Текст книги "Государственный преступник"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Часть II
ЧИНОВНИК ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

Глава 22
НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Зима 1863 года выдалась суровой. Мело и вьюжило, не переставая, с первых чисел января аж до второй декады марта. И в один из таких вот последних вьюжных дней возле небольшого одноэтажного особняка в Кошачьем переулке остановились крытые сани. Запорошенный снегом возница слез, отстегнул полог саней, и из возка вышел высокий молодой человек в николаевской шинели. Накинув на голову башлык, он, похрустывая сапогами по свежему снегу, пошел к дому по еле заметной тропинке меж сугробов, высившихся едва ли не в человеческий рост. Дойдя до занесенного снегом крыльца, он долго дергал кисть звонка, покуда двери особняка не открылись и в проеме не показалась заспанная рожица экономки.

– Чего вам? – не очень дружелюбно поинтересовалась она, зевая во весь рот.

– Мне надобно видеть господина Аристова, – ответил слегка раздраженным тоном молодой человек. – По весьма неотложному делу. Он дома?

Экономка молча окинула взглядом гостя, потопталась малость на месте, верно, решая про себя, пускать или не пускать его в дом, затем нехотя раскрыла двери. Неожиданных посетителей здесь явно не привечали.

– Проходьте, – наконец пробормотала экономка, отступив от двери и пропуская гостя в переднюю. – Оне у себя в кабинете.

Молодой человек скинул башлык и шинель и, не глядя, протянул экономке. Но их у него никто не принял. Гость огляделся и увидел, что в передней он один, а экономки простыл и след.

«Вот черт, – выругался про себя молодой человек, нашел взглядом напольную вешалку и повесил свое верхнее платье на рожок. – Ну и порядки в этом доме».

Однако вопреки его ожиданиям комнаты, через анфиладу коих он прошел, выглядели вполне авантажно. Дорогие мебеля немецких и австрийских мастеров, паркет, штофные обои, идеальная чистота. Словом, полный порядок. А гостиная с дорогущим персидским ковром ручной работы на ясеневом паркете, с креслами и канапе орехового дерева работы знаменитого Цейера и новеньким роялино на невысокой эстрадке могла бы украсить любой из домов высшего света.

Двери в кабинет были затворены. Молодой человек постучал и, услышав приглушенное «войдите», открыл их.

– Вы? – поднял на гостя удивленный взор Артемий Платонович и встал с кресел.

– Я, – немного смущаясь, ответил Михаил Андреевич Дагер. – К вам по поручению господина губернатора.

– Так-с… Вы у него служите?

– Третьего дня принял ваканционную должность штатного чиновника особых поручений при его превосходительстве, – ответил Михаил. – Вместо покойного Макарова, у которого эта… эти… – он запнулся, – у коего были похищены тайные письма, помните?

– Как не помнить, – отозвался отставной штабс-ротмистр. – И что у вас за поручение ко мне?

– Господин губернатор просит вас прибыть к нему для аудиенции.

Аристов даже не пытался скрыть своего удивления:

– Прямо сейчас?

– Желательно, конечно же, сейчас, но если у вас имеются какие-то неотложные дела…

– Да, собственно, никаких особо важных дел у меня нет… – не сразу ответил Аристов.

– Тогда прошу вас одеться. А я… я подожду вас на улице.

– Отчего же на улице? – удивился Артемий Платонович. – Там так метет. Подождите в гостиной.

– Да ничего, не беспокойтесь, – почему-то смутился барон и, по-военному повернувшись, вышел из кабинета.

Пройдя во двор, он глубоко вздохнул и уставился невидящим взором в белую пелену снега. Перед глазами вновь предстал образ Петровской… то бишь Матильды Станевич, ее лицо, стан, руки… Femme fatale – так отозвался о ней его отец. Роковая женщина. Что ж, в его словах была значительная доля правды.

– Я готов, – вывел Михаила из оцепенения голос Аристова.

