Текст книги "Аферист Его Высочества"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– А как погоняло кореша твоего? – с интересом спросил саженный.

– Сизиф, – ответил Африканыч. – Знаешь такого?

– Не слыхал.

– Так может, корешок твой ведает? – кивнул Самсон Африканыч в сторону товарища саженного.

– Может, и ведает, – пожал плечами Саженный. – Ты, это, причаливай к нам. Потолкуем, покумекаем…

Подошел буфетчик Иван Петрович Кулаков, капиталец коего в ценных бумагах приближался к цифре 500 000, принес свежую скатерку. Постелили ее за стол «деловых», куда подсел Африканыч. На него же буфетчик поставил заказанный Неофитовым графин с водкой и пару каленых яиц на треснутом блюдце.

– А шоколад когда прикажете подавать? – уважительно спросил Самсона Африканыча будущий миллионщик и московский домовладелец. Правду сказать, Кулаков рассчитывал на то, что «деловые» образумят этого залетного и заносчивого господина, а оно вишь как получилось – за стол свой пригласили, уважение выказывают…

– Попозже, братец, – небрежно произнес Африканыч.

– Аферист? – со знанием дела спросил товарищ саженного, глянув на новенького.

– Точно в масть, – ухмыльнулся Неофитов. – Приятно иметь дело с умными людьми.

– Как тебя прозывают?

– Африканычем, – ответил Неофитов.

– Ты, похоже, правильный босяк, – сказал товарищ саженного. – Восьмерку не крутишь. Я это враз надыбал. В отличие от моего кореша, – уркаган мельком глянул на саженного. – Так что зла на него не держи. Лады?

– Давно проехали, – соглашаясь кивнул Африканыч.

– Ну, давай знакомиться. Копченый, – сказал товарищ саженного. – Две крытки, две каторги, отсюда и погоняло такое. А мой кореш, – Копченый посмотрел на саженного, – Кит. Такое вот погоняло. Мы шниферы.

– Лады, – сказал Африканыч, поочередно пожимая «деловым» руки.

– Что за дело у тебя?

– Кореша ищу. Сизифом кличут. Не слыхал? – спросил Неофитов, взяв графин и разливая водку по стопкам.

– Слыхал, – неопределенно ответил Копченый. – Когда я дал винта с Александровского острогу и сюда приканал, он мне и еще одному мазу шварц-вайсы нарисовал. Знатные получились бирки. От настоящих – не отличишь. Тебе он по такому же делу понадобился? Липовый глазок справить?

– Почти, – улыбнулся Африканыч.

Больше сей вопрос уркаганами не поднимался. Ну, ищет один человек другого, стало быть, надо ему. А «зачем да почему» – спрашивать не принято. За это и жало могут подрезать.

Выпили, закусили. Повели разговор о том, о сем. Дескать, времена настали для фартовых не лучшие, «работать» трудно, фараоны продыху никакого не дают, волки волками, всюду рыщут. Филеров после того, как государь-император Александр Освободитель зажмурился не по своей воле, расплодилось столько, что шагу ступить нельзя. Плюнешь – так, как пить дать, непременно попадешь в филера или топтуна. Недавно, мол, Степка Барабаш на Толкучке лопатник из скулы взял с росписью. Так замели через минуту. И хоть лопатник он успел скинуть, нашелся свидетель. Топтун. Он, оказывается, Барабаша не первый день пас, гнида сявая. Ну и упекли Барабаша в «каменщики»…

Африканыч с расспросами не торопил, тюльку не гнал, не суетился.

Выпили графинчик – он заказал другой. Внимания на него посетители «Каторги» теперь обращать перестали: коли «деловые» с ним толкуют по-мирному, стало быть – свой.

