Текст книги "Фартовый чекист"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Дам я вам пятьдесят червонцев, – грубо сказал Сидорчук. – И довольно с вас. Вы мне сначала этот самый результат покажите, а потом на шампанское нажимайте. Теперь говорите, как и где встречаться будем!

– Давайте каждый вечер в десять на монастырском кладбище, – деловито предложил Ганичкин. – Мы как к городу подъезжали, я на него внимание обратил, на монастырь то есть. Потом на плане посмотрел. Очень уютное место. Монастырь частично разрушен, развалины, кресты… Народ туда вряд ли по ночам ходит. А нам удобно будет. Конечно, каждый вечер, может, не получится – мало ли какие возникнут обстоятельства! – но как некий ориентир, по-моему, удачно. Как вам кажется? Туда идти – полчаса от силы. По такой погодке пройтись – это же одно удовольствие!

– Мне все равно. На кладбище так на кладбище, – сказал Сидорчук. – Вы только про дело не забывайте, а то я враз вам напомню.

– Как можно, Егор Тимофеевич! – округлил глаза Ганичкин. – Именно о деле я и пекусь!

– Как хотите, а не верю я вам! – в сердцах сказал Сидорчук и отвернулся. – Делайте, что хотите, раз товарищ Зайцев вам доверяет, но помните, что спуску вам не будет, если напортачите!

– Ваши слова, Егор Тимофеевич, золотом отпечатались в моем сердце! – серьезно ответил Ганичкин.

Через минуту он с тяжелым саквояжем в руках уже шагал тихим переулком, все более удалялся от здания ГПУ, радовался разгорающемуся дню и сирени, цветущей у каждого дома. Мастер сыска вовсе не собирался, как обещал Сидорчуку, селиться в городской гостинице. Делал он это из нескольких соображений. Во-первых, собирался сэкономить, во-вторых, хотел уйти из-под мрачной опеки своего пролетарского командира. В-третьих, адрес, который дал Ганичкину расторопный официант Павел Петрович, выглядел весьма перспективным в плане сближения с преступным миром. При этом Алексей Петрович даже не предполагал, насколько быстро это произойдет.

Улицу Девятьсот пятого года он нашел без труда. Здесь было тихо, зелено и слегка мрачновато. Возможно, оттого, что дальним своим концом улица упиралась в глубокий овраг. Ганичкин остро чувствовал некую недоброжелательность этого места, даже, можно сказать, таинственность. Он предвидел, что оно способно преподнести ему незаурядный сюрприз. Но, в конце концов, экс-ротмистр сам выбрал этот вариант и даже получил под него аванс, не слишком щедрый, но вполне ощутимый. Оставалось прокутить его, чтобы не обманывать ожиданий Сидорчука.

Так, слегка посмеиваясь над своим положением, Ганичкин отыскал дом номер шестнадцать и постучал в окошко. В ответ из дома донесся неразборчивый скрипучий старушечий голос, бормотавший неведомо что. Появление хозяйки растянулось на добрых пять минут, в течение которых Ганичкин вполне успел ознакомиться с расположением дворовых построек.

Кроме самого дома, довольно обширного и содержавшегося в полном порядке, здесь были дровяной сарай, курятник и отхожее место, деликатно прикрытое листвой старых рябин. Дальше шел, как обычно, сад, полный фруктовых деревьев. Цветение уже заканчивалось, и земля была вся усыпана белоснежными лепестками. Зато у фасада под самыми окнами буйно и торжествующе пенилась сирень, носящая в народе название персидской. Через сад вилась тропинка, заканчивающаяся у неприметной калитки в заборе.

«Очень удобно для тайных свиданий, – подумал Ганичкин. – Хотя, учитывая возраст владелицы, я бы уже покрепче заколотил эту дверцу досками. Так, на всякий случай».

Тут появилась и владелица. Это была совсем маленькая согбенная старушка в простеньком, но аккуратном платьице, медленная, неуверенная в движениях, но обладавшая весьма живым и приметливым взглядом. Странно только было, как она при таком немощном теле умудрялась содержать в порядке свое немалое хозяйство.

– Клавдия Феофановна, я не ошибся? – спросил Ганичкин, лучезарно улыбаясь.

