Текст книги "Казначей общака"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Ты бы хоть лопатой прикрылся! – в сердцах выпалил Герасим, поднимаясь. – А то стоишь, как памятник! Живо к нему, может, еще дышит!

Парень, очнувшись, побежал следом за Святым. Снайпер действительно был еще жив, рана на шее кроваво пузырилась. Его губы шевелились, но слов было не разобрать. Приподняв голову умирающему, Святой закричал в побелевшее лицо:

– Кто тебя послал?! Кто?!

Снайпер, совсем еще юнец, лет двадцати от силы, пытался что-то ответить, посиневшие губы затряслись, выдавливая из нутра застрявшее слово.

– Ну?

– …Ве-ле-л… пол-ков-ник…

– Велел полковник? Кто такой полковник? Ну говори! Быстрее!

Стрелок глубоко вздохнул, но выдоха уже не получилось. Дернувшись, он расслабленно вытянулся, а голова, сделавшись необыкновенно тяжелой, завалилась набок.

– Да, – поднялся Святой, – будет могильщикам работа. Ну чего ты застыл, – подтолкнул Герасим пучеглазого. – Очумел, что ли? Не хватало, чтобы нас застукали на месте бойни.

– А что с того? – неожиданно ожил пучеглазый.

Святой внимательно посмотрел на его вытаращенные глаза и отвечал:

– А ты, видно, парень, и вправду чумовой. С каких это пор законные ходили в свидетелях? – И, не оборачиваясь, заторопился по аллее.

* * *

Сходняк продолжался.

Часом ранее корону законного примерил тридцатилетний положенец Ахмет Альметьевский. Вопреки ожиданию, за принятие его в орден избранных высказалось подавляющее большинство воров. Кроме рекомендаций, предоставленных на сход, пришло несколько поручительств от очень уважаемых людей, известных всему воровскому миру: Алексея Лопаты и Саши Крутого, чалившихся в Белом Лебеде. Они писали о том, что положенец является не случайным человеком и своими делами сумел доказать, что достоин называться законным: вспомнили, что год назад, будучи в заключении, разморозил зону, когда администрация попыталась поместить вора в пресс-хату, и всегда находил тропу для переправки грева.

Счастливый Ахмет, получивший корону, расслабленный, сидел в кругу друзей и обещал по случаю торжества устроить шикарный мальчишник.

Святой появился в тот самый момент, когда обсуждалась стратегия на ближайший год. Московские и питерские воры предлагали активно внедряться в нефтяной бизнес – практически безопасный и приносящий немалые доходы. Сибирские законники, традиционно стоящие на старых позициях, незлобиво журили столичных представителей и советовали не лезть во фраерские дела, напоминая о том, что рэкет – основная статья доходов пополнения общака. Вор должен помнить о том, что он обязан стоять над событиями и стричь «капусту» с огородов бизнесменов.

Рафа, продолжавший председательствовать, едва взглянув на Святого, понял, что произошло непредвиденное.

– В чем дело, Святой? – его монголовидные, чуть раскосые глаза остановились на застывшем в дверях Герасиме.

Святой неприязненно подумал о том, что с таким строгим прищуром лучше работать следаком и громыхать по столу кулаком, требуя немедленного признания.

Вслух Святой сказал иное:

– У могилы нас поджидал снайпер. Андрея Грека положил сразу… потом остальных. Нас только двое осталось. Я и еще один парень из охраны.

Новость была встречена настороженным молчанием. Кто-то чертыхнулся в середине зала, а в углу один из сибиряков отозвался крепким междометием.

– А снайпер куда делся? Вы его взяли? – произнес Рафа.

– Я подстрелил его, – помедлив, признался Святой, – пацан совсем, лет двадцать.

Вокруг свои – не сдадут!

– А где Барин?

– Ушел Барин, – выдохнул Святой, – могилами ушел. Нельзя его достать было.

Рафа подозвал кого-то из своих людей, вполголоса коротко отдал ему какие-то распоряжения и снова повернулся к сидящим в зале:

– Ладно, об этом позже поговорим. Кажется, ты, Святой, при Барине был? За общаком присматривал?

