Текст книги "Жиган по кличке Лед"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

10

– Зачем ты ездил в Москву? Зачем ты ездил в Москву, Илья, не расскажешь ли?..

– По представленным товарищем Лагиным документам мы ездили на…

– На! Я видел эти документы. Так что можешь на них не ссылаться. Илья, ты очень сильно изменился со времени нашей первой встречи в стенах этой школы.

– Растем… Я даже вытянулся на сантиметр. Не верите?

– Не юродствуй! Я не об этом, и ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты близко сошелся с теми ребятами, с которыми раньше предпочитал даже не разговаривать. Этот толстый упырь Рыжов…

– Непедагогично так говорить о собственных воспитанниках.

– …упырь Рыжов раньше мечтал утопить тебя в посудине с помоями, а теперь заискивающе улыбается в твоем присутствии!

– Он разглядел меня и проникся уважением.

– Даже Ипатов, который издевается над всем миром, начиная с учителей… даже он ведет себя по-другому. Вы теперь сидите вместе! На уроках он нашептывает тебе на ухо с таким видом, будто ты монарх, а он советник!

– Опять исторические параллели, Борис Леонидович. Вы в самом деле меня демонизируете. Ну, и что Ипатов? Этакая боевая дружба у нас. Я ему несколько раз здорово подсобил в потасовке со скаутами. А Рыжову вообще почти что жизнь спас. Чего ж меня не уважать? – отозвался Илья. – Я все-таки не совсем понимаю, Борис Леонидович, что вам нужно-то? Я вас слушаю, а вы мне про Москву да про Москву. Да про Пыжа с Ипом. А мне, между прочим, еще на завтрак идти.

В руках Бориса Леонидовича невесть откуда возник невзрачный тканевый мешок. Он распустил тесьму и стал выкладывать содержимое мешка на стол: балык, две маленькие баночки черной икры, сырокопченая колбаса и небольшая фляжка, в которой при ближайшем ознакомлении оказался коньяк… Это было не все содержимое мешка, но дальше Вишневецкий выкладывать не стал, он просто коротко раздул ноздри и выговорил:

– Откуда? В нашем городе икру – только за очень большие деньги… да и… Я сам люблю покушать… не чужд кулинарии вообще, но – тут! И – спиртное. Коньяк серьезный такой, выдержанный, дорогой. Ну, знаешь! У школы еле хватает денег на картошку и каши, а тут…

– Быстро вы стали добротным советским хозяйственником, Борис Леонидович, – перебил учителя Илья. – Я так понял, это вы взяли из ящика моей парты в классе. Даже не интересуюсь, с какой целью вы это взяли. Мне интересно, как скоро вы положите это обратно.

– А если я не… не положу и пойду…

– С докладом к директору? Ну что же, в лучших традициях Советов, – безмятежно отпарировал Илья. Самообладание и взрослое спокойствие, с которым он это произнес, было поразительно для подростка, которому только что исполнилось 14 лет. Хотя выглядел он куда старше. А некоторые в 17 лет уже командовали полками в Гражданскую войну, некстати подсуропила память историческую справку Борису Леонидовичу…

Вишневецкий попытался успокоиться. Он подвинул мешок к Илье и проговорил:

– Все началось с того налета на дом купца Константинова, ведь верно? А потом продолжилось этой стычкой со скаутами. Кстати, во время твоего отсутствия в городе у них уже официально отобрали здание клуба, а скаутскую организацию объявили закрытой. Слышал?

– Да. Ничего, там ушлые ребята. Один Прутков чего стоит. Глядишь, он нами еще в комсомоле покомандует. Кстати, нас всех на днях туда примут.

Борис Леонидович оторопел:

– К-куда… примут?

– В комсомол.

– Но, насколько я знаю устав нашей школы… в заведениях такого типа нельзя открывать комсомольские ячейки.

– Устав приняли – устав изменят. Понадобится – и пионеры будут.

