Текст книги "Заговор русской принцессы"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Сверху раздался стук. Батяня с дядьями били по крыше топорами. Еще несколько минут работы и темную горницу с умирающей в дальнем углу ведьмой зальет солнечный свет.

У старухи еще хватило сил, чтобы погладить духовного наследника, после чего она тихо отошла, разлепив губы в блаженной улыбке.

Как бы там ни было, но после случившегося с Терентием стали происходить неведомые ранее вещи. Его слово как будто бы обрело вещественную силу и безжалостно разило всякого, о ком он поминал дурно. А потому, ведая о своем необычайном даровании, худых слов он старался не произносить. Но даже то немногое, что прорывалось из глубин души, напоминало сабельный удар.

Илларион видел, как поблескивают в ночи черные глаза Терентия, словно у дикого зверя.

Прогнав суеверный страх, Илларион спросил:

– А правда то, что о тебе в народе молвят?

Глянул Терентий на приятеля и будто бы дыру во лбу прожег.

– Болтают больше, – вяло отмахнулся он. – Вот прабабка моя была колдуньей. То верно!

Теперь Илларион понимал, что оказался Терентий рядом неслучайно. Софья Алексеевна, не полагаясь на кистень, призвала в помощь вещую силу.

– Не до утра ведь нам сидеть, пока этот Жеральдин всяко Анну не познает!

– К чему ты это, Макарыч? – удивленно спросил Терентий.

– Не мог бы ты сделать так, чтобы на него бессилие напало. Не будет же он тогда до самого утра при Анне пребывать. Ведь зазорно ему как-то станет за свою слабость.

– Верно, – приободрился Терентий. – Да и мне не в радость торчать под дверьми этой Монсихи. Он удовольствие там получает, а нам чего? Ну ежели надо для дела, тогда постараюсь.

Оторвав небольшую веточку, он ловко начертил на земле фигурку, воткнул прутик и принялся что-то нашептывать, совершая ладонями какие-то странные движения. Илларион уже внутренне приготовился к чему-то необычному. Скорее всего, он бы не удивился, если бы оторванная ветка вдруг неожиданно занялась пламенем или вдруг ожила. Но оторванный прут продолжал стоять, как и прежде, лишь слегка шелестел на ветру листьями. Ровным счетом ничего не происходило. Илларион даже посмотрел на Терентия, полагая, что это обыкновенный розыгрыш, но потому, как неожиданно черты его лица заострились и погрубели, осознал, что Терентий на самом деле колдует.

Наконец чаровник вытащил из земли ветку и, подув на нее, сердито переломил.

– Все! Теперь у него того... Не получится с бабой! – победно произнес ведун, швырнув через левое плечо поломанный прут. Широко растянув губы в сладкой улыбке, протянул: – По-осмотреть бы!

* * *

Жеральдин, не отрывая взгляда, продолжал смотреть на раздевающуюся Анну, помогая ей распутывать одежду. Наконец пал последний лоскут, и тело женщины открылось во всей своей красе. Именно такой она должна предстать перед богом.

Анна жаловалась, что русский царь постоянно спешил, забывая даже приласкать, что Питер совершенно ничего не понимает в женщинах.

Сбросив панталоны, она лежала на софе, неприкрытая, слегка сомкнув колени, – будто невинная девочка, впервые отдававшаяся нахлынувшему чувству. Задача Жеральдина – соблазнить, сделать так, чтобы прошедшая ночь навсегда осталась в ее памяти.

А вот это уже занятно! Словно стесняясь направленного взгляда, Анна прикрыла руками бугры Венеры. Она была еще и искусной актрисой. Взглянув из под узкой ладошки на Жеральдина, Анна изобразила неподдельный ужас, тем самым только увеличив его желание. Жеральдин едва не поддался соблазну немедленно разомкнуть плотно стиснутые колени. Нет, нужно проявлять выдержку! Не следует уподобляться нетерпеливому молокососу, впервые дорвавшемуся до женского тела. Обхватив плечи Анны, Жеральдин поцеловал ее в губы, почувствовав, как они страстно отозвались на его напор.