Барон поднял голову, кивнул, и они пошли к саням, дабы вскоре предстать пред серыми очами военного и по совместительству гражданского губернатора и многих орденов кавалера генерал-лейтенанта Петра Федоровича Козлянинова.

* * *

В аудиенц-зале губернатор был не один. Вместе с ним совершал променад по блестящему паркету весьма пожилой седобородый человек в фиолетовой бархатной камилавке под клобуком и архиерейском платье. На внушительных размеров чреве лежал усыпанный алмазами крест, пожалованный императором с подачи Священного синода «за неутомимые труды по управлению церковными делами и вообще достойную и отличную деятельность на духовном поприще». Сей человек титуловался его высокопреосвященством, именовался владыкой Афанасием и был хиротописан в Средневолжские архиепископы в 1856 году. Потрясая широкой бородой и воздевая длани кверху, он несколько горячо для архипастыря спорил о чем-то с губернатором.

– Вешать! – безапелляционным тоном заявлял иерарх, выкатывая глаза на Козлянинова. – Вешать всех до единого! Только так мы сможем извести крамолу.

– Позвольте, владыка, отчего же только вешать? – не соглашался Петр Федорович, отчаянный некогда рубака, участник взятия Варшавы в 1831 году, георгиевский кавалер и обладатель золотой сабли с надписью «За храбрость». – Есть ведь и иные способы наказания…

– Надо полагать, вы имеете в виду бессрочную каторгу и тюремные остроги?

– Именно, – широко улыбнулся архиепископу Козлянинов. – Такие меры также глубоко действенны.

– Возможно, что для уголовных преступников они и результативны, – не собирался сдаваться иерарх. – А для государственных должно быть предусмотрено одно-единое возмездие – петля! И наш государь император, долгие ему лета, просто обязан…

Стук в двери и появление секретаря прервали столь архиважный и прагматический спор.

– Ваше превосходительство! Прибыли господин чиновник особых поручений барон Дагер и отставной штабс-ротмистр Аристов, – доложил секретарь.

– Хорошо, – с явным облегчением кивнул Козлянинов, радуясь в душе окончанию спора с владыкой. Обсуждать с ним обязанности российского государя он совершенно не намеревался. – Пусть войдут.

Когда того требовали обстоятельства или ему было нужно, Петр Федорович мог быть простым и милым человеком. Губернатор? Ну и что. Генерал-лейтенант и кавалер? Ах, оставьте! Ведь это все наносное, а главное то, что у нас внутри. Там, где сердце и душа. Вот и сейчас Козлянинов широко улыбнулся и шагнул навстречу вошедшему Артемию Платоновичу:

– Рад, весьма рад вновь видеть вас, милейший и дорогой мой Артемий Платонович.

После крепкого рукопожатия и дежурных вопросов о здравии и родственниках губернатор вдруг спросил:

– Вы помните дело, в котором фигурировали польские письма?

– Какие письма? – делано удивился Аристов.

– Которые вез полковнику Мезенцову покойный чиновник Макаров.

– Что-то не припомню, – сделал задумчивое лицо отставной штабс-ротмистр.

– Понимаю вас, – улыбнулся Козлянинов. – Вы держите обещание, данное господину полковнику, сохранять сие дело в строжайшей тайне. Что ж, весьма похвально. Однако вновь открывшиеся обстоятельства освобождают вас от данного обещания. Разумеется, только перед лицами, здесь находящимися.

– Я, признаться, думал, что тогда все закончилось, – вздохнул Артемий Платонович.

– Признаться, я тоже так полагал, – произнес, слегка нахмурившись, Петр Федорович и достал из кармана мундира сложенную пополам исписанную четвертушку бумаги. – Пока не получил вот это послание. – Он протянул листок Аристову. – Взгляните.

Аристов взял листок бумаги.

– Я могу это прочитать? – уточнил Артемий Платонович.

– Вам просто необходимо прочитать это, – без тени сомнения отрезал Козлянинов.

Отставной штабс-ротмистр развернул листок, исписанный весьма мелким почерком, и прочитал следующее.

«Господин Губернатор!