– Какие еще пионеры?! Вот эти малолетние поджигатели, беспризорники, воришки, стремщики, наводчики, которые поступают в школу «свеженькими», с которыми еще работать и работать? Ты шутишь, Илья?

– Я, может, и шучу. А вот товарищ Лагин – вряд ли. Работа у него такая – вообще мало располагает к шуткам. Я могу забрать назад мешок? А то у Рыжова сегодня день рожденья – пятнадцать лет, вот специально к юбилею приберег. Кхм… Даже не спрашивайте, что и откуда. Борис Леонидович… я вас знаю, потому уверен: не пойдете вы к Круглову. Хотя бы потому, что уверены: ну ничего не сможет сделать Круглов.

Вишневецкий закашлялся. Илья смотрел на него ясными чужими глазами и улыбался. Учитель истории выговорил:

– Ну, спасибо хотя бы за откровенность, что ли…

…С того самого дня Борис Леонидович старался не общаться с человеком, который еще не так давно казался ему единственным  не чужим в этом городе. Илья действительно менялся. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, под чьим именно влиянием. Еще два раза в текущем году Илья, Леонид Ипатов и Юрий Рыжов уезжали из города в сопровождении Паливцева и товарища Лагина. И Вишневецкий тоскливо предполагал, что причинами этих отлучек были уже не те – ночные, опасные, заверченные и насквозь противозаконные, если разобраться – налеты. Теперь, думается, как раз все было по закону.

11. Москва. Конец лета 1927-го

– Не падай, сцук-ко! Не падай! Погремим, бедолаги! Жека – н-но… ливай!

Огромный краснолицый человек, под гигантской тяжестью которого трещал изящный венский стул, взмахнул рукой и проговорил:

– Н-да… хорошо тут! Эх! А чего ж не погулять, раз… М-москва златоглавая?..

На более четкую мотивацию того, зачем и на какие средства выпивает в номере одной из самых дорогих столичных гостиниц, он не сподобился. Да, собственно, и зачем?.. В карманах участников попойки лежали не только билеты на обратный путь, но и неплохие деньги, и золотые портсигары, а кое у кого – даже заветные корочки. Нет, не обязательно сотрудников ОГПУ. По крайней мере – не только их.

В просторной комнате расположились несколько человек. Причем добрую треть ее, казалось, занимал именно тот, громкоголосый и огромный, что с таким завидным лиризмом рассуждал о «Москве златоглавой». На вид ему было лет тридцать, в себя он влил примерно такое же количество увесистых стопок водки, но на деле ему на днях исполнилось юных 20 лет, с чем и могли поздравить его близкие друзья, товарищи и коллеги по работе.

Юрий Рыжов – это был он – давно не был похож на интернатского Пыжа, тупого, недалекого. Откуда что взялось?.. Выявились у него и лисья хитрость, и тонкое коварство, и умный расчет, и логика, и умение подавить соперника не только грубой силой, но и словом. Если подвести итог всему сказанному, оказался Пыж далеко не так прост, что и оценили его неглупые наставники.

С ним были те, кого он знал со школьной скамьи: высокий темноволосый парень с широко поставленными светлыми глазами и язвительным ртом, ладный, широкоплечий, в плотно облегающей торс косоворотке, шнурованной на груди и придающей ему щегольской вид, – Илья Холодный; второй – невысокий, высоколобый, удивительно подвижный, в пиджачке – Леонид Ипатов, которого из Ипа давно и кощунственно переименовали в Ильича за некоторое сходство с покойным вождем мирового пролетариата. Леонид «Ильич», собственно, никогда не возражал против подобного погоняла.

Был тут и Прутков, давно перековавшийся из буржуазных скаутов во вполне лояльные к нынешнему режиму совторгслужащие (хотя имел и частную лавочку). Коммерческую деятельность в Желтогорске 25-летний делец умудрялся совмещать с комсомольской активностью, а также с вот такими поздравлениями друзей в столице нашей Родины. Имелся некто Лившиц, этот – постарше; он даже и не пытался строить из себя идейного, но зарабатывал исправно. Присутствовал и Верник, и даже Сеня-бородавочник, который из неприятной сутулой особи с прыщавой рожей неожиданно превратился в довольно приятного парня, мечту желтогорских комсомолок. Двум «И» – Илье и расторопному «Ильичу» Ипатову – он, быть может, был и не конкурент в этом вопросе, однако же девушек и вообще особей женского пола в Желтогорске, не говоря уже о Москве, было много.