Нехороший холодок пробежал внутри Герасима и нашел себе покой где-то под ложечкой. За грудиной неприятно заныло.

– Было дело, – кивнул Святой.

– С кем ты здесь?

– Глухой… Волына. А в чем, собственно, дело, Рафа?

– Кажется, Волына тоже в общаковской братве успел побывать. Что же ты друга своего не называешь, Шамана? Он ведь тоже хранитель? – укорил Герасима Рафа.

Встретившись с Баскаковым взглядом, Герасим отвечал:

– Шаман появился позже… Он не при делах.

– Ну-ну… непростое дело, – сердито заговорил Рафа, – ментярой буду, не простое! Подумать нам надо сообща, бродяги, что и как. Но чует мое сердце, еще немало кровушки вокруг общака прольется. Вы бы, хранители, вышли отсюда, нам тут с братвой кое-что перетереть нужно. Никто не возражает? Ну вот и ладненько.

– Как скажешь, Рафа, ты у нас нынче за старшего, – скривился Шаман и, поднявшись, раскованной походкой направился к выходу.

– Сколько ждать-то? – отважился на вопрос Святой.

Рафа терпимо улыбнулся:

– А ты куда-то торопишься? Нет… Вот и отлично. Это уж как решим. Мы ведь не на партийном собрании.

В коридоре было пустынно. Весь персонал гостиницы, проинструктированный администратором, попрятался куда-то в служебные помещения. Только у лифта да у самой лестницы маячили четыре фигуры со стрижеными затылками. Таков порядок.

Сход решал их судьбу, и от осознания невозможности повлиять на события на душе становилось тоскливо. Святой случайно столкнулся взглядом с Волыной – неужели такой же откровенный страх был запечатлен и на его собственном лице? Герасим попытался расслабить лицевые мускулы. Кажется, это ему удалось, ненадолго он даже обрел душевное равновесие.

Так же скверно чувствовал себя и Глухой. В обычные дни он едва ли не срывал макушкой люстры, но сейчас выглядел потерянным, будто усох наполовину.

– Что же с нами будет? – поднял Глухой глаза на Святого.

– А что еще с нами может быть, – бодро отозвался Шаман, хоть и слегка поникший, но все же с дьявольской искринкой в глазах, – могилу поедешь рыть на кладбище. А ты, Святой, что думаешь делать-то? – И, удивленно разинув рот, протянул: – Да ты никак молитву читаешь?

Святой открыл глаза, улыбнулся и спокойно ответил:

– Тебе показалось, Шаман.

– Странным ты стал каким-то, Святой. Даже порой не знаю, с кем я все-таки разговариваю: с монахом или с вором. А если убьют, что тогда?

Святой не дослушал. Отошел в сторонку, хотелось уединения. В правом кармане пиджака у него находился образок – подарок игумена Гурьяна. Отыскав его, он с силой сжал иконку и почувствовал, как углы, едва не протыкая кожу, сердито впились ему в ладонь.

Если все-таки порешат, жаль, что не сумел сдержать слово перед игуменом и не отыскал похищенную икону.

Святому подумалось о том, что качки, маячившие в конце коридора, уже знают об их опале, и если кто-нибудь из них надумает покинуть территорию гостиницы, то они свирепыми бультерьерами бросятся в погоню.

Дверь открылась. В проеме показался Рафа.

– Заходите, – пригласил он. Голос равнодушный, интонаций не разобрать. Да и по лицу не определить. – Мы решили. А тебя, – он посмотрел на Глухого, – чтобы я больше не видел. Если не хочешь нажить для себя больших неприятностей. Ты не вор!

Шаман, стараясь сохранить во взгляде безразличие, прошел первым. За ним – Святой. Волына прокрался в зал боком, как всегда, чуть выставляя вперед правое плечо.