Довожу до сведения Вашего Превосходительства некоторые замыслы и чаяния определенной группы лиц, как проживающих в городе, так и квартирующих вне его. Живя около 4 лет в Средневолжске, я свел знакомства со многими студентами Императорского университета и некоторыми гарнизонными и баталионными офицерами, в том числе и польского происхождения. Смею заверить Вас, Ваше Превосходительство, что я имел уже несколько случаев убедиться в существовании в городе некоей тайной организации противуправительственного толка, замышляющей в настоящее время организовать вооруженный мятеж в поддержку известного восстания в Польше, а также в Литве. Это настоящий заговор. Из-за малочисленности войска, находящегося в данное время в России, планы заговорщиков, по моему мнению, являются не столь авантюрными, как это может показаться на первый взгляд. Как мне удалось выяснить, суть их плана заключается в следующем. По прибытии в Средневолжск большой арестантской партии поляков, человек в 500, а главное, специально подготовленных Центральным революционным комитетом ста боевиков из Москвы, вооруженных штуцерами, револьверами и кинжалами, завладеть складами пороха и свинца, захватить в крепости цейхгауз с оружием и два или три легких орудия из имеющихся у Порохового завода. Затем надлежит по данному плану напасть на казармы и, подсыпав предварительно в пищу солдат опиума, разоружить гарнизоны. Захваченное таким образом оружие раздать крестьянам, в частности из сел и деревень Бездны, Теньков и Змиева, как наиболее недовольным произошедшим наделом земли и якобы уже давшим согласие восстать по первому сигналу. Прочие крестьяне, по мнению заговорщиков, должны будут последовать их примеру. По овладении средневолжской крепостью предполагается зах ватить казначейство, телеграф и деньги разных департаментов и ведомств, а затем арестовать губернских и городских начальников. Также составлен список лиц, подлежащих расстрелянию, в котором Вы, Ваше Превосходительство, стоите первой строкой. Затем, верно, по порядку значимости, идут начальник Округа Корпуса жандармов господин генерал-лейтенант Петр Федорович Львов, губернский жандармский штаб-офицер господин полковник Григорий Сергеевич Ларионов и полицмейстер господин полковник Адриан Андреевич барон Дагер. По Вашему, господин Губернатор, и вышеперечисленных лиц расстрелянию, далее планируется овладеть пароходами, для действий по Волге и Оке, и, возбудив народ к мятежу посредством рассылки прокламаций, отправить партии мятежников на Пермь, Вятку и Ижевские заводы, где, захватив оружейные склады, создать народное ополчение. Далее мятеж должен перейти на Урал и Дон, а с Дона его направят так, чтобы он через Украину соединился с восстанием в Царстве Польском. Насколько мне известно, у заговорщиков уже имеется оружие в виде револьверов „лефоше“ и деньги для раздачи мятежным крестьянам. На сем покуда все. Впоследствии, надеюсь, я сообщу вам фамилии некоторых лиц, наиболее активно участвующих в государственном заговоре.

Дворянин-патриот».

– Прочли? – спросил Артемия Платоновича губернатор, когда Аристов поднял глаза от бумаги.

– Да, – коротко ответил отставной штабс-ротмистр.

– Владыка тоже получил подобное письмо, – добавил губернатор.

– Да, – подтвердил архипастырь, гневно сверкнув праведными очами. – Слово в слово.

– И мы склонны считать, что информация, содержащаяся в письме, сущая правда.

– Истинно так, – снова поддакнул пастырь.

– И что вы обо всем этом думаете по этому поводу, любезнейший Артемий Платонович?

– Меня смущает то, что письмо не подписано, – осторожно заметил Аристов, – а таким письмам мало веры.

– Вы, верно, слышали, что творится в Польше? – спросил губернатор, цепко глянув на Аристова.

– Конечно, – ответил Артемий Платонович. – Об этом только и пишут в газетах.

