… Каждую ночь я пытаю выданных мне бунтарей, и мне все чаще кажется, что это не люди, а бесчувственные статуи! Под этой самой комнатой, в своих подвалах, я жгу их огнем, режу на куски, бросаю на битое стекло, замуровываю заживо, а они только хохочут мне в лицо и клянутся Гелиосом, что мы с тобой, Гней, будем повешены первыми! И отказываются, отказываются выдавать главных заговорщиков! Но я все равно дознаюсь, куда ведут нити бунта, в каком доме Пергама они сходятся воедино. И тогда поспешу к царю, и, клянусь, в тот же день ты будешь принят им!

– Ты обещаешь мне это уже целый год! – простонал Луций. – А я до сих пор ни на шаг не приблизился к царскому дворцу!

– Но, Гней, сейчас это стало совсем невозможным, – напомнил Эвдем. – После предательства Зимрида, Аттал перестал принимать у себя не только нас, пергамцев, но и вас! Исключением являются только трое: послы дружественных Пергаму Афин и Каппадокии и ваш Сервилий Приск, которого Аттал принимает только из страха перед Римом!

– Все это мне хорошо известно! – с досадой перебил хозяина Луций. – Виделся и с эллином, и с послом Ариарата – эти подлецы так дорожат честью, которую оказывает им царь, что даже не стали слушать меня!

– А Сервилий Приск?

– Сервилий… Его не купишь ни золотом, ни должностями, мы это в Риме хорошо знаем. Вместе с Квинтом Пропорцией, моим бра… – Луцкй осекся и испуганно покосился на Эвдема, не услышал ли? Хозяин поправлял фитиль в светильнике, и он успокоено продолжил: – Вместе с одним центурионом он отбил у пиратов одну из триер с захваченными в Коринфе сокровищами и не присвоил себе ни одной статуи, ни одного золотого блюда! Единственное, за кого он мог бы еще похлопотать, по его словам, для кого мог бы сделать многое на свете, так это для Квинта… того центуриона, – снова поправился Луций, досадуя на себя за оплошность.

 Эвдем, по–прежнему делая вид, что ничего не замечает, словно невзначай, спросил:

–А тебе знаком этот центурион?

–Еще бы! – воскликнул Пропорций, но, смутившись под пристальным взглядом Эвдема, сбивчиво добавил: – Знаком… Немного, совсем чуть–чуть…

–Так напиши ему!

–Я?

–Ну да.

–Квинту?!

– Конечно, если так зовут этого центуриона!

Луций покачал головой.

– Но это невозможно… Письмо могут перехватить! Я не знаю, где сейчас Квинт – в Риме или в Афинах… И потом… Нет, это невозможно!

– Подумай! – мягко сказал Эвдем, направляясь к двери и предусмотрительно оставляя светильник непогашенным. – Я дам тебе верного человека. Такого, что быстрей ветра доставит письмо и вернется с ответом! Может, хоть это ускорит то, ради чего ты в Пергаме!

Пропорций вздрогнул и уже собрался спросить, что хочет сказать этим Эвдем, но хозяин бесшумно прикрыл за собой дверь.

«Что же делать? Что? – принялся ходить по комнате Луций. Под ноги попалась оброненная на пол подушка, он зло пнул ее и снова тяжело опустился на постель. – Эвдем знает обо мне куда больше, чем я о нем. Но он не враг мне – иначе я давно оказался бы в одном из его подвалов! – Пропорций чутко прислушался, но снизу, из–под устланного персидскими коврами пола не доносилось ни единого звука, ни одного стона. – Да, он искренне хочет помочь мне, потому что заинтересован, чтобы Пергам стал римской провинцией, но не все ему здесь подвластно! Поэтому он и предложил мне написать письмо Квинту… А если это ловушка? Что, если он, чтобы выслужиться, покажет мое письмо Атталу?! Тогда я даже помолиться не успею перед смертью!»

Луций обхватил голову руками и откинулся на пуховые подушки.

«Нет, – тут же успокоил он себя. – Эвдем нуждается во мне. Конечно, он прочитает письмо. Но тем лучше, так я убью в одном лесу двух вепрей: и попрошу помощи у Квинта, и объясню все Эвдему без лишних слов. Риск? Конечно… Но что мне остается делать? Возвращаться с пустыми руками в Рим и идти под суд за прежние дела? Нет, играть, так играть! Играю на все, что у меня осталось!..».