– Да как бы ты, батюшка, ошибся? – скрипуче ответила старуха, пытливо разглядывая гостя. – Я ведь тут с самого детства проживаю, и родители мои, земля им пухом, здесь обитали, и деды с бабками, слава богу. Я и есть Клавдия Феофановна Самохина! А ты кто же будешь, батюшка?

– А зовите меня Алексеем Петровичем, – добродушно сказал Ганичкин. – Я из самой столицы приехал по своим торговым делам. По ювелирной части я, Клавдия Феофановна. Свой интерес у меня в вашем замечательном городке. Вот один хороший человек к вам посоветовал обратиться, мол, комнатку вы сдаете. Правда – нет?

– А почему не сдать, если человек порядочный? – раздумчиво сказала старуха. – Брандахлыста какого-нибудь не пущу, а человек положительный мне не помешает. Ты, батюшка, как, и столоваться у меня будешь?

– Да не буду, пожалуй, – поспешно сказал Ганичкин, который в уме тоскливо пересчитывал свою наличность. – Зачем вам создавать лишние хлопоты? Мне бы только было где голову приклонить.

– Это приклонишь, – пообещала Клавдия Феофановна. – У меня тишина, покой, подушки пуховые. Между прочим, твоя комната, батюшка, в пристройке, с отдельным входом, как кум королю будешь.

– Отдельный вход – это хорошо, – похвалил Ганичкин. – Мне часто уходить надо будет. Чтобы вас не беспокоить, оно очень удобно – отдельный вход.

– Да уж, беспокойства я не люблю, – сказала хозяйка. – Мое дело стариковское. Да и я тебе, батюшка, докучать не буду. Чего там у тебя, какие дела – я и знать не хочу. Но только торговаться я тоже не стану, а положу тебе всего за пансион полтора рублика в день. Человек ты состоятельный, сразу видно.

В душе Ганичкин помянул старушку недобрым словом, потому что рассчитывал на меньшую сумму, но делать было нечего. Он с приятной улыбкой согласился на полтора рубля.

«Придется побыстрее крутиться, – подумал при этом мастер сыска. – Тоже какой-никакой, а стимул. Два-три завтрака в ресторане, недельный пансион – и хоть по миру иди. Ладно».

– Показывайте, мадам, мою обитель! – сказал он.

Клавдия Феофановна отвела его двором в пристройку, которая располагалась под самым пологом цветущего сада. Комнатка оказалась совсем крошечной, с одним окном, из которого виднелись только какие-то кусты. Зато кровать и правда была отменная, с периной и горой уютных подушек, к которым хотелось немедленно приклонить голову. Однако расслабиться не получилось, потому что хозяйка тут же попросила авансом три рубля. Ганичкин рассчитался с ней и с большим облегчением выставил настырную старуху за дверь.

Оставшись в одиночестве, он открыл саквояж, намереваясь произвести небольшую ревизию своего имущества и приготовиться к выходу в свет, но тут в окне неожиданно качнулась ветка. Чья-то рука раздвинула листву, трижды отрывисто стукнула в стекло и тотчас пропала. Зато кто-то топнул каблуком на крыльце.

Ганичкин негромко хмыкнул, задвинул саквояж под кровать, подошел к двери и повернул в замке ключ. Створка со скрипом отошла, и Ганичкин обнаружил на пороге невысокого человека в щегольской шляпе и светло-сером костюме в полосочку. На вид ему было около сорока лет, он имел русые волосы, бледные усики и чрезвычайно живые серые глаза.

Пожалуй, его внешность могла бы вызвать симпатию, но все впечатление портило лицо, посеченное шрамами. Они выглядели страшновато, придавали физиономии визитера излишнюю неподвижность, напоминали маску, скрывающую его истинную внешность.

Ганичкин сочувственно вздохнул, кивнул незнакомцу и спросил:

– Это шрапнелью так? Или бомба в руках взорвалась? Впрочем, в любом случае вас можно поздравить. Вы живы. А красота… Что ж, мертвец, на мой вкус, выглядит еще хуже. Чем могу служить?

Незнакомец ухмыльнулся, будто услышал необыкновенную шутку, и сказал негромко:

– Позвольте представиться. Я самый грозный бандит в городе. Зуб моя кличка. Разрешите войти?