– Я, мужики, тут че думаю, – заговорил Рыжов. – Я сначала думал, что шутка… А потом, как начал в конторе работать, поднял кое-какие архивы и выяснил, что мои родители ни хрена никуда не делись. Нет, папаша-то давно спился, как и положено, это – да. А вот мать… короче, выяснилось, что мать у меня – жива!

– Да ты че? – двинулся к нему Ип «Ильич».

– А то! И не только жива, а живет она у меня…

– …в Сибири на поселении?

– Ага! Держи карман шире! В Крыму! А в Крыму – потому что там была древняя греческая колония, в общем, там ихние древние греки плодились, и кое-кто на семена уцелел… Ну, если кому интересно, вот пусть у Илюхи спросит, он в этих исторических вопросах как-то больше рубит.

– Ты дело говори. Какие еще древние греки?

– Юра, тормознись, не распечатывай… Хорош… Греки какие-то…

У Рыжова побагровело лицо, он подобрался всем своим огромным телом, расслабленно растекшимся в разные стороны, и выдохнул:

– А то, что у меня мать – и есть грек!

Все расхохотались. Рыжов сжал кулаки. Илья внушительно прокашлялся и, подняв палец, важно проговорил:

– Юра хотел сказать, конечно, что не грек, а гречанка. Причем не древняя, а вполне себе современного образца, 43 лет от роду. По документам – Софья Георгиевна Мастриди. Этническая гречанка. Что характерно, удалось уже нарыть, что сына своего она назвала Георгием, а Юрий – это так, в детдоме, а потом в интернате русифицировали, чтобы не задавался. А что? Гляньте на нашего Несвятого Георгия! Глазом черен, телом велик, норов – огонь! Ну просто шлем архистратига на голову, и в бой против полчищ Ксеркса или какого-нибудь там Дария!

– Правда, что ли? – подал голос Прутков. – Грек? Ишь ты! Буржуйский элемент, значит?

– Дурак ты, – перебил его Ип, – греческие пролетарии нам такие же братья, как, скажем, германские рабочие или французские докеры.

– Нашелся мне тоже – пролетарий… – фыркнул Прутков, сам, как известно, сын судовладельца.

– В общем, – нетвердо подытожил экс-Пыж, – получаюсь я никакой не Юрий Рыжов, а Георгий Мастриди. Это если по матери. А по отцу я получаюсь такой скотиной, что лучше и не вспоминать.

– Отец-то у тебя как раз из пролетариев был… пару раз пролетел мимо кассы – и айда в забайкальские тропики! – съязвил кто-то.

– В общем, думал я тут, думал, мужики, и решил, что в Крыму много несознательных, и пора бы им уже втолковать получше, что такое С-советская власть! – заявил легитимный представитель режима, новоиспеченный товарищ Мастриди, и подпрыгнул на стуле. Вот тут-то мебель не выдержала и развалилась. Илья Холодный назидательно вымолвил:

– Ты, главное, не наразъясняйся в Желтогорске, а то тебя Лагин за пьянку с потрохами сжует. Он в последнее время вообще стал суровый.

– Станешь суровым, – отозвался Ип, – когда тебе на голову столько контролеров сажают. И Баранов в гору попер, и этого Брылина из Москвы зачем-то прислали. Если захотят, они Лагина разыграют на двоих и не подавятся.

– Да уж… – протянул Рыжов, – раньше Андреич совсем другой был… Помните, как мы впервые в Москву дернули? Ну, в двадцать третьем?

– В двадцать втором…

– Ну да. Так он тут, в столице, особенно себя не держал в узде. Только в последнее время… Не пьет, не курит, в плохом обществе не замечен, – язвительно протянул Ип.