Опустившись ниже, Жеральдин ухватил сосок, ощутив, как он напрягся в его губах твердой вишенкой и, отпустив его на свободу, провел языком по глубокой ложбинке между буграми Венеры и медленно, оставляя влажную дорожку, принялся спускаться к самому животу.

Язык добрался до пупка, – глубокого и соблазнительного, как греческая амфора. В него хотелось залезть с головой, попробовать на вкус. Жеральдин едва тронул его языком, как вдруг почувствовал в области паха острую боль. Стиснув зубы, он не без труда подавил болезненный крик. Что-то было не так. Прежде подобного не наблюдалось! В какой-то момент Жеральдин даже потерял интерес к прелестям Анны. Тело ее теперь казалось уродливым и не столь соблазнительным, груди – неимоверно большими, шея – очень длинной и тонкой. Даже волосы, которые прежде пленили его воображение, представлялись ему ломкими и жидкими, а сама близость с Анной неожиданно стала едва ли не омерзительной. В сознании же произошла какая-то непонятная перемена, причины которой он не мог разгадать. Даже сама мысль о том, что красота женщины доставляла ему раньше неслыханную радость, была в тот момент просто смешной.

Боль усиливалась, продолжая растекаться по всему телу. Он хотел как можно быстрее сползти с этого грешного туловища и, натянув парик на самые уши, убираться восвояси. Но беда состояла в том, что Жеральдин не мог пошевелить и пальцем. Так и лежал распластанный, придавив Анну грудью.

– Что-то случилось? – обиженно спросила Анна, слегка приподнимаясь.

Боль отпустила. Но желание пропало совсем. Странно было представить, что еще несколько минут назад он думал о близости.

Подавляя брезгливость, Жеральдин вымученно улыбнулся.

– Анна, что-то я сегодня себя плохо чувствую... Мне бы хотелось отложить наше свидание.

– О, господи! – прикрыла Анна в ужасе рот ладошкой.

– Что тебя удивляет?

Жеральдин даже не сразу сообразил, что Анна Монс разглядывает его причинное место. Что же ее могло насторожить? Опустив взгляд, он с ужасом обнаружил, что его мужской орган сделался синим и скукожился, а мошонка отчего-то покрылась неприятными язвочками...

Жеральдин продолжал рассматривать предмет своей гордости, выявляя все новые и новые изменения. Так могла выглядеть только запущенная венецианская болезнь. Всего час назад его орган был абсолютно исправен: у женщин он мог вызвать вполне понятное вожделение, а у мужчин – откровенную зависть.

Боже, а может ему все это приснилось?

Жеральдин даже прикрыл глаза, надеясь, что наваждение спадет, но стоило ему только открыть их вновь, как страдания навалились с новой силой.

Натянув одеяло до самого подбородка, Анна уже не скрывала чувств. На ее лице застыла гримаса отвращения.

– Жеральдин, я не знаю, что это у тебя за болезнь, но тебе лучше обратиться к лекарю.

Стараясь не смотреть на детородный орган, Жеральдин натянул панталоны, надел камзол и, смахнув со стола парик, направился к выходу.

За спиной гулко хлопнула входная дверь. Топая по аллее, Жеральдин думал о самом скверном. Кто бы мог предположить, что венецианская болезнь его настигнет столь внезапно! Ведь еще утром он не думал ни о чем дурном, наслаждаясь жизнью, а теперь, замкнувшись в своем горе, мог помышлять только о болячках, атаковавших его красивое тело.

Московия – дикая и варварская страна, но даже здесь встречаются неплохие лекари, способные заговорить любую болезнь. От пришедших мыслей Жеральдин даже повеселел. Не стоит поддаваться унынию, медицина шагнула далеко вперед. И для лечения венецианской болезни применяются новейшие методы. Например, можно принимать порошки киновари – содержащий ртуть минерал способен извести всякую гадость.