– Прошу! – сказал Ганичкин, делая широкий жест. – Тут, как говорится, сам факт лучше всяких рекомендаций. Простите, ничего не могу предложить выпить. Я только что заселился в эту обитель.

– Да, я знаю, – сказал Зуб, проходя в комнату и снимая шляпу. – Видите ли, эта благословенная старушка работает на меня и ставит в известность обо всех интересных происшествиях. Едва я узнал, что вы здесь, так сразу и поспешил засвидетельствовать свое почтение. – Он огляделся по сторонам, кивнул, присел на кровать, взглянул на Ганичкина веселыми глазами и объявил, вертя в руках шляпу: – А ведь я вас, Алексей Петрович, узнал! Вы – Ганичкин. В жандармском корпусе служили до революции, верно? Кажется, в чине ротмистра. Золотые погоны… Сколько воды утекло! А крови-то!.. Мы с вами, гляди, как ни в чем не бывало! Ну разве что морду мне слегка попортили. Это граната, Алексей Петрович, лимонка. Что ж вы молчите? Не ожидали?

Глава 10

Ганичкин и в самом деле был растерян, что с ним случалось крайне редко. Он смотрел в веселые глаза Зуба и лихорадочно соображал, откуда может знать этого человека. Они непременно когда-то встречались. Изуродованное лицо ни о чем не напоминало мастеру сыска, но вот голос явно был ему знаком.

Впрочем, замешательство продолжалось недолго. Ганичкин давно привык к любым неожиданностям и поворотам судьбы. Алексей Петрович еще не успел придумать, как ему реагировать на незваного гостя, оказавшегося, видимо, очень старым знакомцем. Он, как и всегда, предпочел положиться на русский авось, который на протяжении последних десяти лет только и вывозил его из самых щекотливых ситуаций.

Ганичкин понимал, что отпираться бессмысленно. У Зуба не было и тени сомнений в своей правоте, когда он называл бывшего сыщика по имени. Значит, нужно было признаваться, но делать это с максимальной выгодой для себя. Ах, если бы он мог вспомнить, что за человек перед ним. Много ли зла он причинил ему в лучшие свои годы?! Предполагать можно было самое худшее, но Ганичкин нисколько не стушевался.

– В самом деле, не ожидал-с! – изумленно поднимая брови, воскликнул он. – Хотя, если подумать, ничего удивительного в нашей встрече быть не может. Сами понимаете, род моей тогдашней деятельности предполагал весьма широкие контакты во всех сословиях российского общества. Откровенно говоря, вас не припоминаю, но не сомневаюсь, что общение со мной не было для вас приятным времяпрепровождением. Извиняться не буду. Все мы поставлены в рамки роли, разыгрываемой нами. Я был жандармом и поступал так, как считал должным.

– А-а, бросьте, Алексей Петрович! – махнул рукой Зуб. – О том ли речь? Все это было в прошлой жизни. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» Вам нравится поэт Есенин, Алексей Петрович?

– Право, не знаю, – ответил Ганичкин. – Как-то не до поэзии стало.

– Нет, Сережа Есенин – это нечто! – мечтательно вздохнул Зуб. – В его стихах такая… Эх! Ладно, о лирике в следующий раз поговорим. Вы все пытаетесь вспомнить, сильно ли навредили мне в прошлой жизни, верно? Не напрягайтесь! Смешно мстить за науку, а вы ведь были для меня как учитель. Мои университеты, так сказать. Жестко стелили, конечно, но кто сказал, что в учении должно быть легко? Вы меня в Вологодскую губернию высылали, Алексей Петрович. Да нет, я не в обиде. Товарищи мои не уцелели. Кто в Петропавловской крепости сгинул или на каторге, кого просто пристрелили, а я, вот он. Ну, не вспомнили? Нет, конечно, забыли напрочь! Я ведь у левых эсеров в те времена мелкой сошкой был, молодой, горячий, но бестолковый. Серьезных дел мне не поручали. Они уж потом начались. Древницкий моя фамилия. Антон Кириллович. Только я от этого имени отрекся, запомните. Зовите, как все здесь, Зубом. Коротко и ясно.