– Мы признали вас виновными, – объявил Рафа. – Вы должны были охранять общак и не уберегли его… И не надо мне втирать, что вы имели дело только с наличностью! – взмахнул он руками, предвидя возражения. – Вы должны были предусмотреть все! – Законные молчали, и тишина казалась почти концертной, какая случается только перед взмахом дирижерской палочки. – Мы приговариваем вас… к пощечине. Бить буду я, так решили все.

Рафа снял массивный золотой перстень, зачем-то рассмотрев его со всех сторон, бережно опустил в карман.

Первым подошел Волына. Вид убитый, ни на кого не смотрит. Защищаться не полагалось. Подобная самодеятельность воспринимается как слабость, удары судьбы нужно сносить достойно.

– Подними голову, – сдержанно попросил Рафа, – а то могу и фейс поранить. А мне не хотелось бы забрызгаться кровью.

Взгляды законных были прикованы к Волыне. Одни взирали с интересом – не каждый день вора награждают пощечиной, другие – с показным равнодушием, дескать, и не такое приходилось лицезреть, третьи – с жалостью.

После наказания пощечиной корона с вора не слетает, да и внешне все остается вроде бы прежним, но вор становится другим. Про такого говорят «битый». А следовательно, часть былого авторитета теряется безвозвратно. Подобное испытание дано выдержать не каждому. Следующее наказание бывает более жестоким, таковы правила, но менее унизительным. Чаще всего провинившиеся законные о нем даже не подозревают – палач, назначенный сходом, дождется своей жертвы где-нибудь в подъезде. Сунет впотьмах под ребро заточку и с чувством выполненного долга уйдет.

Волына подчинился. Глаза закрывать не полагалось (могут воспринять как проявление слабости), и он встретился со взглядами законных, которые навсегда запомнят его унижение.

Не размашисто, но очень хлестко Рафа ударил его по подставленной щеке.

Волына сел на свое место. С шумом откупорил бутылку водки и, не обращая ни на кого внимания, единым духом выпил полбутылки.

Вторым был Шаман, он злобно усмехнулся:

– А мне что прикажешь делать? Голову повернуть или наклониться?

– Я тебя и так достану, – пообещал Рафа.

Пощечина получилась хлесткой и сильной.

– Ну спасибо, уважил, – притронулся Шаман к щеке, на которой мгновенно обозначились красные следы пальцев.

Улыбка блуждала на его лице кривая, некрасивая, виноватая, но он об этом не думал.

Сдержанно шагнул вперед Герасим.

– Святой, тебя мы решили простить. Не из уважения к твоему недавнему сану, а просто потому, что деньги исчезли в твое отсутствие. Хорошо, что ты здесь, ты нам поможешь во всем разобраться.

Святой выглядел растроганным:

– Не ожидал.

– Все путем, бродяга, мы просто так не наказываем, – высказался Паша Магаданский, ослепив присутствующих блеском золотых коронок.

Битые уже сидели за своими столиками и хлестали водку. Шаман старательно делал вид, что ничего страшного не случилось. Он вообще не умел разыгрывать драму. Но каждый из законных знал, что отныне их будет разделять прилюдная пощечина. Даже при душевном разговоре никто из них не позабудет установившейся разницы.

– Но это еще не все, – продолжал Рафа напускать жути все тем же размеренным голосом. – Деньги эти вы должны вернуть. На это мы вам даем месяц. Думаю, не надо спрашивать, что будет с вами, если башли по каким-то причинам не отыщутся. – Рафа сделал паузу. – Еще вы должны внести в общак штраф в треть пропавшей суммы. Может быть, вас что-то не устраивает в нашем договоре?

Вопрос был иезуитским: так палач интересуется здоровьем своего узника, прежде чем продемонстрировать ему очередное орудие пыток.

Рафа, как и полагалось, выждал нужную паузу, а потом произнес, не сводя взгляда с усмехающегося Шамана:

– Я знал, что вы согласитесь с нашим предложением. А теперь, бродяги, давайте разойдемся. Наш город маловат для такого количества застреленных. – В зал вошел парень лет тридцати и, ни на кого не глядя, подошел к Рафе и что-то прошептал ему на ухо. После чего так же быстро вышел. На лице смотрящего отобразилась озабоченность: – Однако не думал, что они сработают так быстро. Через час омоновцы уже будут здесь. У нас с вами полчаса, чтобы собрать вещи, сесть в машины и уехать. Мы тут с бродягами покумекали. И решили… Почему бы в следующий раз нам не собраться на сход в Сочи? Тем более что тамошний смотрящий обещал нам организовать хороший прием.