– А ты, Леня, думаешь – хорошее общество? – поддел его Прутков. – Ничего… Больше всех от него пострадает Паливцев. Этот ваш старый цербер, кажется, всерьез решил остепениться, создать, так сказать, ячейку общества. А она – девушка серьезная, не чета тем шмарам, которые у нас были вчера.

– Да даже не чета тем, что были сегодня! – выговорил Илья. – А что, Паливцев решил жениться? Он, мастодонт эпохи позднего ледникового?.. Жениться?

– Хотя, с другой стороны, отчего ж ему и не жениться? – подхватил Ип. – Он у нас человек серьезный, по партийной линии. Первый секретарь горкома комсомола, старый козел… Недавно отвели ему под жительство особнячок в 1-м Кривом переулке, и не беда, что переулок кривой – главное, дом прямой, как линия партии.

– 1-й Кривой? В Иерихонке, что ли? – спросил Илья.

– Ну да. Там. Веселое было местечко. Мы в свое время там не одно дело провернули…

– А что ж так мало ему дали-то? – осведомился Холодный. – Всего один дом? Что ж не целый квартал под его толстую задницу? Он же ведь у нас остепенился, окончательно перековался и теперь – ну просто патриарх комсомольской молодежи! К тому же, – сбавил обороты Илья, – у него в последнее время, кажется, нелады с Лагиным. Ну а без ведома нашего куратора ни черта бы у Паливцева не выгорело.

– Тут вот какое дело… хотел тебе сказать….

Начавший было говорить Ленька Ипатов осекся и, окинув быстрым взглядом собутыльников, поманил Илью пальцем в соседнюю комнату. Оставшись наедине с Илюхой, Ип сказал:

– Вот что. Странно, что ты не слышал. Хотя думаю, что ты подозревал, просто ни с кем не делился. Ну, как я сам.

– Не тяни.

– Думаю, что Паливцев копает под Лагина. Не перебивай! Мы же хорошо знаем, откуда взялись средства и для нескольких частных предприятий, которые сейчас под шапкой у Лагина и в доле у Паливцева. И бабло для прожигания жизни в Москве. Помнишь, как Семен Андреич спал мордой в кокаине на хитрой хазе в Марьиной Роще? То-то. Не хватало человеку острых ощущений. Сейчас в такое, конечно, не поверишь вовсе. Но, видать, жадность фраера сгубит, и Паливцев захочет взять Лагина за жабры – подбирается к нему разом с двух сторон. И Лагин так просто этого Леву-Палеву не сольет – наш хитрый Паливцев сумел влезть в фавор и к Баранову, и даже к самому первому секретарю обкома Брылину. А Брылин – мужчина суровый.

– Это – да… Мало не покажется. Помню, как он к нам на выпуск два года назад приехал. Огнем так и пышет. Не человек, а Горыныч. Ну и?..

– …И то, что у Паливцева на Лагина полно компромата. Он сам по уши в дерьме, но Лева Иваныч человек безмозглый и, главное, безбашенный – мы его приучили ничего не бояться и никому не верить. Если бумажки с доказательствами подвигов Лагина пятилетней давности лягут на стол к Брылину, то того же Паливцева просто расстреляют, а вот чекиста Лагина ждет судьба гораздо продолжительнее и… ну, утомительнее, что ли… Опозорил ряды органов государственной безопасности – рраз! Сотрудничал с уголовным элементом…

– То есть с нами.

– …уголовными же методами – два! Расхищал социалистическую собственность в личных целях – три! Выказал неподобающий чекисту отталкивающий моральный облик – четыре! Есть там и пять, и шесть, и семь, но думаю, уже и так хватит.

– Признаться, были у меня такие же подозрения, – сказал Илья. – В особенности когда Палево с Лагиным охладели к… э-э… сотрудничеству. У нас ведь была такая команда! Такие кадры! Гениальный механизм по выкачиванию денег самым наглым способом, и ведь если умно – то никто не заметит!