– Древницкий, да. Что-то припоминаю, – процедил Ганичкин. – Рад, что вы на меня не в претензии. Но тогда поясните, чем обязан вашему визиту? Я, знаете ли, ночь в застенке провел. Как говорится, пускайте хлеб по водам. Вот-с, желал передохнуть немного.

– А я к вам по делу, – пояснил Зуб. – Узнал от друзей, что к нам коммерческий человек пожаловал, ювелир. Эта тема для меня больная, так что поспешил скорее к вам. Вот только понимаю, что ошибся я, скорее всего. Ну какой из вас ювелир, Алексей Петрович! Что-то другое у вас на уме!

– Ну отчего же? – спокойно возразил Ганичкин. – Ювелир я вполне ничего себе. Боюсь только, что интерес к драгоценным камням у нас с вами прямо противоположный. Вы ведь привыкли брать их даром?

– Не совсем так, Алексей Петрович! – посмеиваясь, сказал Зуб. – Смею полагать, что кровь человеческая, нервы, да сама жизнь, в конце концов, чего-нибудь да стоят. Даже такое бессмысленное существование, как мое. Но вы не беспокойтесь, я не собираюсь вас грабить. Подозреваю к тому же, что взять будет нечего. Не производите вы впечатление состоятельного человека. Уж я-то в этом разбираюсь!

– Вы так думаете? Ну что же, я очень рад, – сдержанно заметил Ганичкин. – Мне это на руку. Но чего же все-таки вы от меня хотите?

– Поговорить надо бы, – делаясь серьезным, сказал Зуб. – Не пойму я что-то, кто тут за кем следит – вы за ГПУ или оно за вами?

– Получается, что ГПУ, – пожал плечами Ганичкин. – Раз они меня взяли.

– Взяли, а потом отпустили, – задумчиво сказал Зуб. – Что за притча? У вас документы подлинные? Вы до сих пор Ганичкин?

– Да, а что? Человек незаметнее всего, когда не прячется.

– Ну, не скажите, – покачал головой Зуб. – Мой жизненный опыт говорит об обратном. Так что же вы тут делаете, Алексей Петрович?

– Коммерческий интерес. Полагаю, в провинции многие хранят ценности, которые разными способами сумели приберечь в лихие годы. Но меня волнует не это, а цена. Чем она меньше, тем интереснее.

– Неправда ваша, Алексей Петрович! – убежденно сказал Зуб. – Вот как на духу, врете ведь, да? Давайте я вам расскажу, как обстоит дело. Значит, приезжаете вы в этот благословенный городок насчет бриллиантов. Да уж, только будучи сильно подшофе, можно вообразить себе такие камушки в этой дыре. Как говорится, навозну кучу разрывая… Ну да ладно. Приезжаете вы, значит. Тут же появляется группа товарищей из столицы, ночует в ГПУ у Черницкого. Вас из ресторана тоже в ГПУ забирают. Все к одному. Вот вы опять здесь, и документы у вас подлинные, как вы говорите. Так что же все это значит, Алексей Петрович?

– А это уж вы сами думайте, – вежливо ответил Ганичкин. – Мне оно ни к чему. Я не отказался бы сейчас получить адресок-другой, где можно было бы удовлетворить мой коммерческий интерес. Но у вас я, разумеется, спрашивать не стану. Как-никак конкуренты.

– Вот тут вы совсем не правы, Алексей Петрович! – Зуб шутливо погрозил Ганичкину пальцем. – Мне отчего-то представляется, что мы с вами как раз союзники.

– Это каким же образом?

– Ну, я тут пораскинул мозгами и кое-что понял. Вы ведь не наобум сюда прикатили, Алексей Петрович! Про камешки драгоценные точно знаете. Только не вы один такой умный. Так уж получилось, что тут еще кое-кто в курсе этой истории. Точных сведений на сей счет у меня не имеется, но подозреваю, такие люди есть. Я ведь тоже узнал про них совершенно случайно. А тайна-то была государственной важности!

– Не понимаю, о чем вы, – осторожно сказал Ганичкин.