– Мы с Китом тоже за хребтом бывали, – разговорился Копченый. – По глупости засыпались. Пошли хату одну брать, гранда шибко крупная намечалась. Выставили шкифт без шуму, влезаем, – а там фараоны. Поджидают нас, верно, стукнул кто-то. Щас ведь этих стукачей среди сявок развелось кажинный второй, не считая каждого первого.

– Верно, как собак нерезаных! – поддакнул Кит.

– Ну, и повязали тепленькими. Повенчали нас с ним за хребет. По восьмерику на аркане. А когда тамошний кондер нам надоел, мы с Титом заточили копыта и нарезали винта. Как выбрались, про то сказывать не стану. И по сей час хлюпка в жилах стынет, как вспомнишь… Щас на Хитровке кантуемся, дуру гоняем, покуда гроши корячатся. Ну, а как закончатся – новое дельце кумекать станем…

Выпили, хрустнули солеными огурчиками. Петрович расстарался: выдал не из общей бочки, а из домашнего посола. Вот уж кто знал про всех да благоразумно помалкивал. Публика ведь к нему захаживает серьезная, знает, что за лишнее словцо можно и перо в бок схлопотать.

– Что же до Сизифа, – немного странно посмотрел вдруг на Африканыча Копченый, – то туточки он, недалече.

– Где? – удивленно спросил Неофитов.

– А вон, – указал Копченый на бритого мужика, что спал за столом, с которого пересел к «деловым» Африканыч.

– Он что, запивохин? – искренне удивился Неофитов.

– Есть такое дело. Почитай три недели уже не просыхает, – встрял в разговор Кит.

– А ты что же, не признал своего кореша? – остро глянул на Африканыча Копченый. – Ведь совсем рядом был…

– Не признал, – просто ответил Африканыч. – Как-никак десять годков не виделись.

– Ну так поздоровкайся с ним после долгой разлуки, – продолжая наблюдать за Неофитовым, сказал Копченый. – Он давно так тюмарит, авось разбудишь…

Африканыч кивнул и встал. Подошел к спящему Сизифу и потормошил за плечо.

– У-у, – пьяно буркнул спящий.

Неофитов потормошил сильнее.

– Ну, чо надо? – поднял голову Сизиф.

Какое-то время он смотрел на Африканыча, ни черта не понимая. Потом, когда его зрение более-менее пришло в фокус, на его лице изобразилось недоумение. Потом недоверие. Затем – удивление:

– Ты?

– Я, – ответил Неофитов.

– Африканыч?!

– Ну…

– Не может быть! Здесь? Каким ветром?

Сизиф, похоже, понемногу приходил в себя.

– Так, по твою душу, – расслабился Неофитов. А ну как Сизиф его бы не узнал? Копченый с Китом его бы на ремни порезали. «Однозначно», как выразился бы бессменный председатель клуба «Червонных валетов» Паша Шпейер.

Африканыч посмотрел на Копченого, в глазах которого уже не читалось недоверие, и сел за стол к Сизифу:

– Десять лет не виделись, а?

– Сколько, десять? – сморгнул Сизиф.

– Десять, – подтвердил Африканыч. – Что с тобой-то случилось?

– А-а-а, – протянул Сизиф. – Сошел с кругу…

– Что так?

– Работа у меня вишь, спе-ци-фи-щес-ка-я, – с трудом выговорил замысловатое словечко Сизиф. Он любил иногда поразить собеседника своими лингвистическими познаниями, особенно когда был подшофе. – Бирки беглым и беспашпортным мастерю, стены кабаков да трактиров расписываю, картинки всякие копирую, списки с икон. А за такую работу каковская оплата? Угощением, а паче – водочкой. Вот она и засосала…

– Лечиться пробовал? – поинтересовался Неофитов.

– А оно кому надо? – смерил старого товарища тяжелым взглядом Сизиф. – Мне – так и без надобности…

– Шоколаду-то когда прикажете подавать? – Краснорожий буфетчик Петрович вырос перед Африканычем, будто материализовался из пара и говора, коими густо был наполнен трактир.