– Решено, Рафа. Договорились, – загудели со всех сторон законные.

– А теперь расходимся. До встречи, бродяги.

ЧАСТЬ 3
А ЕСЛИ НАМ ИСЧЕЗНУТЬ?

Глава 13
«ПРОШЛЯК» АРКАША ПЕЧОРСКИЙ

Аркаша Печорский был законным ровно месяц. Корону с него сняли в Кургане, в следственном изоляторе, где он был поставлен смотрящим. За неделю до того он выколол на плечах большие звезды законника, истратив на эту процедуру едва ли не флакон китайской туши. Наколки велел делать глубокими, как это было заведено в старину, и тюремные художники постарались, погружая под кожу иглы чуть ли не на половину своей длины. Операция прошла не безболезненно, место рисунка сильно припухло и покраснело. Дважды температура зашкаливала за сорок, но Аркаша мужественно переносил озноб, воспринимая нездоровье как еще одно испытание на пути к короне. И когда его состояние уже нормализовалось, он узнал, что развенчан. Ему предлагалось даже вывести наколки, но это равнялось тому, чтобы сразу слечь в могилу. Рисунок был выколот на такую немыслимую глубину, что вытравить его можно было только с кусками мяса.

Вместе с титулом он перестал быть смотрящим, и на его место поставили молодого блатного, который приобретал авторитет с невероятной скоростью. Несмотря на молодость, у нового смотрящего хватило благоразумия не трогать прежнего патрона, и они жили в следственном изоляторе, как два медведя в просторном вольере: дружбы особой не водили, но и друг дружку не задевали.

Корону с него сняли, как считал Аркаша, несправедливо. Поначалу следовало бы разобраться должным образом, а уж после этого выносить строгий вердикт.

Происшествие, которое стоило вору титула законного, произошло с ним незадолго до того, как он угодил в следственный изолятор. В то время он был положенцем и следил за порядком в Тюмени, без конца примиряя между собой враждующие группировки. Получалось у него неплохо, чем он искренне гордился. Однако сходняк давно тревожили непонятные разборки, так сильно ударяющие по вложениям общака, и он решил откомандировать в регион своего эмиссара, чтобы тот разобрался на месте. Но уже через два дня эмиссар был убит. Воры связывали такой исход дела с его миссией, но Аркаша Печорский убеждал в том, что все обстояло иначе. Эмиссара, как и полагалось по рангу, встретили с надлежащими почестями и дали ему полный расклад по поводу поступления денег.

К концу дня тот изрядно утомился и пожелал развлечений. В программу досуга входило посещение стриптиз-бара и ресторана, но у гостя неожиданно обнаружился свой план: оказалось, что в этом городе у него проживала старая пассия, с которой он не виделся два года. Отослав от себя охрану, он отправился на окраину города. Охрана, проявляя благоразумие и стараясь не засветиться, проводила подопечного до старой покосившейся хибары. Из этого дома он уже более не вышел – сожитель подруги тишком перерезал вору горло, даже не подозревая о том, на кого поднял руку.

Былую пассию почившего вора вместе с ее сожителем заколотили в один гроб и похоронили живыми на окраине кладбища, там, где обычно покоятся бомжи. Но смерть законного Аркаше не простили и сместили с положенцев, а когда он, возмутившись, спросил, за что же его обидели, один из воров, хмуро улыбнувшись, произнес:

– Странный ты, однако, малый. Похоже, что вообще рогом не шевелишь. Если бы было за что, так давно бы уже убили!

Этот случай неприятным образом всплыл опять, когда на Аркашу надели корону законного. Плечи еще ныли от боли, организм еще боролся, усваивая впрыснутую под кожу тушь, а он уже был развенчан и не имел абсолютно никаких перспектив, чтобы подняться на самую верхнюю ступеньку в иерархии уголовного мира.

