Текст книги "Я украл Мону Лизу"
Автор книги: Евгений Сухов
Жанр:
Исторические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Что мне передать моему господину? Так вы согласны?
– На какое время Чезаре хочет взять у меня пушки?
– Военная кампания не займет и трех месяцев.
– Что ж, если речь идет именно о трех месяцах, тогда я согласен. Хотя признаюсь откровенно, не знаю, как бы я поступил, окажись на вашем месте другой человек. Наверное, отказал бы…
Посольство в герцогстве Урбинском задержалось ненадолго, ровно настолько, чтобы осмотреть городские окрестности и великолепную голубятню, где гидом у Леонардо был сам герцог; купить тягловых лошадей для пушек и мортир, а еще сделать два портрета красным и серебряным карандашом гостеприимного герцога. Увидев картину, нарисованную рукой Леонардо, герцог пришел в неописуемый восторг…
А на четвертый день, отягощенное переданными пушками, посольство двинулось в обратную дорогу. Из жерл, проезжающих мимо мортир, тянуло грозой, и женщины, встречавшиеся на пути следования, провожали солдат настороженными взглядами – пушки в дороге скверная примета, всегда к войне.
Впереди посольства, нещадно погоняя лошадей, торопились гонцы, чтобы сообщить Чезаре Борджиа благую весть об удачном завершении переговоров. Уже на подъезде к Риму Леонардо увидел карету герцога, украшенную красным покрывалом, лично пожелавшего встретить удачливого посла. Дверца кареты широко распахнулась, Чезаре Борджиа молодцевато ступил на землю и в сопровождении многочисленных вельмож пошел к подъезжающему посольству.
– Остановись! – распорядился Леонардо да Винчи, не пожелав ехать в карете в то самое время, пока Чезаре Борджиа идет пешком. Поспешнее, чем следовало бы, маэстро выскочил из экипажа и, придерживая правой рукой плащ, заторопился к герцогу.
Раскинув широко руки, Чезаре заключил Леонардо в объятия.
– Давайте я вас обниму! – крепко жал герцог плечи Леонардо. – Вы сделали то, чего не удалось бы ни одному послу. А это еще раз доказывает, что вам по плечу любая задача, а я не ошибся в своем выборе.
– Мне не пришлось его даже особенно уговаривать, – честно признался Леонардо, растроганный столь теплым и столь неожиданным приемом. – Герцог Урбинский согласился сразу, как только увидел подаренных голубей.
Чезаре Борджиа громко рассмеялся. Придворные стояли немного позади и с легкими понимающими улыбками наблюдали за герцогом Борджиа, оказавшим расположение Леонардо. К его неожиданным выходкам, как и к столь неожиданной перемене в настроении, вельможи привыкли. Вряд ли кто-нибудь из них удивится, если в следующую минуту тот начнет размахивать перед лицом художника кинжалом. Однако встреча происходила ровно – Леонардо был смущен, что видно было по его слегка раскрасневшемуся лицу и скованным движениям.
– В наше неспокойное время искусство звучит громче грохота пушек, дорогой мой Леонардо. И вы еще раз доказали эту истину. Сколько в обозе мортир?
– Сорок семь, среди них есть и такие, что способны разрушить самые крепкие стены.
– С таким вооружением я смогу захватить половину Италии, – расхохотался Чезаре Борджиа, вскинув острую бородку. – Вот что, трубить общий сбор! – повернулся он к стоявшему рядом секретарю. – Мы едем на войну.
– С кем? – оторопело спросил Леонардо.
– С герцогом Урбинским, – расхохотался Чезаре Борджиа. – Что же он сделает сейчас без своих пушек?
– Но, ваше высочество, – невольно опешил Леонардо, – ведь это же…
– Никаких «но», любезный мой Леонардо. Сейчас идет война, и я должен победить любой ценой. Нравится вам это или не нравится! И еще вот что, – повернулся Чезаре Борджиа к адъютанту, – я человек великодушный и не желаю ничьей смерти. Отправить немедленно послов к герцогу Урбинскому, пусть он немедленно сдастся на мою милость, если не желает остаток дней провести в тюремном замке.