– Так называемое «освободительное восстание» в Царстве Польском должно было начаться весной этого года, – принялся расхаживать вокруг Аристова губернатор. – Об этом ясно и четко говорилось в одном из писем, что вез в Средневолжск бедный Макаров. Раскрытие его дела и обнаружение тайных писем, в чем вы приняли самое непосредственное участие, – он снова пристально посмотрел на Артемия Платоновича, – во многом сорвали план восстания. Благодаря вам в руки военного министра попали списки наиболее активных участников восстания. И их было решено забрить в солдаты в очередной рекрутский набор, назначенный на 17 января. Он на сей раз происходил не по жребию, а как раз по этим спискам неблагонадежных. Конечно, взяли не всех, – задумчиво протянул губернатор, – но часть неблагонадежных Польский центральный национальный революционный комитет потерял. Во избежание уныния, так называемые революционные освободители решили форсировать начало восстания, и оно, как вы знаете, началось 22 января. Вынужденное и не до конца подготовленное, в чем опять-таки есть ваша заслуга. И все же государь император ввел в Царство Польское почти все свои войска, оставив в городах лишь небольшие гарнизоны и внутреннюю стражу. Так что время для диверсии в России для польских жондистов весьма благоприятное. Если действительно вспыхнет восстание в Поволжье, то есть в срединной России, то правительство будет вынуждено вывести часть войск из Польши, тем самым невольно сыграв на руку этому Народовому Жонду.

– Выходит, вы верите этой анонимке, – скорее, не спросил, а резюмировал Артемий Платонович.

– Склонен верить, – строго ответил Козлянинов. – И проверить, соответствует ли действительности содержание данного письма, и начать по нему дознание, я бы хотел просить вас.

– Меня? – невольно вскинул брови отставной штабс-ротмистр.

– Вас, – подтвердил губернатор.

– Но ведь я всего лишь частное лицо, – смущенно отвечал Аристов. – А здесь затронуты высшие интересы.

– В этом как раз ваше преимущество, любезнейший Артемий Платонович. Вы человек независимый, честный. Дело это, как вы видите, не по полицейской части, расследовать его надлежит осторожно и тайно, ибо есть оно не что иное, как заговор, а следовательно, имеет прямое государственное значение. К государственным людям со стороны заговорщиков может быть приковано самое пристальное внимание. Так что целесообразно поручить его человеку малозаметному и очень профессиональному. Конечно, отдельные поручения, не связанные с общим планом ваших действий, будут исполнять полицейские и жандармские чины, но все нити расследования будут сосредоточены только в одних руках. Ваших.

Аристов не скрывал своего смущения:

– Право, мне как-то даже неловко. Но у вас есть собственные люди для подобных дел?

– Вы имеете в виду чиновников особых поручений?

– Именно, – подтвердил Артемий Платонович.

– Один из них уже привлечен мной для дознания по этому делу, – сказал с улыбкой Козлянинов, посмотрев на стоящего в стороне Михаила Андреевича. – Но он молод, да и опыта у него пока еще маловато, а в руководители ему, или, если хотите, в наставники, требуется именно такой человек, как вы. С вашим сыскным опытом и криминальными познаниями. Дабы же вы имели официальный статус, и никто в вашем расследовании не смел чинить вам препятствий, я предлагаю вам занять ваканционную должность старшего чиновника особых поручений сверх штата с присвоением вам чина титулярного советника. Что скажете?

– Все это весьма неожиданно… – не нашелся более ничего ответить Артемий Платонович.

А губернатор, видя, что слова его оказывают желаемое ему действие, продолжал:

– Все, что я вам предложил, я исполню в самом скором времени, ибо это в моих силах, – заверил губернатор. – Конечно, я бы мог предложить вам должность штатного старшего чиновника, но сие требует ходатайств и отношений в Министерство внутренних дел и Сенат, а это займет много времени, которого, похоже, у нас нет. Кроме того, должность сверх штата не лишает выслуги лет, наград и чинов и имеет единственный минус: жалованье вы будете получать не ежемесячно, а единовременным вознаграждением по окончании календарного года либо службы. Ну и, конечно, представляя по этой должности меня, вы будете пользоваться самыми широкими полномочиями чиновника особых поручений и даже более, как того требует важность порученного вам дела.