Если коронация была отпразднована шумно и во все концы России блатными были разосланы малявы о том, что на одного законного стало больше, то развенчание произошло сдержанно – воры пощадили самолюбие Аркаши Печорского и, сославшись на давний случай, объявили свой вердикт. Для Аркаши Печорского до сих пор оставалось загадкой, каким это образом к нему в камеру проник представитель схода – Барин, сидевший в то время за пятьсот километров отсюда. Чтобы провести подобную операцию, понадобилось немало денег! Как бы там ни было, пилюлю предстояло проглотить, и сделать это нужно было с такой равнодушной физиономией, как будто бы ничего не случилось.

В то время Аркаше Печорскому это удалось, но рана, оставшаяся на сердце, не затянулась, а даже, наоборот, со временем начинала кровоточить сильнее. Особенно больно было в тот момент, когда он осознал, что безнадежно отстает, а молодежь, еще недавно числившаяся у него в учениках, уже обгоняет его на целую голову.

У Аркаши Печорского был достаточный повод, чтобы возненавидеть законных. Как же так, он должен был быть одним из них, а сейчас вынужден прозябать на периферии уголовного мира и с завистью наблюдать за взрослением недавних пацанов!

Глупо было бы тягаться с ворами всерьез, но кровушки он может попортить им немало даже при своих скромных возможностях. Первое, что Аркаша решил сделать, так это сколотить вокруг себя небольшую армию, способную по одному его желанию уничтожить всякого, кто посмеет встать на его пути. Аркаша Печорский начал с того, что обыгрывал в «три звездочки» зэков, жадных до адреналина и чувства опасности. Превращаясь в «торпеды», они готовы были выполнить любое его желание, только чтобы не угодить в касту отверженных. Первый человек, с которым он рассчитался с помощью «торпед», был тот самый законный, который отправил о нем нелестную маляву на сход. Внешне все выглядело вполне невинно – его задавило штабелями бревен, и только два человека знали, что произошедшее не было трагической случайностью.

Позже, когда Аркаша вышел на волю, то не брезговал услугами опущенных, понимая, что у них особое отношение ко всем блатным и вряд ли они откажутся от возможности пощекотать перышком кого-нибудь из обидчиков на воле. Действовал он очень осторожно, и когда законных находили с простреленными черепами, то подозревали кого угодно, но только не Аркашу Печорского.

По своему мировоззрению и делам Печорский был ближе к бандитам. Собрав в зонах мощный кулак, он тайно объявил законным войну, и вел ее не без успеха. Чем немало способствовал закреплению власти бандитов. Не однажды он имел с ними дело на воле, но чаще всего предпочитал работать в одиночестве.

Сильное и одновременно очень слабое место в организации законных – общак. Стоит только разворошить его, и тогда претензиям законных друг к другу не будет конца. И у Печорского на этот счет имелся план…

– Вот эти деньги тебе за работу, – небрежно бросил Аркаша пачку долларов, перетянутых тоненькой резиночкой розового цвета.

Аркаша Печорский делал все продуманно, он привык выверять каждую мелочь. Даже в обычном разговоре важно уметь держаться и выбирать нужные слова, а что говорить о лице, которое иной раз бывает гораздо красноречивее, чем самая изысканная речь. Тем более не может быть случайностей там, где присутствуют деньги. Всем своим видом Аркаша Печорский старался продемонстрировать, что деньги – это мусор, и в то же время в его жесте присутствовала какая-то сдержанная суровость, которая должна напомнить о том, что просто так башли не даются и, прежде чем они прилипнут к рукам, следует изрядно попотеть.