– Сей час и подавай, – сказал Самсон Африканыч и глянул на Сизифа. – Мне и товарищу моему.

– Не, мне шоколаду не надо, – буркнул Сизиф. – Мне бы водочки…

Кулаков вопросительно посмотрел на Неофитова.

– Нет, – твердо произнес Африканыч, хмуро глянув на Сизифа. – Только шоколаду. Обоим. И рассчитай нас скоренько.

Взгляд Неофитова еще больше посмурнел, когда он увидел, как тряслись руки Сизифа, когда он подносил стакан с шоколадом ко рту. Такими руками не то что картину писать – спичку не зажечь.

– Давно пьешь? – тихо спросил Африканыч.

– Года четыре, – так же тихо ответил Сизиф. – Почти сразу, как из «каменщиков» откинулся… – Горячий шоколад пошел старому товарищу на пользу: лицо из серого обрело должный цвет и даже малость порозовело, в глазах появилась резкость. – Да ты не беспокойся, Африканыч, шварц-вайс тебе справлю такой, что комар носу не подточит, – заверил Неофитова Сизиф, приняв его вопрос за скрытый упрек. – Зря, что ли, я на Мясницкой в Училище живописи и ваяния столько лет обучался? Да и не в первый раз, чай, бирки «зеленоногим» рисовать…

– Мне не пашпорт нужен, – сказал Самсон Африканым. – У меня к тебе будет дело иного характера.

– Какого? – подался вперед Сизиф.

– А вот это не здесь, – почти одними губами сказал Самсон Африканыч. – Позже…

Откушав шоколаду, Неофитов рассчитался с Петровичем, кивнул «деловым» и, взяв Сизифа под локоток – потому как ноги того не очень-то держали, – вывел из трактира.

А на улице была весна, какая случается только в средней полосе России: с сильным ветром из дождя и снега, коим мстила людям агонизирующая зима. В переулке, недалеко от трактирной двери, на хилом деревце сидела ворона. Завидев выходящих из «Каторги» Сизифа и Африканыча, она придирчиво оглядела их не без укоризны и осуждающе громко прокаркала.

– И ты, лярва, туда же? – так отреагировал на ее карканье Сизиф. Горячий шоколад попал на старые дрожжи, и он слегка захмелел, как оно часто бывает с похмелья, когда слишком много пилось и очень скверно закусывалось. – Осуждать? На это все горазды. Дескать, непомерное питие отравляет разум и портит здоровье. Конечно, портит и отравляет… А ты вот лучше пойми ранимую душу художника! Тонкую и завсегда кровоточащую…

Сизиф посмотрел на Африканыча и продолжил монолог:

– А ведь я обучался в Училище живописи и ваяния вместе с Васей Перовым и Лариком Прянишниковым. Подавал большие надежды, как говорили мои учителя Алексей Кондратьевич Саврасов и Сергей Иванович Грибков. Говорили даже, что я талантливее их… Моя картина «Василий Шуйский» получила премию от Общества любителей художеств. А за работу «Сельский дьячок» я получил от Императорской Академии художеств большую золотую медаль. Понимаешь? – со слезой в голосе спросил Неофитова Сизиф. – Большую золотую медаль… А Перов на том же конкурсе получил от Академии за свою «Сцену на могиле» только малую золотую медаль. Малую! А сейчас кто Перов и кто я?! От оно как судьба распорядилась…

– Перов умер, а ты – жив, – сдержанно заметил товарищу Самсон Африканыч.