– Так уж и не понимаете! – Зуб опять рассмеялся. – Мы теперь с вами поменялись ролями. Я вас ловлю, а вы уворачиваетесь. Забавно, правда? Только напрасно это, Алексей Петрович! Ну, посудите сами! Вы по-прежнему выступаете под своим именем, а ГПУ вас выпускает. Про бриллианты речь ведете. А ведь и те, в кожанках, они тоже за бриллиантами приехали! Я почему так думаю? Они сразу в ту самую хату двинулись, где камушки должны были находиться. Мне уже доложили, Алексей Петрович. Я ведь тот дом хорошо знаю. Только нет там ничего. А вот где – это вопрос! Я вам предлагаю вместе искать ответ на него. Это ничего, что вы возле ГПУ прижились. Это даже нам на руку. Только действовать надо аккуратно, и все получится. Вы продолжайте делать вид, что сочувствующий, а на самом деле помогать будете мне. Мы с вами люди думающие, отважные, битые жизнью. Неужели не осилим, не сможем решить эту задачу? Ах, Алексей Петрович! Разве вы никогда не думали бежать отсюда? Пересечь границу, вернуться в цивилизованный мир? Да, вы скажете, что я сам подготавливал революцию, вызывал этот хаос. Было, не спорю! Но я уже давно покаялся за прошлые ошибки. Знаете, что я понял? В этом безумном мире человек должен быть законченным, утонченным, сибаритствующим эгоистом. Особенно после всего, что случилось здесь с нами. Нужно бежать отсюда! Но уходить с пустыми карманами – глупость. Я давно ищу эти бриллианты, Алексей Петрович, но найти не могу. Никак не выходит! Куда этот дьявол их спрятал? Может быть, у вас есть какие-то сведения? Ну, скажите?

Зуб пристально уставился на Ганичкина, словно ожидал, что тот прямо сейчас скажет ему волшебное заклинание, открывающее путь ко всем спрятанным сокровищам. Однако Алексей Петрович ничего не мог сообщить визитеру, потому что сам ни черта не знал. Он только понял, что бывший эсер, а ныне бандит действительно раскусил его. Притворяться дураком теперь не имело смысла. Нужно было вести какую-то другую игру. Интуиция подсказывала ему, что придется согласиться на предложение Зуба.

– Хорошо, сдаюсь! – произнес он, разводя руками. – Вы меня поймали. Я и в самом деле приехал сюда с серьезными людьми искать бриллианты. Но, как видите, мы сами ничего не знаем. Иначе уже давно убрались бы отсюда. Что касается вашего желания бежать из страны, оно мне, пожалуй, близко. Но вы правильно сказали, с пустыми карманами в Париже делать нечего. Однако как же быть? У меня нет никакого желания состязаться с ГПУ. Малейшее подозрение, и мне припомнят все!

– Мы будем осторожны, – сказал Зуб. – Станем помогать друг другу, прикрывать спину, понимаете?

– А почему вы так уверены в том, что бриллианты спрятаны здесь? – спросил Ганичкин. – Человек, который за них отвечал, пропал. Свидетелей не осталось. Что тут произошло, никто не знает.

– Я знаю, – спокойно сказал Зуб.

Ганичкин запнулся, пытаясь понять, шутит этот фрукт или нет. Но тот, кажется, был совсем серьезен.

– Я знаю, – повторил он. – Я был здесь, когда все произошло. Расскажу вам, но только в том случае, если вы на моей стороне. Собственно, у вас небольшой выбор, Алексей Петрович. Вы со мной или… Я ведь отправить вас в Вологодскую губернию не могу. Только в штаб Духонина, как говаривали на фронте. Увы, таковы правила, Алексей Петрович! Время сейчас безжалостное, сами знаете, а Париж… Он всегда прекрасен. Ну так что вы решили?

– Не знаю почему, но я выбираю Париж, – ответил Ганичкин.

– Я почему-то не сомневался в вашем благоразумии! – воскликнул Зуб. – В таком случае давайте сразу же перейдем к делу. Что вы можете мне рассказать, чего я не знаю? Разумеется, информацией мы с вами обменяемся, но вы первый!..

Ганичкин окончательно решил включиться в игру. Он обстоятельно рассказал Зубу про исчезновение Балцетиса и его хозяйки.