В конце концов, не отказываться же из-за этого от любви!

Правда, совершенно непонятно, где именно он подцепил болезнь. Жеральдин не встречался с падшими женщинами и всегда был очень разборчив в половых связях.

Настроение слегка выровнялось. Ступая по дорожке, Жеральдин не заметил, как следом за ним двинулись две тени. Прохрустев гравием, капитан вышел на соседнюю улицу, прошел мимо роскошного дворца, принадлежавшего любимцу царя Францу Лефорту. В окнах горел свет, а на третьем этаже невидимый музыкант выдувал на флейте миноры. Не задерживаясь, бомбардир Ланвен заторопился дальше к своему особняку, построенному близ Москвы-реки. Придется подобрать подходящую причину, чтобы не пойти на государеву службу (не говорить же о том, что заболел венецианской болезнью!). Например, можно сослаться на мигрень.

Уже спускаясь по мосту, Жеральдин вдруг увидел, как дорогу ему перегородил бородатый мужичок в треухе. В простоватом облике не было ничего враждебного или настораживающего. Видать, встречный являлся одним из рыбаков-полуночников, проверяющих на заре сети. Ростом невысок, но крепок. Только стоит он как-то необычно, загораживая собой весь спуск. И в этот момент Жеральдин вдруг услышал за спиной торопливый шаг. Обернувшись, разглядел, как высокий человек с перекошенным от напряжения лицом взмахнул длинной веревкой.

Отупив на шаг, Жеральдин намеревался дать отпор: рука привычно ухватилась за эфес шпаги, но сзади его локти сильно стиснули, лишая возможности пошевелиться. И ему уже набрасывали на голову темную материю, пропахшую плесенью.

– Дави его! На землю вали! – говорил тот, кто находился за спиной, продолжая выворачивать руки. – Да смотри, голову не расшиби!

Внезапное нападение на какое-то мгновение парализовало волю. Крик отчаяния, готовый уже вырваться наружу, застрял где-то в глубине горла давящим сипом.

– Глотку-то кляпом ему заткни! – советовал тот, кто был позади, переворачивая Жеральдина лицом вниз. – А то завопит на всю ивановскую.

Губы уткнулись в перегнивший навоз, а тать продолжал стягивать предплечье бичевой, принося тем самым неимоверные страдания. Жеральдин Ланвен хотел было закричать, но бородатый, изловчившись, со злорадным криком протолкнул кляп поглубже ему в глотку.

– Ага! Вот так его! Теперь он даже рыпнуться не посмеет. Смотри, как глазенки таращит, словно жаба! Того и гляди, на траву выкатятся. – И хихикнув, добавил: – Ловко ты его, Терентий! Он от этой Монсихи как ошалелый выскочил. Чем же таким ты его допек?

– Есть средство, – прозвучала в ответ хитроватая усмешка. – Ладно, взяли давай, потащили к реке.

Без особого почтения, поддевая коленями трудноподъемное тело, тати подхватили его под руки и поволокли в сторону реки.

Капитана Жеральдина Ланвена обуял животный ужас. Надежда на спасение таяла с каждым пройденным шагом. Теперь он уже не сомневался в том, что его несут убивать. Но в силу каких-то причин разбойники не стали этого делать на месте и решили утопить в реке. Осознав трагичность происходящего, Жеральдин попытался вырваться, извиваясь всем телом, закричать, но руки татей сжимали его все сильнее.

– Ишь, как извивается, немчина! Чует, что конец настал!

Теперь Жеральдин мог рассмотреть другого. По виду из благородного сословия, одежда вышита из красного сукна, на боку – сабля. Черты лица утонченные, пегая реденькая бородка, что горделиво топорщилась вперед, была ухожена, аккуратно пострижена и наверняка являлась предметом гордости хозяина. Определенно из офицеров.