Сизиф вскинул голову:

– Жив? Это, – он двумя пальцами оттянул на груди некое подобие сюртука, которое одеждой можно было бы назвать с большой натяжкой, – это ты называешь жизнью? Да Вася живее меня! И будет жить в веках своими работами. И о нем будут знать и помнить. А я уже труп. Живой труп. И когда меня упрячут под землю, обо мне никто не вспомнит…

– Переставай ныть, – хмуро посмотрел на собеседника Африканыч. Настроение Сизифа крайне ему не нравилось, и он решил для себя, что не выпустит его из виду, покуда не поставит на ноги и тот не исполнит задуманное Севой. – И заживо хоронить себя тоже переставай. Жалеть себя мы все умеем. А вот взять себя в руки…

– Не надо нравоучений, Африканыч, – Сизиф неожиданно по-детски хлюпнул носом. – Купи лучше водки!

– Забудь об этом.

– И вообще, куда мы идем?

– Куда? – Взгляд Самсона Африканыча вдруг повеселел: – Куда мы идем, спрашиваешь… А в баню!

Глава 10. Письмо из Казани, или Второе предназначение

Пятьдесят четыре года – много это или мало? Конечно, ежели судить с точки зрения мироздания, так полвека – это меньше крупинки. Пылинка. Мгновение. А вот с позиции человеческой жизни, пятьдесят четыре года – это очень много. Обычно к этому возрасту с человеком уже произошло и случилось все, что должно было произойти и случиться и для чего, собственно, он и был рожден. К этому возрасту главное дело жизни обычно бывает уже завершенным, и последующие годы проходят как бы по инерции. Это как мяч или шарик, который кинули, и он покатился. Вначале он движется под воздействием примененной к нему силы; скачет, скатывается в ямки, преодолевает преграды и прочее. А потом, когда воздействие силы заканчивается, мяч или шарик какое-то время все равно, много или мало, но катится по инерции, покуда не остановится и замрет. А отсутствие движения есть смерть.

Главным делом и первым предназначением Михаила Николаевича был Кавказ. Все так называемое Второе Кавказское наместничество прошло под его единоначалием, и именно ему Россия была обязана миром на Кавказе.

Приказ о назначении наместником на Кавказ великий князь принял в декабре шестьдесят второго года, когда ему только-только исполнилось тридцать лет. Вместе с наместничеством Михаил Николаевич автоматически получил права главнокомандующего Кавказской армией, в коей должности официально был утвержден в апреле шестьдесят четвертого.

И вот – свершилось! Той же весной 1864 года начинается последняя военная кампания Кавказской войны, имевшей продолжительность в семьдесят девять лет. Сражения проходили на территории города Сочи, а решающее сражение, приведшее к окончанию войны, – у реки Годлик. Скоро была взята Навагинская крепость, приведшая к полной капитуляции горцев, и в мае шестьдесят четвертого года в селе Кбааде случился торжественный молебен, после которого великий князь Михаил Николаевич принял парад русских войск и провозгласил окончание Кавказской войны. Это был его триумф! Еще никому не удавалось усмирить вольнолюбивых горцев. Ему – удалось. За столь знаменательное событие Михаил Николаевич получил своего третьего Георгия, каковым очень гордился.

Надлежало строить мирную жизнь, хотя реформы старшего брата – императора Александра Николаевича Освободителя – на Кавказе шли туго. И это еще мягко сказано. Попробуй здесь поменять систему народного управления. Или провести судебную реформу. А как упорядочить административное деление Кавказа?!

Михаил Николаевич пробовал и проводил. И у него получалось. При нем окончательно были усмирены Чечня, Дагестан, Предкавказье и земли Западного Кавказа. Он учредил в 1866 году Сухумский отдел из абхазских земель. Через год образовал из причерноморских уездов особый округ – Черноморский. А еще через год из частей Бакинской и Тифлисской губерний образовал одну – Елизаветпольскую, с губернским центром Елизаветполем.

Он был хорошим наместником. Это признавали все, даже недоброжелатели, которых у прямого и честного Высочества вполне хватало. Михаил Николаевич не выдумывал ничего нового: старался придерживаться тех же традиций, за которые ратовали и его предшественники. То есть поддерживать во всем тех, кто принял подданство России добровольно, и делать упор на православное население Кавказа, верное Российской империи на всем протяжении столь долгой войны. Просто было больше внимания и понимания к проблемам Кавказа, и больше желания их решить, по возможности безболезненно, справедливо и тактично.