– Если я и соглашусь, то, конечно, не из жалованья и чинов, – буркнул Аристов, внутренне уже приняв неожиданное предложение губернатора. Его призывают послужить Державе и Государю Императору? Так он когда-то давал в том присягу. И силенки еще имеются, бог не обидел. К тому же офицерская честь не складывается в сундук, посыпанная от моли ромашкой, вместе с мундиром.

Он вскинул взор на Козлянинова.

– Я вижу, вы принимаете мое предложение, – встретился взглядом с Артемием Платоновичем губернатор.

– Да, – просто ответил отставной штабс-ротмистр.

– Поздравляю титулярным советником, – протянул Козлянинов руку.

– Благодарю, – пожал губернаторскую ладонь Артемий Платонович.

– Так с чего вы намерены начать? – сразу взял быка за рога Петр Федорович.

– Я вам доложу об этом позже, – ответил Аристов. – А покуда надлежит осмотреться, войти в курс.

– Хорошо, – согласился губернатор. – Обо всем, сколько-нибудь значимом в этом деле, что вам удастся выяснить, докладывайте мне незамедлительно.

– Слушаюсь, – подчеркнуто почтительно произнес отставной штабс-ротмистр и даже, как показалось губернатору и архиепископу, весь разговор не сводившему взгляда с Аристова, щелкнул каблуками.

Когда отставные штабс-ротмистр и подпоручик вышли из губернаторского дворца, младший задал вопрос, уже звучавший недавно:

– С чего вы намерены начать дознание?

– Мы, – поправил барона Артемий Платонович.

– С чего мынамерены начать дознание? – повторил свой вопрос Мишель.

– Я полагаю, что с автора анонимной записки, – ответил титулярный советник.

– А как мы его найдем? – растерянно спросил Дагер.

– Будем думать, – посмотрел на него Артемий Платонович и слегка прищурился. – Есть в его послании кое-какие зацепки.

Глава 23
ЧЕЛОВЕК В ПЕНСНЕ С СИНИМИ СТЕКЛАМИ

Двумя днями позже описываемых событий в первом часу пополудни в город въехал по Старому Московскому тракту крытый дорожный возок, рассчитанный на одного седока. Поднявшись в гору, он проехал мимо крепости, к коей намело снегу едва ли не вровень со стенами, обогнул Ивановский монастырь и, проехав вдоль по Воскресенской улице два квартала, остановился возле углового двухэтажного здания, меж первым и вторым этажами которого висела неброская вывеска:

НУМЕРА ДЛЯ ПРИЕЗЖИХ В.П.ФИЛИНОВИЧА

Отстегнув полог, из возка вышел высокий мужчина лет тридцати или около того, аккуратной черной бородкой, в длинном двубортном ольстере с бобровым воротником, бобровом же «пирожке» и модном пенсне с синими стеклами. В руках он держал небольшой дорожный кожаный саквояж. Поправив на ольстере пояс, человек в пенсне поднялся на второй этаж и снял рублевый нумер, записавшись в гостевой книге коллежским секретарем Александром Александровичем Слепневым, саратовским дворянином.

До вечера он не выходил из своего нумера, очевидно, отдыхая с дороги, а часу в шестом покинул пристанище господина Филиновича, перешел на другую сторону улицы и направился пешим ходом вниз по улице Петропавловской. Шел он медленно, прогулочным шагом, благо метель к вечеру утихла и погоды стояли весьма благостные. Несколько раз он останавливался подле витрин магазинов и лавок, как бы заинтересовавшись выставленным в них товаром, незаметно и быстро бросая взгляды вокруг себя. Один раз, уже свернув на Большую Мостовую, он даже зашел в одно такое заведение, оказавшееся довольно приличной ювелирной лавкой. На звонок дверного колокольчика к нему вышел сам хозяин, золотых дел мастер брильянтщик Иоахим Бентхен, и человек в пенсне, незаметно кивнув ему, сделал вид, что замерз и просто зашел погреться. Он стал притоптывать ногами и рьяно потирать уши. Брильянтщик что-то недовольно буркнул и ушел за прилавок, возле витрины коего пожилая пара разглядывала золотые украшения.