Пропорций рывком соскочил с постели, подбежал к столу и пододвинул к себе тончайший лист дорогого пергамента. Обмакнул тростниковое перо в черные чернила, сделанные из пахучих орешков, и размашисто вывел:

«Пергам. Июньские календы в консульство

 Муция Сцеволы и Кальпурния Пизона Фруги.

Гней Лициний Квинту Пропорцию, в Афины, квартал Мелите, второй дом от горшечной Анархия, по правой стороне. Или в Рим: дом у седьмого столба, считая от храма Кастора и Поллукса».

Здесь в Луции проснулась скаредность купца, и он стал писать мельчайшими буквами, экономя чужой пергамент. Или его преследовала рожденная страхом наивная мысль, что враги – попади это письмо в их руки – не разглядят того, что может погубить его. Во всяком случае, потея от напряжения, он вывел:

«Лициний Пропорцию привет.

Не торопись упрекать табулярия1 в ошибке и осыпать его проклятьями, как это умеешь только ты, дорогой Квинт. Я вполне полагаюсь на твой ум и проницательность и уверен в том, что поймешь по почерку, кто автор этого письма, и сделаешь все как надо. Письмо это я посылаю с верным человеком, которого дал мне, – Луций мгновение подумал и, хитро улыбнувшись, вновь крупно и размашисто написал, – самый преданный и нужный Риму человек, которого я встретил в Пергаме, и услуги которого, я уверен, еще не раз и не два оценит сенат. Итак, дорогой Квинт, как ты уже понял, я нахожусь в Пергаме, который наши соотечественники хотят видеть своей провинцией. Целый год я торчу здесь, а наша цель так и не достигнута. Вся беда в том, что никак не могу попасть на прием к царю Атталу. Единственный человек, кто может помочь в этом, – хорошо известный тебе посол Рима в Пергаме Сервилий Приск. Напомни ему о себе и попроси, чтобы он помог мне попасть во дворец…»

Через час Пропорций закончил писать письмо, свернул его и приложил к воску сердоликовую гемму. Полюбовавшись на четкое изображение приготовившейся к прыжку пантеры, вышел из комнаты. Он спустился по лестнице, миновав приемную Эвдема с сидящими в ней агентами – роскошно и бедно одетыми пергамцами, – и уверенно вошел в кабинет хозяина.

Бровь его недовольно переломилась – он заметил стоящего перед Эвдемом Демарха. Носильщик тоже увидел римлянина и невольно отступил на шаг.

– Написал? – приветливо спросил Луция Эвдем, не обращая внимания на Демарха. Взяв письмо, пробежал глазами по адресу. – Через час твое письмо уйдет в Афины, – пообещал он. – Ну, а если адресата там не окажется – в Рим!

Луций повернулся, собрался, было, уйти, но Эвдем придержал его за локоть.

–Останься! – предложил он. – Ты можешь услышать здесь немало интересного для себя. Например, о том, что организаторы заговора каждый день меняют место своих встреч, или послушать твоего старого знакомого Демарха. Целый год он следит за самым опасным домом в Пергаме, где живет некий купец Артемидор, и что же ты думаешь: уверяет меня, что там нет ничего опасного! Неужели за целый год заговорщики ни разу не выбрали для своих сборищ эту лавку?

–Дай его на полчаса мне и покажи, как пройти в твои подвалы – обещаю, он все тебе расскажет! – усмехнулся Луций, кивая на Демарха и с удивлением отмечая, что эти слова не произвели на пергамца ни малейшего впечатления.

–Этим от него ничего не добьешься! – покачал головой Эвдем. – Иное дело, что в моих руках – судьба всей его семьи…

– Господин! – задрожав всем телом, воскликнул Демарх. – Ты же обещал…

– И ты обещал помочь мне! – оборвал пергамца Эвдем. – Больше того, поклялся самой страшной клятвой выдать мне опасных людей, что бывают в этом доме: беглых рабов, купцов, чьи речи насторожат тебя, а еще лучше – самого Аристоника, если он вдруг поведет себя подозрительно!

– Как? – удивился Луций, вспоминая свой разговор с претором. – Он видит Аристоника?

– В том–то все дело! – воскликнул Эвдем. – Полностью положившись на этого Демарха, я доверил ему самый важный для меня дом, а он платит мне за свое спасение черной неблагодарностью. Я человек справедливый и мягкий, может быть, и прощу его. Но боги – боги, которыми ты, Демарх, клялся год назад, – они ведь не простят. Они обрушат самую страшную кару, болезни, беды, несчастья на твоих детей и жену. Этого ты хочешь?

– Что ты, господин, что ты! – с трудом владея собой, вскричал Демарх.