Его уважали. Как уважали и его супругу, Ее Высочество великую княгиню Ольгу Федоровну. Ведь она помогала Михаилу Николаевичу во всех его начинаниях. Помимо официальных обязанностей как супруги императорского наместника, Ольга Федоровна взяла на себя участие в делах благотворительных. На личные средства – как-никак она была Баденской маркграфиней и принцессой – Ее Высочество учредила в Тифлисе женское училище первого разряда, позднее переименованное в Первую Тифлисскую великой княгини Ольги Федоровны женскую гимназию. Потом была учреждена и прогимназия. При участии и частично на средства Ольги Федоровны существовала и первая осетинская школа для девочек. Созданная в 1866 году во Владикавказе, позднее, по распоряжению Михаила Николаевича как председателя «Общества восстановления христианства на Кавказе», школа была преобразована и принята под покровительство великой княгини Ольги Федоровны и стала именоваться Осетинским Ольгинским приютом. Так что супругу кавказского наместника было за что уважать.

* * *

С самого начала семидесятых годов на Балканах стало неспокойно. Турки выжимали из подвластных им земель и деревень все, что можно, до последних соков. А в начале 1875 года снова повысили налоги.

Сначала загорелось в Боснии. Началось все с демонстраций протеста против непомерных налогов, а закончилось девизом: «Долой османов!» Турки снизили налоги, да было поздно. Восстала вся Босния и Герцеговина – два королевства в самом центре Балкан. А потом вспыхнул противотурецкий мятеж в Болгарии – в апреле семьдесят шестого. Это была попытка сбросить османское иго, продолжавшееся четыре с лишком века. И попытка эта была потоплена в крови, которую реками стали выпускать из болгар и прочих славян «больные на голову» турки. Их звали башибузуки. Это были отряды иррегулярной пехоты, исполнявшие карательные функции. Они не жалели ни женщин, ни стариков, ни детей. Они вообще не ведали, что такое жалость.

Летом 1876 года сначала Сербия, а потом и Черногория поддержали, как писали официальные газеты, «своих балканских братьев» и объявили войну Турции. Но военная удача была не на стороне сербов и черногорцев. В августе войска сербов были разгромлены, страна обескровлена. Правительство Сербии попросило у Турции прекратить на месяц военные действия, с тем чтобы подготовиться к последующим мирным переговорам. Однако османы выдвинули столь кабальные условия, что переговоры не состоялись. Через месяц военные действия возобновились. Сербия терпела одно поражение за другим. И тогда Россия предъявила Турции ультиматум: в 48 часов прекратить ведение войны. Османы подумали – и согласились. Ведь в Российской империи началась мобилизация для формирования 20 новых дивизий.

Затем начались затяжные переговоры о мире, которые Турция в конечном счете сорвала. В апреле 1877 года был обнародован Манифест государя императора Александра Николаевича об объявлении войны Турции, и в мае русские войска под командованием великого князя Николая Николаевича вступили на территорию Румынии, а в июне форсировали Дунай.

Его Высочество великий князь Михаил Николаевич, став главнокомандующим на Кавказском фронте, дал приказ перейти османскую границу в самый день объявления войны, 12 апреля. Турки оказались не готовы к отражению атаки. Отступление их войск было массовым, однако к осени они смогли остановить продвижение Кавказской армии и даже начать контрнаступление. Таковое положение дел встревожило великого князя, и Михаил Николаевич вместе со своим начальником штаба и командующим корпусом генерал-лейтенантом Обручевым прибыли на фронт и взяли на себя стратегическое, тактическое и практическое руководство военными операциями. С этого момента начинается также подготовка к нанесению сокрушительного удара по туркам.