– Взгляни, Андре, какие миленькие сережки! – ворковала дама, тыкая пухлым пальцем в стекло витрины. – Они как раз подошли бы к моему палевому платью из бережа и блузе из органди. Ты не находишь, Андре?

– Не нахожу, дорогая, – отвечал гладко бритый Андре, явно вышедший «в люди» из строительных подрядчиков, крепко экономивших в свою пользу на всех материалах, включая гвозди и песок. – К тому же, Додо, у тебя уже есть такие сережки.

– Да нет же, – протестовала дама, тряся дряблыми щеками, – таких сережек у меня вовсе нет.

Господин Слепнев, дождавшись, когда мимо витрины мелькнула фигура прохожего, шедшего за ним от самого поворота с Петропавловской на Большую Мостовую, вышел из лавки и затопал следом. Когда прохожий свернул в один из проулков, коллежский секретарь пошел веселее. Пройдя вдоль занесенной снегом церковной ограды двух небольших храмов Николо-Низской церкви, он остановился возле двухэтажного здания Николаевского детского приюта, огляделся и, не найдя ничего подозрительного, толкнул боковую калитку, ведущую к одноэтажному флигелю. Похрустывая свежим снежком, человек в пенсне дошел до входной двери и, взявшись за чугунную скобу, трижды постучал. Послышались тяжелые шаги, затем из-за двери спросили густым басом:

– Кто там?

– К господину Рывинскому, – ответил Слепнев, невольно подивившись столь редкому тембру голоса.

– Кто? – настойчиво повторили за дверью.

– Коллежский секретарь Александр Александрович Слепнев, – отозвался человек в пенсне и добавил: – Хороший знакомый Павла Аполлоновича.

Послышался звук отодвигаемого засова, и дверь приоткрылась. Слепнев увидел человека с полным лицом с густой растительностью по уголкам губ, похожей на усы китайского мандарина, и встретил острый взгляд проницательных глаз. Точно так смотрел на него девять лет назад тюремный надзиратель Окунь, когда Александр Александрович, будучи еще Мареком Модзалевским, по молодости лет порезал перочинным ножиком будочника Степана Небабу и отбывал срок в Ростовском централе.

– Проходите, – примирительно произнес наконец усатый, завершив осмотр гостя и, верно, не найдя причин захлопнуть дверь перед его носом. – Я доложу Павлу Аполлоновичу о вас.

Уже не глядя на визитера, усатый пропустил его в помещение, затворил двери и снова закрыл их на засов. Затем, шаркая тапками по стонущим под его поступью половицам, он вышел из подсвеченной стеклянным лампионом передней и пошел в комнаты. Слепнев, раздеваясь, глянул на его мощную спину и обомлел: на усатом была вовсе не ливрея лакея и даже не домашний халат, но полосатый пеньюар на марселине фиолетового цвета с накинутой на плечи кашемировой шалью и крохотным кисейным чепчиком на затылке. Коллежский секретарь хмыкнул, скривившись, и сделал несколько неслышных шагов к анфиладе комнат.

– Не знаю я никакого Слепнева, – донесся до Александра Александровича голос Рывинского.

– А он говорит, что знает тебя и что он твой хороший знакомый, – послышался приглушенный басок с нотками то ли подозрения, то ли ревности. – Кто же из вас лжет?

– Только не я, – ответил Рывинский. – И прошу тебя, оставь ты свои подозрения.

– Так будешь ты его принимать или нет?

– А черт, вот некстати, – буркнул Рывинский. – Ладно, подай мне шлафрок и скажи ему, что я сейчас выйду.

Послышались тяжелые шаги, и Слепнев вернулся на прежнее место. Когда в переднюю вернулась усатая дама, коллежский секретарь расправлял складки своего ольстера, висевшего на рогатой напольной вешалке.