– Слушаюсь, светлейший государь, – бодро отозвался граф д’Барьтенья и, придерживая шпагу, заторопился выполнять распоряжение.
Все произошло быстрее, чем предполагал Леонардо. Полдюжины трубачей, выстроившись в ровный ряд, затрубили – бравурная мелодия, усиленная глубокими горными ущельями, далеко разошлась по долине, призывая к немедленному сбору.
А еще через полчаса отряды кондотьеров, размахивая знаменами, выстроились в четыре колонны перед герцогским дворцом Чезаре Борджиа. Закованный в доспехи, на белом гарцующем жеребце, как и полагается настоящему полководцу, Борджиа заговорил громким голосом, перекрикивая басы труб, раздававшиеся со смотровой башни:
– Солдаты, нас ожидает маленькая и победоносная война. Мы идем в герцогство Урбинское, чтобы присоединить его к Папской области. Каждый из нас желает, чтобы наша Италия была единым и сильным государством. Если город окажет сопротивление, то после его взятия каждому из вас я обещаю добычу, которую он не знал прежде. Я отдам вам город на три дня. Вы можете забрать золота и серебра столько, сколько вы способны унести с собой. – По рядам кондотьеров пробежался одобрительный гул. – В городе будут девицы и женщины, вы вполне заслужили эту награду. – Кондотьеры дружно рассмеялись. – А теперь, солдаты, в поход! – воинственно взмахнул мечом Чезаре Борджиа. – И не будем терять время!
И скоро полки, растянувшиеся по гибкой извилистой дороге, вползли гибким телом между двумя сходящимися ущельями.
*
Весть о приближении к Урбино полков Чезаре Борджиа застала герцога Гвидобальдо в его охотничьем замке, расположенном далеко в горном ущелье, зажатом со всех сторон расросшимся буком.
Место заповедное, тщательно охраняемое стражей и егерями, а потому зверья, в том числе благородных оленей, на которых предпочитал охотиться герцог, было столь много, что без добычи он не возвращался. Порой случалось, что заповедный покой нарушали местные крестьяне, прельстившиеся на непуганое зверье, и отследить их егерям было несложно – посидев в темнице герцога, они не отваживались на повторное своеволие. Так что большой работы егерям они не доставляли. Но в этот раз враг был куда более изворотливым и куда опаснее, чем местные крестьяне. В прошлом месяце в заповедник пришел волк и принялся нещадно, больше из баловства, вырезать благородных оленей. Несмотря на облавы, устраиваемые егерями, увидеть волка так никому и не довелось – напоминая оборотня, он появлялся как бы из ниоткуда и так же таинственно исчезал, оставляя после себя лишь следы от огромных лап.
И вот третьего дня охотники все-таки сумели выследить хищника, укрывшегося в горах в одной из пещер. Целые сутки они простояли около логова, намереваясь выкурить волка, а потом, напуганные его воем, ушли.
Вернувшись в охотничий замок, егеря, вытаращив от возбуждения глаза, наперебой принялись рассказывать герцогу о том, что прежде им не приходилось видеть столь огромного и сильного зверя. Отправившись по следам хищника, они едва не изловили его, прижав к отвесной высокой горе, но неожиданно волк прыгнул на скальную поверхность, в несколько прыжков взобрался на самую вершину горы и тотчас затерялся в густом ельнике. Никто из охотников не сталкивался ни с чем похожим, а многие и вовсе восприняли такую изворотливость зверя за происки дьявола.
На следующий день, будто бы в отместку за перенесенный страх, волк порезал целое стадо баранов, пасшихся в предгорьях на противоположной стороне ущелья, разорвав у вожака горло.
Герцог Урбинский считал своим долгом пристрелить волка. Ни о какой поимке хищника не могло быть и речи. Зверь и так уже нанес заповеднику невосполнимый ущерб, а благородные олени стали обходить герцогские угодья стороной.
Отыскав нору волка, егеря тщательно готовились к новой встрече – заготовили такое огромное количество оружия и патронов, как если бы намеревались штурмовать хорошо укрепленный гарнизон.
Соблюдая строжайшую осторожность, егеря оцепили место логова волка, установив на звериных тропах капканы. В местах возможного отхода зверя затаилась засада. Оставалось дожидаться только герцога, который намеревался принять участие в загоне волка.