– И не заметил…

– Вот именно. Молодежная банда, числящаяся в госучреждении, творит разбой под колпаком у штатного сотрудника ОГПУ – до такой наглости даже у чекистов мало кто додумается, – бросил Холодный. – Понятно. Это первый подходец Паливцева к Лагину, о котором ты говорил. А второй?

Ленька Ип хитро улыбнулся, отчего на его маленькой мордочке образовались прихотливые морщины:

– А, ну про этот второй подходец Прутков вот уже упомянул.

– Женитьба? – отрывисто переспросил Илья. – А при чем тут Лагин?

– А при том. Знаешь, на ком Паливцев жениться-то собрался? На Альке, бывшей лагинской воспитаннице! Она хоть от Андреича и свалила и живет в общаге на койке, которую рабфак дал, но все равно Лагину она не чужая.

Глаза Ильи вспыхнули и стали совсем светлыми, невидящими. Он качнулся вперед и схватился за плечо Ипатова.

– Чтоб я сдох!.. – пробормотал он.

– Что такое?.. – Тут лицо Ипа выразило некое беспокойство, и он, проведя рукой по щеке, пробормотал: – А, ну да, точно… Ты ж там с ней что-то крутил… До этой весны…

– Крутил… Серьезно все было! – ломким, чужим голосом произнес Илюха.

– Ну, брат! Кто ж виноват? Если ты к ней пьяный приходишь, а потом бьешь морду ее однокурснику и угрожаешь того сгноить в подвалах Чека, то уж – извини… И это – только то, что я сам видел. А таких подвигов твоих, насколько я понял, можно набрать состав до Иркутска.

Холодный покачал головой. На точеном его лице проступил лихорадочный румянец. Он несколько раз встряхнул кистями обеих рук, словно те затекли от неподвижности, и потом выговорил:

– Ладно… Разберемся. Хорошо, что у нас завтра поезд. Пошли к парням. А то они без нас даже нашего «грека» обратно усадить не смогут, так он со стула навернулся.

Илья недооценил возможности своих товарищей: они застали Рыжова вертикально сидящим на диване и довольно бодро жующим кусок баранины вприкуску с зеленью. Не дожевав до конца, он поднял глаза на вошедших и спросил:

– Слушай, Илюх… А вот кто такое – «мастодонт»?

Илья, оглушенный только что полученной новостью, не сразу понял, что от него хочет пьяный, невнятно говорящий Рыжов:

– Какой еще мастодонт?

– Ну ты, п-прежде чем свалить с Ипом… с Ильичом в соседнюю… ты сказал про Палево: дескать, он этот… мастодонт эпохи позднего ледникового… чего-то…

– Ледникового периода. Мастодонт – ну, как тебе объяснить… типа мамонта. Ну, древнего волосатого слона. Вымерли они уже. В школе учился бы прилежно, Юра, тебе и рассказали бы. А чего тебе он дался-то… тот мастодонт? – рассеянно бросил Илья и уже не услышал ответа здоровяка, потому что повернулся к нему спиной.

– Да н-ничего. Кра… красивое слово, – пробормотал Рыжов, недавно открывший в себе второе дно. – Мастриди. – Красивое… Ну… Как погоняло у большого вора… Из Одессы там, из Ростова… Маст… о!.. доннт. Звучит…

12. Желтогорск. Несколько дней спустя

– Спустись.

– Я не спущусь.

– Мне разговаривать с тобой на виду всего общежития?

– Ну, разве тебе впервой?

– Это – правда?

– Это – правда, – ответила Александра, даже не вдаваясь в нюансы вопроса Ильи, заданного самым агрессивным тоном.