– Прошу в гостиную, – пробасила дама, недобро зыркнув на гостя. – Павел Аполлонович сейчас выйдут.

– Покорнейше благодарю, – с легким поклоном произнес Слепнев, сообразив, конечно, что сие чудо природы вовсе не горничная и не экономка, а нечто большее и особенное.

Соскучиться коллежский секретарь не успел: проводив гостя в комнаты и усадив его на канапе, усатая дама опустилась в кресла напротив, а через минуту в гостиную вошел и Рывинский.

– Вы? – застыл он прямо на пороге.

– Я, – просто ответил гость и дружелюбно улыбнулся. – Не ждали?

– Признаться, не ожидал, – не нашелся ничего более ответить Павел Аполлонович. Выглядел он каким-то потерянным и гораздо старше своих тридцати двух лет. – Вот, сударыня, познакомьтесь, – начал он, немного придя в себя и не сводя глаз с гостя, – это мой старый знакомый по Моравии господин Слепцов… э…

– Слепнев, – поправил Рывинского гость, привстав и поклонившись в сторону усатой дамы. – Александр Александрович.

– Очень приятно, – протрубила дама.

– А это, – сделал Павел Аполлонович жест в сторону дамы, – Епихария Алексеевна Шитникова, вдова и моя хозяйка, у которой я нынче снимаю квартиру.

– Весьма, весьма, – улыбнулся Слепнев, с легким поклоном пожимая пальцы вдовицы, поросшие жестким рыжим волосом.

– Вы к нам прямо из-за границы? – пробасила Шитникова, изобразив на лице вежливую улыбку и прищурив глаза, отчего стала похожа на китайского болванчика.

– Не совсем чтобы прямо, – ответил Александр Александрович. – Я еще побывал в Петербурге и Москве у наших общих с Павлом Аполлоновичем знакомых, и они попросили меня кое-что передать вашему постояльцу, – он многозначительно посмотрел на Рывинского, – tet-а-tet. Да и у меня есть к Павлу Аполлоновичу кое-какое дельце.

– Кхм, кхм… Епихария Алексеевна, – правильно понял нежданного визитера Рывинский. – Не могли бы вы оставить нас с господином Слепневым наедине?

– Да ради бога, – снова вымучила из себя улыбку Шитникова и поднялась с кресла. – Я пока велю приготовить чай.

Как только она затворила за собой двери гостиной, Рывинский взорвался:

– Как вы могли заявиться прямо ко мне? – воскликнул он, брызгая слюной. – За мной следят!

– Ну, насколько мне удалось убедиться, за вами никто не следит, – спокойно парировал гость. – И не надо разговаривать со мной в таком тоне.

– Прошу меня извинить, – мгновенно изменился в лице Павел Аполлонович, уколовшись о взгляд гостя, пронизывающий ледяным холодом даже через затемненные стекла пенсне. – И все же вы могли бы как-нибудь предупредить меня о нашей встрече. Через третьи лица.

– Уж не через поручика ли Пушкарева? – с язвочкой в голосе спросил гость.

Рывинский открыл было рот, но промолчал. Поручика Пушкарева он считал одним из своих замечательнейших приобретений и лично провел его вербовку в члены тайной революционной организации. Блестяще исполнив несколько поручений Рывинского, Пушкарев, как слушатель Академии Генштаба, обещал стать со временем весьма полезным и деятельным функционером организации и был познакомлен с самой ее головкой. А потом, по приезде в Средневолжск жандармского полковника Мезенцова, полиция арестовала мещанина Сруля Клауса, любимого ученика Чернышевского по саратовской гимназии, подпоручика Ромуальда Станкевича и аптекаря Эраста Гельмана, заведение коего на Воскресенской улице в собственном доме служило одной из явочных квартир. Под подозрение попали лекарь Фридель Бургер, доктор Лейзор Гросс, ксендз Галимский, несколько студентов Императорского университета и сам Рывинский. Оказалось, что Пушкарев написал шефу жандармов князю Долгорукову рапорт об обществе заговорщиков в Средневолжске, где назвал некоторые фамилии и по пунктам изложил план действий злоумышленников. Об этом ему поведал в записке, написанной симпатическими чернилами и доставленной специальным курьером, сам член Петербургского революционного центра Михаил Серно-Соловьевич. За Рывинским, по предписанию губернатора Козлянинова, было установлено наблюдение как за фигурантом, «имеющим сношения с подозреваемыми лицами в злонамеренном предприятии». Павел Аполлонович вовремя это заметил, стал крайне осторожен, и полицмейстеру барону Дагеру только и оставалось, что писать в своих докладах о надзоре за Рывинским крайне огорчительную для него фразу: ничего дознать не удалось.