Герцог Урбинский поднялся на рассвете в приятном предвкушении удачной охоты. Пренебрегая помощью слуг, самостоятельно облачился в охотничий костюм и, остановившись перед коллекцией ружей, после долгого раздумья выбрал подходящее, с длинным стволом и ореховым прикладом, изготовленное под его плечо (недавний подарок Чезаре Борджиа). Все это время Гвидобальдо искал подходящий случай, чтобы использовать его в деле, и вот, кажется, этот день настал.
Взяв канделябры с горящими свечами, герцог подошел к зеркалу и критически осмотрел охотничий костюм, выгодно подчеркивающий его широкие плечи. Подумав, решил воспользоваться соболиной накидкой, которая в утренний час будет весьма кстати. Накидка имела еще и эстетическую сторону – искрящийся мех невероятно подходил к его черному камзолу, а так как на охоту он пригласил маркизу д’Эсте, к которой с некоторых пор питал самые нежные чувства, то хотел выглядеть неотразимым.
Неожиданно дверь широко распахнулась, и в комнату влетел адъютант граф Дюваль. Герцог невольно нахмурился, прежде подобной вольности не наблюдалось. Сам Гвидобальдо не слыл строгим хозяином, но всякое великодушие имеет предел, следует поставить слугу на место. Но, взглянув на его взволнованное лицо, догадался, что случилось нечто невероятное.
– Светлейший государь, прибыли послы от Чезаре Борджиа.
– Опять? – невольно удивился герцог. – И что же они хотят?
– Герцог Чезаре Борджиа объявил нам войну!
– Боже, – невольно простонал герцог, ухватившись за голову, – это в духе Борджиа, взять артиллерию взаймы у друга, чтобы потом этими же пушками грозить ему войной. Насколько же я был глуп, поверив его обещаниям. Где его полки, граф?
– Они на пути к Урбино, думаю, что к городу они подойдут на рассвете.
– Проклятье! – невольно выругался герцог.
Намеченная охота оставалась где-то в прошедшем времени, собственно, как и соблазнительная маркиза д’Эсте. Что-то ему подсказывало, что его собственная судьба разделилась на две неровные части. Теперь ничего не будет как прежде, его удел – изгнание и скитание по чужбинам.
– Будь он проклят! Леонардо знал ли о плане Борджиа?
– Светлейший государь, не время об этом думать.
– А может, это был один из гениальных планов Леонардо?
– Теперь это неважно. Нужно немедленно уходить, – торопил адъютант. – Кондотьеры не пожалеют никого. Ваши кони уже под седлом, спешите!
Герцог испытывал апатию. Окружающий мир поблек и не представлял для него интереса, прожитая жизнь казалась никчемной, все было разрушено в одно мгновение. Помнится, еще утром он хотел соблазнить маркизу д’Эсте, наставив при этом милейшему маркизу Филиппу рога. Какая же это была глупость!
Ноги невольно подогнулись, и герцог опустился на стул. Ружье, выпавшее из рук, громко стукнуло о паркет.
– Я никуда не поеду, – устало объявил герцог, – пусть все останется как есть.
– Вы погибнете! – в отчаянии воскликнул Дюваль.
– Теперь это неважно, – отвечал герцог, поддаваясь все больше унынию, парализовавшему его волю. Видно, так чувствует себя приговоренный к смерти за пятнадцать минут до казни. Если это не так, тогда откуда непонятная покорность, позволявшая палачу накидывать на его шею петлю?
– Вы сегодня отступите, но это еще не поражение. У вас будет время, чтобы собрать воинство и отбить город, – упорствовал граф. – У Чезаре очень много врагов, а с каждым днем число их будет лишь увеличиваться.
– Он пользуется поддержкой Папы. Вряд ли кто посмеет выступить против Александра Шестого.
– Понтифик не вечен, – сдержанно заметил адъютант. – Он стар и немощен. Уверен, что он долго не протянет. А когда Чезаре лишится своей главной опоры, тогда он сделается смертельно уязвимым.
Герцог отрицательно покачал головой:
– Слишком поздно. Я желаю остаться здесь.