Илья, высокий, прямой, стоял перед ней в модных светлых брюках, купленных в Москве, в ультрамодной американской куртке с мягкими лацканами и тремя пуговицами, в умопомрачительных и недоступных с точки зрения желтогорского щеголя туфлях. Собственно, он и ожидал, что его наряд не произведет на Альку никакого впечатления: слишком живы были в голове воспоминания о том, на каких высоких нотах они расстались. Но человеку, которому девятнадцать лет от роду, все еще свойственны иллюзии, касающиеся собственной неотразимости. Девушка стояла у окна. Илья находился полутора метрами ниже, и в другое время он не стал бы разговаривать, что-то выяснять, унижаться тем, что стоит уровнем ниже, а – просто – одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние и сжал бы Альку в объятиях. Конечно, она вырывалась бы. Конечно, вырвалась… Но сейчас было что-то не позволяющее ему поступить именно так.

– Зачем он тебе нужен? – пробормотал Холодный. Наверно, это были одни из самых жалких слов в его короткой пока жизни.

– Я не буду обсуждать. Но если тебе интересно услышать, то ты заслужил мое расположения еще меньше его.

– Я этой суке морду разобью! – убежденно выговорил Илья и швырнул на землю букет, который он, болван, так и не передал девушке. – Старый козел, а туда же!.. Я его прирежу… дамским кинжалом, который тебе подарил, помнишь?

– Я до сих пор не понимаю смысла этого бандитского подарка. У Леньки Ипа подсмотрел? Он своей вообще «браунинг» подарил… Ее чуть за это не арестовали.

– Какой Ип? Он сам мне всегда подражал!

– Ну вот видишь. Ты неисправим. Ты совершенно неисправим. Какие-то кинжалы… Я понимаю, что ты с детства привык ходить с заточкой, потому что в вашем интернате добрая половина шныряла с ножичками. Но – я?

За спиной Альки прошмыгнула стайка любопытствующих девушек. Она возразила более конструктивно:

– А что касается старого козла Паливцева, то он не старый – и тридцати нет. А что насчет разбить – так ты уже однажды разбил одному… Ни за что. Просто так – потому, что он тебе не понравился. Помнишь, ты еще перечислял, что именно могут сделать с ним в ОГПУ. Мальчишка до сих пор боится со мной разговаривать после твоей воспитательной работы, – с жестоким сарказмом выговорила Алька и пылко тряхнула головой, и заколка, поддерживающая волосы, не выдержала, расстегнулась, – тяжелые пряди хлынули на виски, на плечи, на лоб. Алька несколько раз откинула их узкой рукой, не сводя взгляда с Ильи, и произнесла: – И не надо мне подарков. Я уже поняла, что ты был в Москве и там кто-то тебе сказал про меня и Леву… Я – поняла. Ты – предсказуемый, – с глубокой убежденностью выговорила она.

– Предсказуемый, – пробормотал он. – Еще недавно ты говорила, что я своенравен, меня нельзя угадать и потому со мной страшно, потому что не знаешь, чего ждать! – на одном дыхании выговорил он и остановился.

– А ты и есть такой, – после паузы произнесла Алька, – легко предсказать, что с тобой будет страшно и непонятно, чего ждать! Вот и все!

– Говоришь парадоксами… – пробормотал он.

– А ты живешь… непонятно чем! – выкрикнула девушка. – Вот скажи мне по-честному, Илья, чем ты занимаешься вот уже два года? Ты не учишься, не работаешь, но у тебя есть деньги, и при этом никто не интересуется…

– …почему я не учусь, не работаю, но при этом у меня есть деньги, – за Алю договорил Илья. – На самом деле все очень просто. Но объяснять тебе что-либо не вижу смысла: ты все равно будешь требовать, чтобы я учился на рабфаке, рвался работать на заводе и не путал дирижера с дирижаблем, а Демьяна Бедного ставил выше Пушкина!

– Вот видишь, – грустно сказала Алька, – ты их презираешь. Да и не в Пушкине дело. Ты действительно презираешь заводскую молодежь. Только и помню, что ты сказал пару хороших слов об одном парне из нашего квартала, который воевал в Гражданскую. Ты сказал, что он – мужик, а потом его расстреляли, потому что выяснилось, что сначала он воевал за белых. Лев Иванович – человек надежный. По крайней мере, с ним я уверена в своем будущем. Да… Несмотря на разницу в возрасте.