Жеральдин понял, что его жизнь зависит именно от этого хорошо одетого господина и, впившись в него взглядом, попытался отыскать хотя бы нечто похожее на сострадание. Но живые выразительные глаза, слегка суженные к переносице, как встречается только у степных народов, смотрели холодно и безучастно.

– Илларион, наподдай-ка ему, милок, в дыхало, – почти весело приказал он, – а то, пока мы его до воды дотащим, так он нам всю душу вымотает. Да и кафтан может перепачкать.

– Это я мигом! – охотно отозвался скуластый и, коротко размахнувшись, стукнул Жеральдина пониже грудной клетки.

Дыхание перехватило. Воздуха не хватало. В какой-то момент Жеральдину показалось, что он умрет на руках у татей, но в следующую секунду в грудь прорвался поток спасительно воздуха. Вот только надолго ли?

– Будешь бедокурить, так мы тебя здесь и порешим, – просто произнес офицер, как что-то уже решенное. – Эх, зараза! – поскользнувшись на глине, офицер упал, выронив тяжелую ношу. Жеральдин больно ударился головой о выступающий камень. – Отъелся, боров, на российских харчах! Такого только перекатывать. Э-э... Взяли! Понесли!

Руки у офицера были сильные. Подхватив француза, он едва не выворачивал Жеральдину шею, причиняя еще большие неудобства. Наконец они добрались до реки, без всякого почтения разбойники сбросили тяжелую ношу прямиком на песчаный берег.

Выглянувшая луна длинной дорожкой легла на мерцающий серебристый след и упала на лицо стоящего офицера. И Жеральдин узнал в нем доверенную персону Софьи Алексеевны.

– Знает меня, видать, – удовлетворенно протянул офицер. – Глянь, Макарыч, как глазенки его забегали. Только недолго тебе помнить. – Достав из кармана несколько аккуратно сложенных бумаг, он продолжил: – Ворот ему расстегни. Ага... Вот так. Сюда я ему и суну грамоты. – Мелко рассмеявшись, добавил беззлобно: – Это грамоты водяным, чтобы не шибко над тобой изгалялись. Ну так что, Макарыч, закатим? А уже потом, когда он богу душу отдаст, тогда и развяжем.

Жеральдин забился, попытался отвязаться, но путы крепко стягивали конечности, ограничивали движения.

– Ого, как зашевелился!

Поднатужившись, тати подхватили француза и понесли его в воду. Действовали основательно, неторопливо, будто исполняли привычную, успевшую надоесть работу. Бородатый, остановившись, даже утер рукавом лицо, после чего ударил Жеральдина несколько раз ногой в брюхо.

У самой воды запарились. Все-таки не каждый день приходится волочить такую тяжесть. Посидели на камушках, разговаривая о пустяках, а когда собрались наконец с силами, посоветовали французу прикрыть глаза и, поднатужившись, вкатили его в реку. Последнее, что Жеральдин увидел в своей жизни, так это луну, которая сквозь толщу воды выглядела очень неровной и чрезвычайно неприветливой.

Глава 10
ДОЗНАНИЕ

Утонувшего Жеральдина обнаружила посадская девица Аксинья.

Спустившись по косогору с коромыслом на плечах к мостку, с которого обычно бабы полощут белье, она вдруг увидела всплывший и раздувшийся от воды расшитый кафтан. Еще не веря в свое счастье, она потянула его багром к берегу, обдумывая, как следует распорядиться неожиданной находкой. Например, можно было бы сшить из него нарядную рубаху, глядя на которую от зависти полопаются все посадские девки или, разодрав на лоскуты, удлинить платье. Но неожиданно багор воткнулся во что-то твердое, прежде чем Аксинью укутала с головой волна страха, она увидела, как из воды всплыло посиневшее лицо утопленника. Широко открытые глаза покойника взирали прямо на нее, как если бы взывали о помощи.

Позабыв про корыто с бельем, Аксинья, подгоняемая собственным криком, влетела вихрем на крутой склон и, не помня себя от страха, побежала к дому.