– В таком случае вы не проживете и дня!
– Значит, на то воля божья, граф!
– Извините, светлейший государь, но я в ответе за вашу жизнь, а потому волен поступить так, как мне подсказывает долг. Стража! – громко выкрикнул адъютант.
Громыхая железом, в дверях предстало четверо швейцарских гвардейцев в доспехах и с готовностью уставились на графа Дюваля.
– Вот что, солдаты, берите герцога и несите его в карету! Извините, светлейший государь, за насилие, – церемонно поклонился Дюваль, – но у нас просто нет времени на уговоры.
– Что это за бред, граф?! Пусть пойдут прочь!
Каждый из гвардейцев-наемников прежде служил во дворце графа и был обязан ему возвышением и благополучием, а потому слова Дюваля для них значили куда больше, чем протест самого герцога.
Гвардейцы крепко ухватили герцога за плечи, яростно сопротивлявшегося, и поволокли к дверям.
– Я никуда не пойду! – упирался Гвидобальдо ладонями в металлические доспехи гвардейцев.
– Вяжите его! – приказал граф.
Прежде чем герцог успел что-либо ответить, гвардейцы стянули его руки веревками, подхватили на руки и проворно понесли к выходу.
*
Воинство герцога Чезаре Борджиа подошло к стенам крепости Урбино на рассвете, прямо к пробуждению города. Колокола неожиданно прервали перезвон, а с главного собора мерно и басовито зазвучал набат, предупреждая горожан о подходе неприятеля к крепостным воротам.
Войско Чезаре, разбившись по полкам, без суеты и по-деловому готовилось к взятию крепости: сколачивали лестницы, связывали веревки, проверяли на крепость крюки, отливали пули. Пушкари, заняв первую линию перед крепостью, привычно выкатили мортиры, закрепили колеса камнями и, убедившись в надежности установленной артиллерии, принялись закатывать в жерла ядра, начиненные взрывчаткой.
Чезаре Борджиа, восседавший на любимом белом жеребце, как и подобает удачливому полководцу, горделиво распрямив спину, посматривал на величественную крепость с высокими толстыми стенами, выложенными из массивного серого гранита. Настал его триумф, явилась долгожданная Виктория. Он был силен, как никогда. Тысячи людей, вставшие под его знамена: кондотьеры, пехотинцы, уланы, сейчас занявшие огромное поле перед городом, были послушны его воле и терпеливо дожидались приказа «к штурму». Каждый из них уверовал, что во всей Италии не сыскать более удачного полководца, чем герцог Чезаре Борджиа. Ему с радостью служили и готовы были пожертвовать жизнью ради его честолюбивых планов.
Полковник-артиллерист с восхищением взирал на Чезаре, ожидая его приказа. В этот самый момент, в минуту его наивысшего торжества, на герцога были обращены взгляды всего воинства. Да что там воинства! Теперь на него с надеждой взирала вся Италия! Герцог Чезаре был той самой силой, что способна была объединить разрозненные герцогства под единым знаменем. Выждав несколько секунд, растянувшиеся, казалось, на многие столетия, герцог милостиво махнул рукой, предоставляя полковнику почетное право начать очередную войну.
– Огонь! – гаркнул артиллерист, надрывая луженое горло.
Пушки залпом изрыгнули металл, начиненный взрывчаткой, пустив над полем по ветру клубы белого тяжелого дыма. Первые ядра сокрушили смотровую башню, брызнув тысячами смертоносных осколков на улицы, дома, церкви.
– Заряжай! – озорно скомандовал полковник-артиллерист.
Пушкари вкатили в стволы очередную порцию чугунных ядер.
– Огонь! – столь же бодро гаркнул полковник.
Прозвучавший залп оглушил собравшихся, заставил шарахнуться в сторону лошадей, и ядра с громким стуком выбили в каменной кладке значительную брешь. Часть ядер перелетела через крепостную стену, нанося значительные разрушения постройкам. Металл, разрываясь на куски, брызгал во все стороны огнем, поджигая строения. В городе полыхнул пожар, пуская к небу едкие клубы черного дыма.
Из города до осаждавших доносились отчаянные крики, а потом на дозорной башне затрепыхалось белое полотнище, закрепленное на длинном древке.