– Кстати, Павел Аполлонович, не подскажете, где ныне обитает сей патриотический поручик? – прервал размышления Рывинского Александр Александрович.

– Где проживает, не знаю, но имею сведения, что он посещает одну молодую особу едва ли не каждый день.

– Вот как? – заинтересованно спросил Слепнев.

– Именно так, – ответил Рывинский, стараясь не смотреть гостю в лицо. – Ее зовут Амалией Викторовной Колычевой, и проживает она в собственном доме в Кошачьем переулке.

– Где это?

– От Рыбнорядской площади вверх. Третий дом по левую руку, – пояснил Павел Аполлонович, по-прежнему не глядя собеседнику в лицо. Вот так же два года назад, сидя в отдельном кабинете кондитерской Германа и избегая смотреть собеседнику в лицо, он сообщил человеку в пенсне с синими стеклами два адреса, после чего вдруг скоропостижно скончался вице-губернатор статский советник Михаил Иванович Калинов, и прямо на улице замертво упал пораженный сердечным ударом губернский прокурор Иван Федорович Нечаев. В столице были включены некие тайные механизмы, после чего средневолжским вице-губернатором был назначен устраивающий Петербургский революционный центр коллежский советник Модест Маврикиевич Кониар, а губернским прокурором и вовсе поляк Август Казимирович Жизневский. Сии господа подтянули к себе поляков из высланных и сочувствующих. Столоначальником губернского правления стал Яцек Поступальский, письмоводителем канцелярии губернского прокурора – высланный из Польши за участие в Варшавском мятеже титулярный советник Яков Просвирский. В младшие помощники правителя канцелярии губернатора по протекции Кониара были приняты по их прошению губернские секретари Кир Лепоринский и Изя Флеринский, также высланные в Средневолжск из Варшавы после разгона правительственными войсками демонстрации на Замковой площади 15 февраля 1861 года, благо управляющим экспедицией о ссыльных был родственник главного фрондиста Царства Польского маркиза Сигизмунда Гонзаго-Мышковского надворный советник Александр Миретц. Нарочитую сумятицу и неразбериху вносили в дела канцелярии губернского присутствия секретари Яндашевский и Троицкий, мутил воду и тайно саботировал дела строительной и дорожной комиссий коллежский секретарь Лев Казимирович Хрщеневич. Вместе с чиновниками особых поручений при Казенной палате Жорой Беликовичем и Илюшей Альсоном запускал руку в государственную казну ее председатель – его превосходительство действительный статский советник и кавалер Иван Фриделевич Гжелинский, а губернская почтовая контора возглавлялась ярым ненавистником «московитов» Аркадием Аполлоновичем Домбровским, тайным засланцем польского Центрального национального комитета. И подымись ныне в Средневолжске мятеж или даже студенческая буча вроде той, что случилась два года назад, многие службы в городе оказались бы искусственно парализованы, – заговор готовился тщательно и долго. Все это крайне пугало Рывинского, и он даже приготовил для себя фальшивый паспорт, дабы когда запахнет жареным, скрыться из города и более сюда уже никогда не возвращаться.

– Благодарю вас, – раздумчиво произнес Александр Александрович, тоже не глядя на Рывинского. – Вы, впрочем, как и всегда, владеете интересующей нас информацией. А эта ваша хозяйка, – повел он головой в сторону двери, в которую вышла Шитникова, – она что, андрогин?