– Я не сомневаюсь, что ночью в нас стрелял именно он, – закончил экс-ротмистр свою историю. – У него были на это причины. Откуда-то он знает про цели нашего приезда, а стало быть, и про бриллианты. Но теперь его и след простыл, а здешние пинкертоны не торопятся искать. Может быть, вы будете удачливее? В ваших кругах сведения о таких делах распространяются быстро. Ведь у вас есть свои глаза и уши во всех районах города, не так ли?

– Разумеется, – кивнул Зуб. – То, что вы рассказали, действительно интересно. Выходит, кто-то из местного ГПУ тоже знал про бриллианты и все эти годы помалкивал? Очень, очень любопытно! Ну что же, мы попробуем узнать, какова его судьба. Настолько ли она печальна, как это представляется на первый взгляд? Положитесь на меня. Если он труп, мы скоро его найдем, если жив и затаился в какой-нибудь норе, мы туда влезем. Нужно только время. Городок невелик, хотя надо признать, тайн тут чересчур много для такого захолустья.

– Тайны… – задумчиво повторил Ганичкин и с любопытством уставился на Зуба. – А вы и на фронте, выходит, побывали? На чьей же, позвольте спросить, стороне?

– В сущности, я всегда шел своей, одинокой тропой, – засмеялся Зуб. – Хотя время от времени приходилось вставать под чьи-то знамена. В наши дни это обычное дело, если хочешь остаться в мире живых. Но я мечтаю о том дне, когда красивый поезд доставит меня куда-нибудь под своды берлинского вокзала. Я сойду на перрон в шелковой белой рубахе, с сигарой в зубах. Сверкающий автомобиль помчит меня в лучшую гостиницу. Я буду легко сорить деньгами… Ах, Алексей Петрович, все последние годы только эта мечта давала мне силы жить! Не будь ее, я давно свел бы счеты со своей бессмысленной жизнью. Эта страна больна безумием.

– Мне кажется, вы были одним из тех, кто помогал ей заболеть, – сказал Ганичкин.

– Вы правы, – вздохнул Зуб. – Но что поделать? Ошибки молодости бурной…

– Все-таки на чьей стороне вы сражались?

– Я обязательно вам расскажу, – пообещал Зуб. – Но не сейчас. Пожалуй, теперь нужно заняться вашим пропавшим чекистом. Я должен дать задание своим верным помощникам. Убежден, что к завтрашнему утру мы уже будем знать, где он затаился. Прощайте! – Он очень быстро поднялся и взялся за ручку двери.

– А где мы встретимся? – встрепенулся Ганичкин.

– Не волнуйтесь, я сам вас найду, – ухмыльнулся Зуб и в ту же секунду исчез за дверью.

Алексей Петрович подождал немного и вышел из дома. Вокруг царила тишина, стояли цветущие вишни. Нигде не шелохнулась ни одна ветка. Ганичкин на всякий случай больно ущипнул себя за ухо.

– Нет, этот человек определенно мне не приснился, – пробормотал он себе под нос. – Однако какой сюрприз! Вологодская губерния!

Глава 11

На подъезде к монастырю Егоров затормозил так резко, что автомобиль слегка развернуло и подбросило на кочке. Захрустел гравий, что-то стукнуло в днище, и все стихло. Чуднов на заднем сиденье хихикнул.

– За малым в колдобину не влетели, – несколько смущенно пробормотал Егоров. – Не приметил сразу. Все хорошая дорога была, а тут на тебе!..

Он вылез из машины, неодобрительно покачал головой, глядя на разбитую дорогу под колесами, потом согнулся в три погибели и принялся ревизовать свой запыленный, воняющий бензином агрегат. Сидорчук тоже выбрался на волю и медленно пошел по направлению к монастырю. Наверное, ехать дальше и в самом деле не стоило. Последние тридцать метров дороги представляли собой ужасное зрелище. Судя по всему, здесь когда-то шел жаркий бой, и дорожное покрытие в нескольких местах было разворочено взрывами. Сквозь гравий пробивалась жесткая трава и молодой кустарник. Белая стена монастыря была вся исклевана пулями, ворота снесены. Место казалось совершенно безлюдным.