Герцог Чезаре Борджиа довольно улыбнулся – война была выиграна в несколько залпов. Теперь после этой победы у его ног будет лежать вся Италия. Он станет правителем, который объединит ее в единое целое. А для этого нужно разрушить военную систему, опирающуюся на наемников-кондотьеров, создать собственную армию, которая будет верна не деньгам, а долгу солдата и своему правителю. Жители каждого присоединенного города признают его своим господином, а значит, его солдаты не должны вести себя в них как завоеватели, грабя, разоряя жилища и насилуя женщин. За военные бесчинства они ответят перед военным судом.
Повернувшись к командующему кондотьеров Вителлоццо, Чезаре Борджиа произнес:
– Я не потерплю в городе никаких грабежей, – строго предупредил он. – Город сдался почти без боя. Я вам достаточно плачу за все ваши подвиги… В Урбино такие же итальянцы, как и на всем полуострове. Мы не должны проливать кровь своего народа без крайней необходимости. Всякого, кто нарушит мой приказ, невзирая на звания, будет ждать виселица.
Командующий Вителлоццо Вителли стойко выдержал суровый взор Чезаре.
– Кондотьеры рассчитывали на богатое вознаграждение, герцог. А потом вы сами сказали, что отдаете город на три дня войскам.
– Я хозяин своего слова, – усмехнулся Чезаре Борджиа, – а потому всегда могу забрать его обратно.
– Я вас понял, светлейший государь, и донесу о вашем приказе всему воинству.
Кондотьеры, выстроившись в колонны, вошли в захваченный город, гостеприимно распахнувший центральные врата. Следом, столь же организованно, двигались швейцарские солдаты, позвякивая металлом.
Кондотьеры, напуганные приказом Чезаре, вели себя дисциплинированно, деликатно общались с жителями Урбино – тратили полученное жалованье в тавернах, многочисленных в центральной части города. Всеобщее веселье продолжалось до самого вечера, а ближе к полуночи ударивший в голову хмель толкнул солдат на подвиги: позабыв о данном герцогу обещании, они, сбившись в шумные группы, ломали двери зажиточных горожан и тащили из домов все ценное, что попадалось под руки, – шкатулки, бусы, драгоценные камни, кольца, мраморные статуэтки, а золотые серьги просто срывали с хорошеньких ушек горожанок.
Вскоре откровенный грабеж перерос в столь же непрекрытое насилие. Под громкий смех кондотьеры вытаскивали женщин, прятавшихся по подвалам, и под громкое ликование собравшихся солдат совершали глумление. Отцы, вступаясь за честь жен и дочерей, взялись за кинжалы и как могли противостояли насильникам. В захваченном городе обильно полилась кровь. Инстинкт завоевателя, разбуженный видом крови и безнаказанными убийствами, смел последние нравственные преграды, и кондотьеры приступили к повальному грабежу, уничтожая на своем пути всякое препятствие алебардами и мечами.
Над городом поднялся женский плач.
Под утро к Чезаре, расположившемуся на окраине города в доме магистра, с докладом заявился адъютант граф д’Барьтенья, его лицо было встревоженно.
– Кондотьеры грабят город, – коротко сообщил он. – Есть убитые.
Герцог не сразу нашелся с ответом, лицо приняло хищную маску.
– Придется взглянуть на тех храбрецов, что отважились нарушить мой приказ.
В сопровождении многочисленной личной гвардии, обнажив меч, светлейший герцог Чезаре вышел в город и уже на смежной улице покарал трех насильников. Еще пятерых, изловленных швейцарцами, повесили на углах зданий. Бесчинства прекратились столь же неожиданно, как и начались. Вскоре город впал в тревожную дрему.
В Урбино Чезаре Борджиа пробыл всего-то неделю, а потом, оставив в нем небольшой гарнизон, которому вменялось следить за порядком, под восторженные крики горожан, признавших в нем своего повелителя, отбыл в Имолу.