С полчаса перепуганные домочадцы не могли добиться от девки ни слова. Трясясь от страха, она только махала руками в сторону реки. Лишь когда девицу окатили ведром колодезной воды, она враз пришла в себя.

– Мать вашу! Ироды! Чего же вы меня полощите?! Утопленник в реке!

Домочадцы облегченно вздохнули и гуртом повалили к мосткам.

Еще через два часа к берегу пришли люди из Преображенского приказа: дознаватель, круглолицый окольничий со смешливой фамилией Оладушкин, и смурной тощий дьяк, которого почему-то все называли Ворона.

Оттащив утопленника под ивовый куст, дознаватель с дьяком почесывали морщинистые лбы и, порывшись в его кафтане, вытащили пачку эпистол, после чего о чем-то долго между собой судачили. Склонившись, заглядывали ему в лицо, как если бы хотели запечатлеть на его челе прощальный поцелуй. Признав в нем капитана Преображенского полка Жеральдина Ланвена, подались восвояси, повелев отнести покойника в погреб.

Было отчего зачесаться: о произошедшем следовало сообщить главе Преображенского приказа князю Ромодановскому. Федор Юрьевич в случайности не верит, а потому наверняка организует дознание, в котором примет самое деятельное участие.

Опустив головы, окольничий с дьяком направились к Федору Ромодановскому.

Князь Ромодановский не пил, лишь ночью. Но просыпаясь поутру, он опорожнял зараз полведра браги, награждая себя за столь долгое воздержание. Во хмелю князь был зол, но хуже всего случалось тогда, когда Федор Юрьевич оставался трезвым – в эти часы он выглядел неразговорчивым и нелюдимым. В такие моменты он внушал окружающим самый настоящий ужас. Но уже после ковша выпитой браги становился прежним главой Преображенского приказа, властным, дотошным, подозрительным, которому, как представлялось многим, неизвестно слово «милосердие».

Завалившись в палаты Преображенского приказа, окольничий с дьяком с покаянным видом сняли картузы и, опустив взгляды, поведали о бесталанной кончине французского бомбардира. Выслушав сбивчивый рассказ холопов, князь Ромодановский вдруг надолго замолчал и, устремив тяжеловатый взор на бившуюся в окно муху, предался нелегким думам.

Федор Юрьевич Ромодановский выглядел хмурым. Собственно, было отчего, ведь не каждый день приходится заниматься утопленниками, тем более, бомбардирами Преображенского полка. Был бы иной мертвяк, так с него бы и спрос невелик, закопали бы за посадами, где погребают неизвестных, отслужили бы молебен для очистки души, ну и дело с концом!

А тут бомбардир, да еще чужестранец!

По всей видимости, капитан утонул сдуру (подобное случается). Перебрал наливочки, вот и занесла его нелегкая на самый стрежень. Но при всем этом Федора Юрьевича разбирали сомнения. Что-то здесь не складывалось. Какого, спрашивается, лешего, его понесло на берег реки, в темень, в противоположную сторону от собственного дома? Да и утонуть он умудрился в том месте, откуда без труда выберется пятилетний ребенок. Князь Ромодановский шумно пыхтел, раздувал ноздри, но ничего не мог придумать.

Дознаватель и дьяк, сомкнувшись плечами, терпеливо ожидали слова боярина. Но тот только водил кустистыми бровями, нагоняя на холопов еще больший страх.

За иноземца государь мог спросить строго, а потому предстояло разбираться со всем пристрастием.

– Язвы на теле были? – наконец спросил князь Ромодановский, взяв кружку с брагой.

– Никаких, Федор Юрьевич. По всему видать, сам помер, – рьяно заверил окольничий. – Со всех сторон осмотрели. Правда, зенки у него широко распахнуты, но то от ужаса. Кому же помирать-то хочется?

– Тоже верно, – протянул Ромодановский. – Никому не хочется. Вот только как же он сумел утонуть там, где бабы белье полощут? Там даже курица сухой из воды выберется.