Он случился осенью. Причем выражение «весьма успешно» будет не полностью отражать картину страшного поражения, понесенного османами: в начале октября в бою на Аладжинских высотах турецкая армия была полностью уничтожена, потеряв только убитыми пятнадцать тысяч человек. Все те, кто остались от армии Мухтар-паши, бежали без оглядки, бросив всю свою артиллерию.

Ровно через неделю после этой блестящей победы великий князь Михаил Николаевич был удостоен получением четвертого ордена Святого Георгия 1-й степени. « За разбитие наголову Кавказскими войсками, –как гласил приказ государя-императора, – под личным предводительством Его Высочества армии Мухтара-паши в кровопролитном бою 3 октября 1877 года на Аладжинских высотах и принуждение большей части оной сложить оружие».

Через несколько дней Михаил Николаевич отбыл в Тифлис исполнять обязанности не только главнокомандующего, но и кавказского наместника. Жена и дети встретили его как героя. Собственно, таковым он и был в этой войне, которая после поражения Мухтар-паши пошла на убыль. Остальное довершили на Кавказе отряды генерал-лейтенанта Лазарева и генерала от кавалерии Лорис-Меликова, взяв Карс и блокировав Эрзерум, взять который не удалось. Армия же великого князя Николая Николаевича после ряда неудач взяла Плевну, Софию и Адрианополь, где в январе 1878 года и были подписаны предварительныемирные условия с Турцией.

В феврале в Сан-Стефане был заключен предварительныймирный договор, а летом в Берлине заключен мир. России по нему отошла южная часть Бессарабии, потерянная в результате неудачной Крымской войны, и Карская и Батумская области, населенные армянами и грузинами, коими надлежало опять-таки заниматься наместнику Кавказа.

Он и занимался. Покуда кавказское наместничество было вновь не упразднено, а сам великий князь не был отстранен от должности наместника и главнокомандующего, то бишь дела, ставшего основным во всей его жизни. Вот тут-то, судя по всему, и должна была начаться та самая инерция в человеческом понимании, без особых треволнений и событий. Так оно, верно, и было бы, ежели б не Ольга Федоровна. Она, несомненно, была его вторым предназначением. Ну, и еще дети.

Это была любовь. И уважение. И дружба. Максимум, что возможно между мужчиной и женщиной, если учесть, что это представители двух совершенно разных племен. А может, и особей, пришедших на землю из абсолютно непохожих миров.

– Моя Олюшка, – так Его Высочество звал свою супругу.

– Мой рыцарь, – так Ее Высочество называла своего мужа.

Великий князь и вправду чем-то был похож на рыцаря – высок, статен и великодушен. Достоинство и честь – эти слова не были для него пустым звуком. Хотя время вносило свои коррективы в эти два понятия.

Ну когда, скажите на милость, столбовой дворянин не брезговал заниматься торгашеством? Всегда брезговал. Во все времена. Кроме нынешних. Даже князья-Рюриковичи заводили торговые предприятия, чтобы ковать денежку. Особенно преуспели в сем деле Голицыны – род весьма многочисленный, коими (прости господи) хватило бы вымостить дорогу от Петербурга до Москвы.

А отношение к женщинам? Оно все более и более становилось потребительским. И ежели дело пойдет так и далее, то скоро уважение к женщине как к божественному созданию сойдет на нет, что нанесет непоправимый удар по семье как основе государства, цементирующей его. А семья – это свято…

В общем, Михаил Николаевич был настоящим рыцарем. В классическом значении этого слова и понятия. И потеряв одно свое предназначение, он обрел второе, в лице Олюшки. А великая княгиня еще более утвердилась в своем единственном предназначении. И заключалось оно в ее муже и ее семье.