*
Все складывалось значительно лучше, чем Чезаре Борджиа предполагал поначалу. Теперь под его началом была едва ли не вся северная Италия, взгляды его были обращены на юг, столь же разобщенный. Первое, что он сделает, размышлял Чезаре, остановившись перед картой Италии, так это двинется в Неаполь и освободит королевство от ненавистного испанского владычества. А затем с объединенным воинством можно направляться на Милан, против французов.
Неожиданно размышления Чезаре прервал взрыв пушечного ядра, разорвавшегося под самыми окнами. Рамы, не выдержав ударной волны, влетели в комнату, разметав по полу цветные витражи. Один из стеклянных осколков болезненно впился ему в руку.
Взбешенный Чезаре выскочил из кабинета, едва не столкнувшись с бежавшим ему навстречу полковником швейцарских гвардейцев. Всегда спокойный, умевший оставаться безмятежным даже в самых сложных ситуациях, тот выглядел крайне взволнованным.
– Что там происходит? – взревел Чезаре.
– Светлейший государь, кондотьеры под предводительством Вителлоццо Вителли окружили город и требуют золота, обещанного перед взятием Урбино. В качестве начальной компенсации они требуют выдать им из казны по сто тысяч лир золотом.
– Они просто спятили! Если бы у меня были такие деньги, так я бы купил еще столько же пушек, а не содержал бы этих бездельников, которые умеют только грабить и обстреливать из пушек своего господина! Надеюсь, это все, чего они хотят? – ноздри герцога раздулись от бешенства.
– А еще хотят переговорить с вами.
– Они отказываются служить?
– Да.
– Для них это так же просто, как выпить бокал вина. Сегодня они служат мне, а завтра будут служить моим врагам. Разве мне нужны такие солдаты?
– Если вы не встретитесь с ними, то они разрушат мортирами Имолу до основания. Здесь гарнизон маленький, и у нас недостаточно сил, чтобы противостоять им. Да и стены в крепости не очень прочные.
В очередной раз громко ахнула пушка – пущенное ядро угодило точно в парк герцогского дворца, разметав в щепки беседку, в которой Чезаре любил проводить время.
– Чьи пушки обстреливают город?
– Барона Саундера.
– Ах вот оно что… Вы пытались разговаривать с кондотьерами?
– Да, светлейший государь, они не идут ни на какие переговоры и твердят, что будут расстреливать город до тех самых пор, пока вы не выйдете к ним.
– У этих наемников еще хватает наглости диктовать мне условия? – зло скрипнул зубами Чезаре.
– Прикажете поднимать гарнизон, светлейший государь? Мы готовы умереть за вас.
– Ваши жизни мне еще пригодятся, – успокаиваясь, отвечал Чезаре. – Отправьте к этим бунтовщикам парламентеров и скажите, что я готов встретиться с ними в течение часа.
Ровно через час в сопровождении двух придворных Чезаре Борджиа вышел из ворот и направился в сторону лагеря кондотьеров, где на первой линии, задрав горделивые носы, стояли стенобитные пушки. Здесь же, небрежно опираясь на мушкеты, стояли наемники и сверлили неприятными взглядами приближающегося государя. В мужестве Чезаре не откажешь, он уверенно шел по полю, разрыхленному пушечными ядрами, совершенно не остерегаясь случайных пуль, как если бы находился не на бранном поле, а на аллее дворцового парка. Из него, крепкого телом и духом, получился бы бесстрашный кондотьер.
Навстречу Чезаре, в сопровождении двух капитанов, двинулся Вителлоццо Вителли. Сошлись у ствола могучего каштана, распустившегося сиреневым цветом. Где-то здесь проходила граница между позициями кондотьеров и городскими укреплениями. На нагруднике Вителлоццо немного повыше родового герба замысловатым шрифтом на латинском языке было начертано: «Честь и доблесть». Герцог невольно скривил губы, подумав о том, что у Вителли не было ни того, ни другого. На языке при виде его хищных, близко посаженных глаз закрутились самые ядовитые ругательства, и потребовалось крепко стиснуть челюсти, чтобы они не сорвались с кончика языка.
Командующий кондотьеров, выражая Чезаре почтение, снял морион, украшенный какой-то замысловатой росписью, и, тряхнув длинными русыми вьющимися волосами, сдержанно поприветствовал.
– В чем дело, Вителлоццо? – удивленно спросил Чезаре. – Вы хотели меня видеть?