Кажется, ему это удалось, Паша Фомичев проникся сполна. Аркаша Печорский не без интереса смотрел, как же он поднимет деньги. Такое действие, как ни одно другое, характеризует человека. Ждать пришлось недолго. Сначала Костыль гипнотизировал доллары тяжелым взглядом, прикидывая, сколько же здесь может быть. Двадцать тысяч… Двадцать пять… А может быть, все тридцать! По большому счету, таких денег он никогда не имел, точнее, он не ощущал их реально. Даже если к нему и попадала очень ценная вещь, то она, словно пугаясь его рук, оставляла его немедленно, и в лучшем случае он получал десятую часть ее реальной стоимости. Но все это были рубли. Деревянные. Очень несерьезно. А здесь крепкая валюта с портретами заморских президентов. И обладание такими деньгами делает человека увереннее, сильнее.

Аркаша Печорский и Паша Фомичев играли в одну и ту же игру. Первому полагалось как можно небрежнее швырнуть пачку «зеленых», а второму непринужденно поднять их, всем своим видом демонстрируя, что с подобными суммами он сталкивается едва ли не каждый день.

Пачка долларов беспризорной кипой лежала в самом центре стола, а заграничный президент с полуулыбкой поглядывал на сидящих рядом и терпеливо дожидался их действий. Наконец Костыль посчитал, что достаточно проявил выдержки, и, погасив в зрачках алчный огонек, взял со стола деньги, как бы пробуя их на вес. После чего сунул пачку во внутренний карман куртки.

Костыль мгновенно представил, какими глазами будет смотреть на него новая молоденькая подружка, когда он, как бы между прочим, доставая из кармана зажигалку, вытащит пачку долларов.

В глазах у Аркаши Печорского что-то промелькнуло, похоже, он угадал ход его мыслей и строго, добавляя в голос металла, предупредил:

– Деньгами не свети… За такие бабки голову оторвут. Здесь ровно пятьдесят тысяч. Приоденься, тачку купи себе приличную. Постарайся выглядеть пореспектабельнее, что ли, а то на вахлака какого-то похож. А ведь мы с тобой делами нешуточными занимаемся.

Значит, все-таки не тридцать, а пятьдесят. Приятно, черт возьми!

– Так ты прощаешь мне долг? – толстая пачка оттягивала карман, веселила душу.

Аркаша Печорский нахмурился.

– Ты разве взял Святого?.. – Паша Фомичев неопределенно пожал плечами. – Вот видишь, тогда чего спрашивать. А деньги я тебе дал за другое, и с этим делом оно никак не перекликается. Кстати, а где ты раздобыл этого стрелка?

Костыль на мгновение замешкался, а не лучше ли придумать красивую легенду, но, поразмыслив, решил ответить так, как есть.

– Случайно познакомился в баре. У парня имелся кое-какой боевой опыт. Я подумал, то, что надо.

– Он хоть знал, в кого стрелял?

– Нет, – покачал головой Фомичев, – я ему сказал, что придут отморозки, которые захотят закопать человека живым, так что получилось все как надо.

В соседней комнате послышался какой-то шорох. Костыль постарался не выдать своего беспокойства. Но неприятная мыслишка заставила ворохнуться сердечко. А что, если в это самое время через проем в двери его рассматривает киллер? По большому счету, свою работу он уже выполнил, и самое время обрубать концы.

– Хорошо. Но Барина нужно найти. Этот человек может нам очень пригодиться, как-никак он отвечал за общак. Он знает очень много, счета, каналы…

– Если он, конечно, не лежит уже где-нибудь на дне Москвы-реки с пулей в башке.

– Не лежит, – убежденно заверил Аркаша Печорский. – Я наводил кое-какие справки, его видели. Но ему негде спрятаться, круг лиц, с которыми он встречается, крайне ограничен, да и то по этим адресам уже рыщут. – Он вытащил из кармана небольшой желтый конверт и положил его перед Костылем. – Пройдешься по этим адресам. Барин может быть по одному из них, – сказано было очень значительно, и Костыль обязан был проявить немедленный интерес. Что он и сделал.

Вытряхнув содержимое на полированную коричневую поверхность стола, Паша Фомичев обнаружил среди адресов и две фотографии.

– А это откуда?

– Его женщины. Это тебе на всякий случай, чтобы ориентироваться было легче.

– Понятно. Я буду работать не один.