– Ну ты же врешь себе, – с ужасающим спокойствием, от которого, казалось, остановилась кровь в его собственных жилах, сказал Илья. – Какой Паливцев? Какой надежный? Я бы тебе рассказал о его надежности, но тогда пострадает не он один…

Сцена происходила в солнечный день на одной из центральных улиц города. Мимо шли комсомольцы, рабочие, обыватели, торговцы с лотками, ехали телеги, а один раз промчался автомобиль, на котором катил сам второй секретарь Желтогорского обкома товарищ Баранов. Сначала он проехал мимо, а потом вдруг сдал задним ходом, и из автомобиля в сопровождении рослого человека в гражданском вышел Паливцев. Этот был в скромной серой рубашке, своим видом резко контрастируя с щеголеватым и безалаберным обликом Ильи. Он глянул на Холодного и произнес:

– А, приехал? Как столица, стоит?

– Стоит…

– А вот тебя, голубь, чтобы через минуту тут не стояло, не лежало и не прыгало! – повысил голос Паливцев. Манера его обращения с Ильей была примерно такой же, как в незабвенные годы интернатства. – Пижон! Виктор Сергеевич, – повернулся он к Баранову, – вот полюбуйтесь на этого выпускника школы-интерната, в которой, каюсь, проработал я несколько лет! Значит, не всех воспитанников проработал, – пафосно произнес он.

– М-да… Антисоветского вида гражданин, – глубокомысленно произнес товарищ второй секретарь. – Андрей, поставь там на контроль кому надо, – кивнул он шоферу, который счастливо совмещал еще и функции личного секретаря.

– Да этого я и так знаю, известный тип, Виктор Сергеевич, – сказал шофер. – Мы уже пеняли. Только вот товарищ Лагин, Семен Андреевич, поручился за него в свое время.

Баранов пожал плечами, и было очевидно, что он разом потерял к Илье интерес. В интересы одного из руководителей партийного аппарата области не входил конфликт с госбезопасностью.

– Я тебе давно говорил: тюрьма по тебе плачет, – внушительно сказал Паливцев, садясь обратно в автомобиль. – И никакой Лагин не поможет. Александра, запри окно, а то этот бандит недорезанный залезет ведь! Месяц и пять дней до свадьбы, я хочу, чтобы моя будущая жена была на свадьбе самой красивой. И вообще – я предлагал тебе переехать из общежития ко мне еще до свадьбы…

Хлопнула рама. И если бы Илья подумал о том, что еще неизвестно, из-за чего рассердилась Алька – из-за его ли прихода или из-за наглого, беспардонного унижения Ильи Паливцевым на глазах девушки, – быть может, хрупкая надежда и прокралась бы в его грудь, обтянутую модной рубашкой, прикрытую ультрамодной американской курткой. А так – сделал он самое глупое, что только мог придумать: кинулся бежать со сжатыми кулаками вслед за стартовавшим автомобилем (обдавшим его клубами пыли) и крикнул несколько раз, приостанавливаясь на бегу:

– Мразь! Жирный ублюдок! Я тебе устрою комсомольскую свадьбу!

Прохожие смотрели на него – с удивлением, с сочувствием, кто-то – с осуждением. Промелькнул мимо Вишневецкий. Были и такие уши, благодаря которым товарищ Лагин в точности узнал о том, что произошло на улице 3-й Рабфаковской, 2, прямо у здания общежития.

За запертым на щеколду окном Алька слышала эти крики Илюхи. И почему-то вспомнилось ей, как умный и начитанный Илья рассказывал ей – нет, не о комсомольской, а о «республиканской свадьбе». В бурную пору Великой французской революции так называли замечательный и крайне гуманный обряд: связывали попарно мужчину и женщину и бросали в воду с баржи, стоящей посреди реки. Термин, как считается, принадлежит изящному мсье Каррье, фанатичному якобинцу…

У Ильи вообще были хорошие учителя истории.