Порывистый ветер трепал на морионе красный плюмаж, отчего он напоминал пламя, вырывающееся из сухих и мускулистых ладоней кондотьера.
– Светлейший государь, у нас к вам имеются претензии.
– Вот как? – делано удивился герцог. – Я готов их выслушать.
– Нам не нравится, когда нас обманывают. Мои люди служат у вас не первый год и не желают рисковать своими жизнями за жалкие подачки. Вы обещали отдать нам город на три дня и должны были сдержать свои слова.
– И это вы называете претензиями? – удивленно спросил Чезаре. – У меня достаточно средств, чтобы, не подвергая город разграблению, расплатиться с вами. Почему же вы не сказали мне о них раньше?
– Я пробовал встретиться с вами раньше, но у меня ничего не получилось. Между мной и вами стоит заслон из ваших придворных и адъютантов, поэтому мне пришлось палить из пушек, чтобы достучаться до ваших дверей.
Чезаре невольно нахмурился:
– При этом вы так хорошо стучались, что одно из ядер едва не залетело в мои покои.
Морион был украшен сложной гравировкой, в которой Чезаре рассмотрел сцену возложения Христа во гроб. «Стало быть, добрый христианин?» – едва сдержался от едкой усмешки герцог.
– Прошу прощения, светлейший государь, если мы причинили вам какие-то неудобства, но мы пришли затем, чтобы требовать своего.
– Сколько же вы хотите?
– Мы тут подумали… Посчитали… Урбино – город невероятно богатый, мы рассчитывали на очень большую поклажу. Считаем, что это будет сто пятьдесят тысяч золотом! – твердо произнес кондотьер, обозначив на сухих щеках глубокие морщины, поросшие трехдневной щетиной.
Чезаре весело рассмеялся:
– Ха-ха! И это всего-то? И это сумма, из-за которой должны ссориться старые добрые друзья? Сколько же мы с тобой вместе, Вителли? – неожиданно спросил герцог Чезаре.
– Полагаю, что около десяти лет, светлейший государь, – произнес кондотьер, сбитый с толку веселостью герцога.
– Сколько же раз мы с тобой ссорились за это время?
– Это случилось впервые, – честно признал кондотьер.
– Ну, вот видишь, впервые! Друзьям не пристало ссориться из-за пустяков. Неужели есть вещи сильнее настоящей дружбы? Вы получите эти деньги, тем более что я уже велел подготовить их для вас.
Повернувшись в сторону города, герцог призывно махнул ладонью невидимому наблюдателю и тотчас из ворот города выскочил всадник на черном скакуне с объемной поклажей. Остановившись неподалеку от каштана, подпиравшего могучими ветками сгрудившиеся облака, он бойко соскочил с седла, с видимым усилием вскинул на плечи мешок и, сгибаясь под тяжестью, зашагал к Чезаре.
– Вот, государь, – сбросил слуга с плеч мешок.
Поклажа с глухим стуком примяла разросшийся клевер.
– Здесь двадцать тысяч лир, – объявил герцог. – Надеюсь, что они послужат нам примирением. Чего же делить старым друзьям? Нас связывает немало доброго. Неужели нам нечего вспомнить? – широко улыбался Чезаре, входя в роль добродушного хозяина. – Давай сделаем вот что, я приглашаю на пир по случаю взятию Урбино тебя и пятерых твоих друзей. Не забудь пригласить барона Саундера. Во время праздника я отдам вам остальные деньги. Тебя устроит такой ответ?
– Я с радостью принимаю ваше приглашение, ваше высочество, – отвечал кондотьер. – Мы бы не хотели ссориться с вами.
– А теперь давай обнимемся, как старые добрые друзья, какими были все эти годы. – Раскинув руки, Чезаре постучал по доспехам, отозвавшимся металлическим стуком, и невольно крякнул, ощутив на своих плечах стальные рыцарские перчатки. – А ты силен… Без такого кондотьера, как ты, мое воинство было бы неполным. А теперь мне нужно возвращаться. Следует отдать распоряжение, чтобы достойно встретить своих братьев.