– Значит, ты помнишь свою клятву?

– Конечно, господин…

– И выполнишь ее?

– Да…

– Тогда вот что. Мне стало известно, что в лавке Артемидора сегодня или завтра должны собраться преступники. Даю тебе два дня сроку на то, чтобы ты сообщил мне о подозрительных людях в этом доме!

– Слушаюсь, господин… – чуть слышно пролепетал Демарх, направляясь к выходу.

– Постой! – остановил его Луций. – Подожди меня в коридоре.

– Слушаюсь, господин…

– Впрочем, нет! – поправился римлянин, понимая, что весь его разговор с агентом все равно через несколько минут будет известен хозяину. – Подожди здесь.

Он быстро вышел из коридора, миновал приемную, взошел по лестнице и, порывшись в сундуке, вернулся с кошелем золотых монет.

– Возьми, – протянул он деньги Демарху и, когда тот изумленно поднял длинные ресницы на римлянина, строго сказал: – Это деньги великого Рима. Дай их рабам, которые бывают в доме Артемидора, пусть они убьют этого Аристоника!

Эвдем метнул из–под бровей удивленный взгляд на нового, незнакомого ему Пропорция. После того как тот выдержал его, не отвернулся, не отвел глаз, подошел к Демарху и сам заложил тяжелый мешочек за пояс римлянину.

– Ты понял, что сказал тебе этот господин? – сурово спросил он.

– Да.

– Мне повторить его приказ?

– Не надо…

– Так чего ты тогда стоишь?

– Иду, господин… – прошептал Демарх и, поддерживая пояс руками, попятился из кабинета.

Эвдем вопросительно взглянул на Луция. Тот выдержал его взгляд, деланно зевнул, пожелал хозяину покойной ночи и затворил за собой дверь.

Выйдя из приемной, Луций нарочито громко скрипя ступеньками, сделал несколько шагов наверх, потом с кошачьей ловкостью спустился и спрятался за групповой статуей бородатых сатиров. Стараясь не дышать, он стоял, дожидаясь своего часа…

… Эвдем тем временем взял со столика письмо, подержал его, точно взвешивая, на руке. Потом достал из ящичка остро отточенный нож, приблизил его подрагивающими пальцами к восковой печати и отдернул руку, услышав в приемной шорох.

Несколькими быстрыми шагами он пересек кабинет, рывком распахнул дверь и крикнул испуганно замершим в почтительных поклонах агентам:

– Все свободны. Явитесь ко мне завтра с рассветом.

 Вернувшись к столику, он уверенным движением отделил печать с изображением пантеры от письма, нетерпеливо развернул пергамент и впился глазами в написанные по латыни строки.

Прошло пять минут, десять, двадцать…

«Достаточно, и для того, чтобы прочесть письмо, и для того, чтобы принять решение», – подумал Луций.

Он вышел из–за статуи и взялся за ручку двери приемной. На лавках не было ни одного агента.

«Значит, я важнее для Эвдема, чем все его заговоры!» – с удовлетворением подумал он и распахнул дверь.

Эвдем, занятый своими мыслями, не сразу услышал, что кто–то вошел в кабинет. Заметив, как рванулись языки пламени на светильнике, недовольно бросил:

–Ты что ли, Протасий?

–Нет, я! – спокойно ответил Пропорций.

Эвдем вздрогнул, увидев на пороге римлянина, положил ладонь на раскрытое письмо, но, поняв, что уже выдал себя, поднял на Луция побледневшее лицо.

– Ну, и что ты теперь скажешь? – невозмутимо спросил Луций. – Как мне быть дальше с вашим неприступным царем?

Эвдем, подумав, спокойно ответил:

– Будем думать, Гней, или – как там тебя – Пропорций? – Луций кивнул. – Да, будем думать, как заставить Аттала завещать Пергам Риму. И надеяться либо на то, что мне все же удастся раскрыть заговор, либо на помощь твоего брата.

Эвдем нагрел над пламенем светильника отрезанную печать, ловко приклеил ее к письму и деловым тоном добавил:

– А теперь пора вызывать самого верного моего табулярия и Протасия.

– Протасия–то зачем? – не понял Луций, морщась от резкого звона колокольчика в руках Эвдема.

– А затем, – заслышав торопливые шаги в коридоре, вполголоса объяснил пергамец, – чтобы он передал мой приказ во все имения срочно ковать вместо серпов с мотыгами – мечи и наконечники для копий и стрел. Думаю, что совсем скоро они будут в очень большой цене!