– С Резаным? – равнодушно поинтересовался Аркаша Печорский.

– С ним, – стараясь не показать удивления, ответил Костыль.

Все-таки Печорский был странной личностью: он много чего знал и много чего недоговаривал. Для Фомичева до сих пор не было понятным, каким это образом патрону удалось разыскать его в Москве. Конечно, у него был паспорт, выданный Аркашей Печорским, но этого недостаточно, чтобы выловить его среди многих миллионов жителей. И он испытал по-настоящему шок, когда в одном из казино к нему подсел молодой человек, судя по наколкам, из бывших и ненавязчиво передал привет от Аркаши.

Конечно, здесь не последнюю роль сыграли привычки Костыля. Аркаша Печорский знал о нем практически все. Наверняка у него хранилось целое досье на свою «торпеду», и, конечно же, он не сомневался, что Костыль, пренебрегая опасностью, ломанется в злачные места срывать куш. Но все-таки!.. Аркаша привязал к себе свою «торпеду» не только игрой в «три звездочки», а хорошими деньгами и возможностью жить на широкую ногу, не опасаясь того, что завтра в кармане будет бренчать только позорная мелочь.

– После того, как поговоришь с Барином, Резаного нужно убрать, – неожиданно подытожил Печорский.

Костыль по-своему успел привязаться к Артуру. Как оказалось, на всем белом свете у него не было ни одной родственной души, а Резаный следовал за ним покорной собачонкой и без конца преданно заглядывал в глаза.

– Он нам не помешает, – воспротивился Фомичев, – парень надежен. Ведь не случайно же я его из тюрьмы дернул. Если что не так, я его самолично задушу.

В соседней комнате что-то негромко упало. Определенно, там кто-то был, и присутствие третьего человека мешало Костылю говорить более откровенно.

– Ну, смотри, – откинулся на спинку стула Аркаша Печорский.

Сказано было равнодушно, с некоторой ленцой, которая постоянно присутствовала в его речи. Но от всего его облика сквозило такой угрозой, какая может принадлежать только кобре, распустившей капюшон. Паше Фомичеву доводилось слышать, что прежде, чем напасть, кобра совершает предупреждающие удары. И когда уже нет возможности избежать столкновения, то вонзает ядовитый зуб в тело противника. Похоже, что произошедший разговор стал для Костыля небольшим предостережением, в следующий раз опасное пресмыкающееся может открыть пасть.

– Когда приступать? – подчеркнуто по-деловому поинтересовался Фомичев.

– Немедленно. Или у тебя есть какие-то иные соображения на этот счет? – скривил губы Аркаша.

– Нет, но…

– Забудь об этом! – очень жестко приказал Аркаша. – Та девочка, которую ты подцепил в кабаке, обыкновенная путана. Я знаю, что ты обещал ей пару денечков провести в Стамбуле, но у нас их просто нет. А потом мы ее пробили, кое-что выяснилось. Кроме того, что она сбивает нехилые бабки с богатых клиентов, она еще получает копейку из ментовки. Сучка! Знаешь ли, в порыве страсти многие клиенты способны откровенничать, вот она и пользуется этим. Сдала пятерых! Так что общаться с ней тебе больше не придется. Не удивляйся, если больше никогда не встретишь ее.

Паша Фомичев не причислял себя к паникерам. При желании мог и сам напустить такой жути, что самому становилось страшновато. Но, слушая сейчас негромкий голос Аркаши Печорского, к собственному неудовольствию, испытал почти животный ужас. Перед ним сидел настоящий монстр в человеческом обличии, он был красив и даже где-то щеголеват, но если и половина того, что о нем говорят, правда, то он наверняка войдет в первую сотню злодеев. Скорее всего пышногрудая блондинка, с которой Паша премило провел времечко пару дней назад, лежит где-нибудь на двухметровой глубине, а импровизированная могилка старательно выровнена и засыпана сверху мусором. Жаль! У этой девочки была классная попка. И вообще, у нее было за что подержаться.