– А оно всякое бывает, боярин, – встрял окольничий. – Ежели судьба, так можно и в стакане с водой утопнуть.

О покойном Жеральдине князь Ромодановский был наслышан немало. Нрава тот был дерзкого, слова, сказанного поперек, не терпел, а потому влипал в бесконечные истории и часто бывал битым. Он регулярно вызывал обидчиков на дуэль, но те, не понимая иноземных слов, лишь пожимали плечами и побивали зарвавшегося француза кулаками.

Тот скоро тоже поднаторел в драках и, уподобившись Петру, носил при себе дубину для воспитания солдат.

Лощеный Жеральдин был неутомим и в амурных делах. Поговаривали, что на Москве не осталось ни одной вдовушки, которую он бы не приласкал.

Всего это вполне хватило бы, чтобы подкараулить француза темной ночкой и предоставить ему возможность вдоволь испить водицы из Москвы-реки. Да и список нареканий у Жеральдина был столь велик, что его давно следовало прогнать не только из Москвы, но даже из России. Однако дело свое он знал хорошо и так гонял солдат на штурм потешных крепостей, что их расторопности наверняка позавидовали бы даже янычары. А кроме того, даже не икнув, мог выпить полведра настойки – качество, невероятно ценимое самим государем. Так что лично для Петра это будет немалая потеря.

И стольник Ромодановский уже в который раз печально вздохнул. Был бы на месте этого француза кто-нибудь поплоше, пусть даже постельничий или кравчий...

– Значит, никакого насилия? – уже в который раз спросил князь.

В прозвучавшем вопросе было столько горечи, словно он желал, чтобы француза отыскали четвертованным.

– Никакого, Федор Юрьевич. Сдуру он это, – уверенно предположил окольничий Оладушкин. – Видать, от бабы шел, вот и заплутал.

– Ладно, прочь подите! – махнул рукой стольник, уже думая о том, как следует доложить о произошедшем Петру Алексеевичу.

Переглянувшись, окольничий с дьяком попятились к выходу.

– Стой! – остановил Ромодановский.

– Значит, говорите, у мостков, где бабы белье полощут?

– У мостков, князь.

– Э-эх! Взглянуть хочу. Покажите, где сгинул.

– Как скажешь, Федор Юрьевич.

Поднявшись из-за стола, он ринулся в сторону двери. Дьяк с окольничим заторопились следом, к стоящей невдалеке повозке.

Дотошный, умный, способный замечать любую мелочь, Федор Юрьевич был незаменимым в сыскном деле. Прибыв на место, он долго топтался там, пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь следы и, не отыскав оных, пошел вдоль берега, уводя за собой многочисленную свиту.

– Течение оттуда, – вскинул князь руку в сторону косогора. – Стало быть, там и надо следы искать. Брагу-то принесли? – хмуро покосился он на дьяка.

– Так в повозке, князь, – отвечал Ворона, почесывая затылок.

– Что за дурни-то стоеросовые! – в сердцах воскликнул Федор Юрьевич, хлопнув себя ладонями по толстым ляжкам. – Сказано же было, что без бражки не думается. Глотнул малость, и мозги в порядок придут. Живо за жбаном!

Смешно семеня ногами, дьяк добрался до косогора, поросшего осокой, и, вобрав в легкие поболее воздуха, устремился верхом к пролетке. Через две минуты он уже возвращался с брагой.

Обычно всю службу князь Федор Юрьевич проводил в непрерывном возлиянии. Едва заканчивался один жбан с питием, так ему на очередь тотчас выставлялся другой. Сейчас был тот редкий случай, когда добрых полтора часа он провел без привычной выпивки.

– Ты бы хоть тележку какую захватил, – примирительно проговорил Ромодановский, принимая из рук окольничего жбан. – А так чего зазря корячиться.

Приложившись пухлыми губами к краешку сосуда, он поглощал брагу до тех самых пор, пока брюхо не стало распирать. Передав наполовину опустошенный жбан дьяку, он ослабил порты, утер мокрые усы и, довольно икнув, произнес ворчливо:

– Чего рты пораззявили, нехристи! Государев хлеб пойдем отрабатывать.