Сидорчук обернулся. Городок, залитый солнцем, утопавший в зелени и цветах, выглядел мирным и сонным. Но это умиротворяющее зрелище ничуть не радовало Егора Тимофеевича. Дела шли все хуже и хуже. Он впадал во все большую мрачность и постепенно терял свою обычную решительность. Последней каплей стал обыск в доме, где жил теперь обыватель Баранов. Именно там Сидорчук некогда оставил на попечение старого товарища ящик с бриллиантами.

Обыск ничего не дал. Москвичи вместе с людьми Черницкого обшарили жилище сверху донизу, но не нашли ничего, кроме потрепанного офицерского мундира с погонами подпоручика. Он, завернутый в парусину, лежал в тайнике под полом. Нынешнему хозяину дома было неведомо, как данная вещица туда попала. Для него самого это оказалось крайне неприятным сюрпризом. К счастью, ни Черницкий, ни Сидорчук не стали требовать объяснений. Им и без того было ясно, что никакого отношения к малахольному Баранову находка не имеет. Но больше в доме ничего подозрительного не было – ни бриллиантов, ни оружия, ни документов.

Сидорчуку не хотелось больше видеть никого из местных жителей. Он решил отправиться в какое-нибудь уединенное место, чтобы хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию. Заброшенный монастырь подходил для этого лучше всего. Обитатели городка старались туда не заглядывать. Слишком много тяжелых воспоминаний было связано у них с монастырем.

Говорили, что в самом начале Гражданской войны здесь были расстреляны монахи, не успевшие сбежать. Потом некоторое время в развалинах прятались дезертиры, резавшие по ночам запоздалых прохожих. Именно здесь разыгралось сражение небольшого гарнизона Веснянска с превосходящими силами белых. Красноармейцы, взятые в плен, были расстреляны и похоронены в общей могиле на территории монастыря. Жутковатое место.

Но Сидорчук не боялся мертвых. Религиозные штучки на него не действовали. Ему надо было убедиться, что в монастыре нет живых людей. Нежелательные свидетели куда опаснее мертвецов! Да и осмотреться заранее не мешало, чтобы не плутать ночью среди камней и крестов. При этом он, само собой, вспомнил про Ганичкина и покрыл его в уме последними словами.

При ближайшем рассмотрении монастырь выглядел куда внушительнее, чем представлялось издали. Когда-то здесь царила чинная, размеренная жизнь, подчиненная своим законам, непонятным Сидорчуку. Это был как бы город в городе. Жилища, хозяйственные постройки, часовни, церковь, погост. Многочисленная братия в черных одеяниях возносила молитвы, занималась хозяйством.

Теперь эта территория пребывала в страшном запустении, была изрыта ямами, завалена мусором и заросла бурьяном. В главном здании сорваны двери, выбиты окна, стены покрылись копотью, крыша зияла прорехами. Покосившийся церковный купол уже давно лишился креста. Они были повалены и на маленьком монастырском кладбище. Здесь тоже остались следы боя. Среди камней можно было без труда отыскать винтовочные гильзы, позеленевшие от времени. Вокруг могил в изобилии цвели одуванчики, весело сверкая на солнце живым золотом.

Сидорчук в одиночку обошел развалины и нигде не обнаружил присутствия человека. Тем не менее он и этим остался недоволен. Ему казалось, что Ганичкин мудрит. Вся эта конспирация, ночные встречи на кладбище, переодевания – просто глупая игра, целью которой было набить себе цену. Он поступил бы иначе. Арестовал бы всех подозрительных, кто мог знать хотя бы что-то, посадил под арест, на хлеб и воду, и допрашивал до тех пор, пока кто-нибудь не заговорил бы. Но начальство в Москве считало иначе. Егор Тимофеевич уважал руководство, но сейчас был уверен в том, что и оно заблуждается. Ничего этот жандарм не найдет. Правда, и он сам ни черта пока не разыскал, кроме старого офицерского мундира. Чей он, кстати?

Сидорчук задумался. Постнов исключается. Женщина, с которой он жил? Егор напряг память и припомнил, что как будто бы был какой-то разговор про брата-офицера. Еще карточка фотографическая в комнате стояла. Если брат вернулся…

Да, вот этим и нужно заняться. Допросить с пристрастием всех без исключения. Если тут появлялся офицер, соседи обязательно должны были заметить его. Офицер – это враг! Он вполне мог убить Постнова, захватить бриллианты и сбежать вместе с сестричкой. Да, она тоже в этом замешана. Нанесла предательский удар в спину.