Трудность состояла в том, чтобы не выдать так нежданно проявившийся страх. Глаза у Аркаши Печорского были цепкими, жестковатыми и мгновенно все подмечали. Мужество можно было продемонстрировать, только улыбаясь. И Фомичев, старательно поднапрягшись, вымучил из себя нечто похожее на улыбку.

– Я ее уже забыл.

В смежной комнате отчетливо послышался сдержанный кашель. Костыль невольно повернулся. Но Аркаша Печорский продолжал, словно ничего не замечая:

– Надеюсь, что ситуация прояснится через неделю. И еще вот что… Не думай исчезать, я тебя везде найду.

Костыль искренне обиделся:

– О чем базар, Аркаша? Или ты меня не знаешь?

– Знаю, – согласился патрон, – но предупредить все-таки не мешает.

Когда входная дверь захлопнулась за спиной, Костыль почувствовал большое облегчение. Было бы значительно хуже, если бы он покинул небольшую московскую квартиру, затерявшуюся в новостройках, в разобранном виде, скажем, в двух потертых чемоданах. Как ни говори, одна голова хорошо, но с телом все же она смотрится попривлекательнее.

Со времени побега это было четвертое общение с Аркашей Печорским, и после каждой такой встречи у него оставалось очень неприятное ощущение. Разговор напоминал продолжение карточной игры с обязательным присутствием адреналина в крови, без которого Паша Фомичев уже не представлял себе собственное существование. Скорее всего Зуб разгадал его и подыгрывал ему в этой партии, по-серьезному нагоняя жути огромными ставками.

Сложно было предположить, кому принадлежали квартиры, где они встречались, но вел себя Печорский в них очень даже по-хозяйски. Не исключено, что Зуб имел обширную сеть информаторов и многочисленную пехоту, которая располагалась именно в таких квартирах. Но, помнится, прежде им никто не мешал и не скребся под дверью серой мышью, а в этот раз он отчетливо слышал чужое присутствие. А что, если всесильный Зуб всего лишь марионетка в чьих-то более могущественных руках? А некто сильный, приоткрыв дверь, с холодным любопытством взирает на чужого раба.

От этого предположения Костыля бросило в жар. Он уже успел отойти от дома на изрядное расстояние, но, подумав, решил вернуться, – почему бы не посмотреть, с кем там гужуется Аркаша Печорский. Ага, окна выходят в другую сторону, к дому можно подходить безбоязненно. А вот в подъезде надо быть поосторожнее, чтобы не столкнуться нос к носу с неизвестным гостем. Стараясь не шуметь, Костыль поднялся на этаж выше и, набравшись терпения, стал ждать. Минут через двадцать в двери квартиры щелкнул замок, и на лестнице послышался глуховатый кашель. Раздалось негромкое и сдержанное напутствие Аркаши, и неизвестный стал уверенно спускаться по лестнице. Дверь долго не закрывалась, видно, Аркаша Печорский хотел убедиться, все ли в порядке, и, когда оснований для беспокойства уже не оставалось, звонко щелкнул замком.

Костыль внутренне похвалил себя за благоразумие – хватило ума не пуститься вслед за гостем, и из окна подъезда стал наблюдать за двором.

Так оно и есть – гость Аркаши Печорского был не один: как только он вышел из подъезда, к нему подкатил изумрудный «Ланд-Крузер». Из салона расторопно выскочил гибкий парень и, открыв заднюю дверь, стал ожидать приближения хозяина.

Тот, чуть замешкавшись, вновь кашлянул в кулак, и Паша Фомичев получил возможность рассмотреть его повнимательнее. На вид мужчине было под семьдесят. На висках серебрилась густая седина. С породой все в порядке: голову держит высоко, а спину не гнет. Такая колоритная фактура могла бы запросто украсить представительский лимузин, с такими данными не стыдно сидеть где-нибудь в президиуме или стоять на правительственной трибуне и величаво помахивать проходящей толпе ручкой. А он оказался в районе, далеком от обычного посещения чиновников, в замшелой квартире, где хозяином был матерый уркаган, цедивший крутую феню через крепко стиснутые зубы.