*
Чезаре Борджиа славился своими пирами на всю Италию. Единственный, кто сумел бы с ним посоперничать в хлебосольности, был миланский герцог Сфорца, плененный французским королем Людовиком Двенадцатым. Но сейчас он находился в тюрьме для государственных преступников близ Парижа.
Из Рима в крепость Синигаглию, где планировалось провести пир, был выписан большой оркестр из Ватиканского дворца, к которому добавилось восемнадцать саксонских виолончелистов и скрипачей; прибыли трубодуры из Турина и полсотни барабанщиков; особой находкой считались шесть флорентийцев, искусно играющих на флейте. Из Венеции был выписан хор сладкоголосых кастратов, а из Неаполя три архитектора – устроители предстоящего празднества, которые по прибытии в крепость сразу же взялись за работу, установив в самом огромном зале трехъярусную сцену для музыкантов. Из Рима прибыло пять художников и три дюжины портных, которым в кратчайшие сроки вменялось для предстоящего празднества изготовить несколько сотен масок и сказочные костюмы. Представление обещало быть грандиозным.
Наконец к назначенному сроку к крепости стали съезжаться гости в каретах, встречаемые пушечными выстрелами. В городе то и дело бухали раскаты салютов, заставляя горожан в восторге задирать головы в ночное небо. По городу, веселя прохожих, бегали шуты с бубенцами на колпаках и во все стороны корчили рожицы и выставляли языки. Трубадуры гудели так, что у горожан от нескончаемого гула закладывало в ушах, а барабанный бой был столь яростным и оглушительным, что заглушал набат соборного колокола. Весь город превратился в один сплошной карнавал: по улицам, обрядившись в карнавальные костюмы и спрятав лица под масками, шествовали жители и прибывшие гости.
К исходу суток, когда приглашенные гости уже рассаживались за столы, подъехали кондотьеры во главе с командующим Вителлоццо Вителли. Осторожно, чтобы не зашибить разгулявшегося паяца, кондотьеры аккуратно проехали верхом через толпы веселящихся, прямиком к герцогскому дворцу.
Встречать кондотьеров вышел сам герцог Чезаре Борджиа, одетый по случая праздника в парадные одежды. Раскрасневшийся, изрядно хмельной, стоя на высоком каменном крыльце дворца, он в хитроватый прищур разглядывал приближающихся наемников. И когда кондотьеры браво спешились, привязали коней к столбу, он спустился на одну ступень, тем самым оказывая гостям еще большую честь, и громко, едва ли не перекрикивая ликующую толпу, воскликнул:
– Дорогие мои братья! Вы даже не представляете, как я вас рад видеть. Без вас мой стол пустой и вино горькое. – Повернувшись к адъютанту, стоявшему рядом, спросил: – Ты приготовил для моих дорогих гостей подарок?
– Да, светлейший государь, – поклонился граф д’Барьтенья. – Как вы и велели.
– Хорошо… Все это потом, – отмахнулся Чезаре, – а сейчас за стол! На пир! – Ласково приобняв подошедшего Вителли, молвил: – Надеюсь, что за этим роскошным столом ты позабудешь обо всех наших недоразумениях.
– Я тоже на это рассчитываю, герцог, – отвечал кондотьер, сдержанно улыбнувшись, и, увлекаемый Чезаре, направился в огромный зал для пиров, где уже разместились гости.
Прибывших кондотьеров Чезаре Борджиа разместил по правую руку от себя: лучшая награда, на которую мог рассчитывать придворный. Похоже, что Вителлоццо был доволен оказанной честью и принялся охотно раскланиваться с именитыми гостями, ощущая на себе повышенное внимание. Среди приглашенных, уложив волосы в высокую прическу, сидела графиня Бенквинуто, с которой он познакомился в замке Ареццо. Однако возникшая между ними симпатия не дошла дальше крепкого поцелуя в темном коридоре ее фамильного замка, и сейчас отважный кондотьер был преисполнен решимости развить первоначальный успех. Благо, что этому способствовали весьма существенные обстоятельства – отсутствие ее ревнивого мужа. Графиня сидела за одним с ним столом, сразу напротив, взгляд голубых глаз пленял, но это был самый сладостный плен, в который когда-либо попадал отважный конкистадор.