Сидорчук даже чуть повеселел, придумав такую версию. В ней все сходилось, не оставалось места для загадок. Но радость была недолгой. Егор Тимофеевич сообразил, что если неизвестный офицер сбежал с бриллиантами, то настичь его по прошествии стольких лет вряд ли удастся. Выходило, что Постнова, старого товарища, самоотверженного революционера, уже нет на свете.

Чепуха какая-то получается!.. Не мог Постнов вот так просто подставиться под удар. Не в его это характере. Хотя почему не мог? Связался же он с этой особой!.. Что и говорить, баба, конечно, не простая. Даже совсем не баба, а, как говорится, женщина. Столько лет прошло, и видел ее Сидорчук всего ничего, а не выходила она у него из памяти, хоть ты тресни! Что-то было, видно, в ней колдовское, ведьмовское. В каждой бабе непременно заключена частица нечистой силы. Для революции от них видимый вред. Вот победит рабочий класс по всей земле, тогда, конечно, любовь будет, дети и все прочее. А сейчас вон как все оборачивается. Кровью и глубокой скорбью. Еще предательством, хуже которого ничего не может быть на свете.

Взять хоть Балцетиса. Если, конечно, жандармская шкура не ошиблась на этот раз, и чекист в самом деле прикончил старуху-хозяйку. Трудно было поверить в такую сказку. Проще представить то, что лежало на поверхности. Убили чекиста Балцетиса враги, те же самые, что стреляли в Сидорчука, хотели сорвать его миссию. Егор Тимофеевич полагал, что за этим мог стоять Ганичкин, но тот в день убийства сидел в холодной. Нет, концы с концами никак не сходились.

Сидорчук даже застонал от досады и обиды на свое скудоумие, благо подчиненные не могли его слышать. Он привык решать проблемы штыком и пулей. Теперешняя задача явно оказалась ему не по зубам, но он должен был ее выполнить. Только кто бы сказал, как это сделать!

Егор дважды обошел вокруг монастырского здания. За его толстыми стенами некогда прятались от мирских проблем монахи, умерщвляли плоть в тесных кельях. Теперь везде было пусто.

Он сердито подумал: «Ну и что вы себе намолили, святоши? Шлепнули вас, а бог-то ничего и не заметил».

Зато в ту же минуту сам Сидорчук углядел в стороне за кустами что-то похожее на дыру, пробитую в стене ограды. Путаясь в густой траве, он пробрался к забору и обнаружил потайную железную калитку. Впрочем, сама створка, заржавленная и покоробленная, валялась по ту сторону забора, наполовину вросшая в землю. На ее месте действительно зияла дыра, арка, щетинившаяся выщербленными кирпичами, через которую можно было пройти, лишь смиренно согнувшись.

Сидорчук поколебался, но так и сделал. Оказавшись по ту сторону забора, он выпрямился во весь свой немалый рост и, недовольно жуя губами, осмотрелся.

Дикие кусты и здесь подступали к самой ограде. За ними тянулся неглубокий овражек. Дальше начиналась роща, густо поросшая в основном осиной, деревом недобрым, нескладным, от которого лес даже в ясный день становится мрачным и неуютным.

Все бы ничего, только показалось Сидорчуку, что от самой калитки к овражку тянется тропа или что-то на нее похожее. Кто-то ходил здесь, чьи-то ноги не один раз приминали травяной покров, и это показалось Сидорчуку странным.

Получалось, что не один Ганичкин облюбовал это проклятое место. Дурная слава заброшенного монастыря вполне устраивала еще кого-то. Возможно, это был бездомный бродяга, временно обретший приют за толстыми каменными стенами. Нельзя исключать, что какой-то любитель ставил здесь силки на птиц. Или же просто кто-то ходил этим путем в соседнюю деревню. Разумеется, причины могли быть самыми невинными, но Сидорчук был так устроен, что не верил в такие вещи. Особенно после всех тех передряг, что случились с ним в последние дни.

Сидорчук медленным движением вытянул из кобуры тяжелый маузер и, держа его в опущенной руке, медленно двинулся по еле приметной тропе к оврагу.