Так они и жили после 1881 года. Счастливо, потому что правильно. И правильно, оттого что счастливо. Так счастливо, аж завидки берут…

* * *

Письмо Лихачева вместе с прочей корреспонденцией принес великому князю на серебряном подносе его камердинер Матвей Ферапонтыч. Так звала старого отставного фельдфебеля вся прислуга петербургского дворца Его и Ее Высочеств. Так звал его весь «двор», что располагался в бывшей усадьбе сенатора Балка на Миллионной улице. И так звали отставного фельдфебеля в семье великого князя.

Он прочел письмо за завтраком. Отложил. Потом внимательно прочел еще раз в кабинете. Почему? Да потому, что письмо это было не совсем обычным. Вернее, столь необычным, что такого рода писем он еще никогда не получал. В нем не просили помочь в каком-либо деле, похлопотать перед государем об увеличении пенсиона вдове офицера или устройстве юного отпрыска в элитный гвардейский полк. Не напоминали о заслугах перед Отечеством с вполне прозрачным намеком, что не мешало бы за оные заслуги пожаловать, на худой конец, хотя бы орденом Святого Владимира такой-то степени. В сем письме автор оного предлагал купить у него картину. Весьма старинную и ценную. За вполне приличную сумму в сто восемьдесят тысяч рублей. Когда великий князь прочел его за завтраком, письмо показалось ему нагловатым, а автор – человеком беспринципным и бестактным. Ведь предлагать коммерческую сделку ему, председателю Государственного Совета империи, было, по крайней мере, неделикатно. Когда же Михаил Николаевич стал читать его в кабинете, он нашел, что письмо вполне приличного и уважительного содержания и имеет вполне приемлемое предложение чисто делового характера. Что ж, коммерческая выгода была нынче в почете и владела умами многих. Сие диктовало время, наступившее в Российской империи, и с этим можно было соглашаться, можно было не соглашаться, но отмести, как малозначащий факт, нельзя: само существование людей в империи теперь пропитано служением идолу – Золотому Тельцу.

Начиналось странное письмо следующими строками:

«Ваше Императорское Высочество,

Михаил Николаевич.

Не будучи знакомым с Вами, все же смею писать к Вам, Ваше Высочество, и вот по какой причине. Будучи страстным собирателем старины, в том числе и произведений художественной живописи старых мастеров…»

Далее на полутора страницах собиратель старины Лихачев описывал свои коллекции и как они ему достались, в том числе и коллекцию картин. В ней было немало произведений живописи, которые являлись весьма ценными и украсили бы выставочные залы Лувра или Эрмитажа. Среди этих картин – что наиболее привлекло внимание великого князя – имелись две картины великого мастера эпохи Возрождения Тициана Вечеллио де Кадоре. И одну из них, а именно «Портрет Карла V», собиратель старины из Казани предлагал у него купить.

«Все сопроводительные бумаги, удостоверяющие подлинность картины, у меня имеются и будут предоставлены Вашему Высочеству вместе с самой картиной», –писал собиратель старины. На вырученные же от сей сделки деньги, от которой он не имел намерения, по его собственным словам, получить личной выгоды, сей Лихачев рассчитывал открыть в Казани публичный общедоступный музей, «дабы всякий желающий мог приобщиться к настоящему искусству». Что было весьма похвально.

Михаил Николаевич, вторично прочтя письмо, отложил его и задумался. Весьма любопытное предложение. Картина Тициана будет великолепным подарком на именины Олюшки. В связи с этой Екатеринбургской научно-промышленной выставкой, на открытие которой он приглашен и дал согласие прибыть, он будет в Казани дважды, и в один из приездов вполне может нанести визит этому Лихачеву. Якобы для осмотра его коллекций, о коих весьма наслышан. Ведь о покупке Тициана великим князем всем и каждому знать не обязательно. Как не обязательно знать покуда и Олюшке – он улыбнулся при упоминании любимой супруги – об этом подарке. До сентября, когда будут ее именины.

Итак, решено!