Брага помогла, вдохнув в ослабевшего Федора Юрьевича новые силы. Даже взгляд его был не столь туманен, как прежде, а в красных воспаленных глазах пульсировала живейшая мысль. Не опасаясь запачкать одежду, князь Ромодановский затопал по берегу и всякий раз люто бранился, когда сапоги крепко увязали в глине. За мостками, где обычно бабы полоскали белье, просматривалась небольшая песчаная коса, любимое место для купания здешних сорванцов. Именно здесь течение было особенно стремительным. Ударяясь в огромный валун, выпирающий со дна, оно разбивалось на два одинаковых потока и, перемешивая темно-зеленый ил, устремлялось к противоположному берегу, оставляя после себя разбегающиеся на поверхности воронки.

Выбравшись на сухое место, князь отряхнул сапоги от налипшего глинозема. Огляделся.

– Вот откуда-то отсюда его могли и сбросить, – заключил Ромодановский. – Кажись, больше неоткуда.

– Верно, Федор Юрьевич. Даже лежал он так, как будто бы течением пришибленный, – оживился окольничий Оладушкин.

– Коли ниже бы сбросили, – продолжал Ромодановский, – так наверняка бы утащило. Уж больно там стремнина глубока. Вот и всплыл бы где-нибудь за сто верст от Москвы.

– Да, Федор Юрьевич, если у этого бережка скинули, так в точности к тому месту прибьет.

– Поглядим, может отыщем чего.

Не опасаясь испачкать парчовый кафтан, Ромодановский с окольничим стали исследовать косогор, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь следы. В полуверсте у торчащего из берега останца углядели красную узкую ленту от иноземного кафтана.

– Видал? – довольно протянул князь Федор Юрьевич. – Вот через это место его и волокли. Вот только бы знать, за что горемычного порешили.

– А вот и следы, боярин! – радостно пискнул дознаватель Оладушкин, ткнув перстом в примятую траву. – Кажись, их двое было. Один покрупнее будет. Вот как гречиху-то примял! А вот другой пожиже уродился. След на песочке узенький.

– Верно, – легко согласился Ромодановский. Без браги не думалось. Мысли принимали сумбурный характер. Теперь хмель воспалил воображение.

– Тут вот они присели, – ткнул князь на взрыхленный песок. – Вроде, они его сюда положили. Вон как каблуками французишка бил, будто бы конь. А далее подняли и к берегу потащили. Вот что, окольничий, – серьезно протянул Федор Юрьевич. – Давай отыщем место, откуда они его в воду спихнули. Наверняка на быстрину хотели, чтобы его подальше от берега оттащило. Да видно где-то кафтан за корягу зацепило.

Повезло на третьем часу поисков. На мелком гравии обнаружились следы волочения и отпечаток лежащего тела. Вокруг сильно натоптано. Очевидно, татям пришлось изрядно повертеться, прежде чем спровадить бедного Жеральдина в Москву-реку.

– Вот с этого камешка его сбросили, – заключил боярин. – Только чего он здесь делал?

Окольничий Оладушкин сдержанно откашлялся.

– Ясно чего... Хотел, видать, к Анне Монс идти. Любовь у них была.

– Ишь ты, – подивился князь Ромодановский. Как главе Преображенского приказа ему следовало знать о подобных вещах в первую очередь. – А тебе откуда известно? – подозрительно посмотрел на окольничего князь.

– Так письма под кафтаном у него нашли, писанные рукой этой Монсихи. А в них она его «ангелом любовным» называла, «да светом своих очей». А еще писала о том, что дождаться его не может.

– Сразу-то чего не сказал? – насупился князь.

– Опосля хотел, – малость смутился окольничий.

– Эпистолы эти с собой?

– При себе, боярин, – охотно отозвался дознаватель, вытаскивая из-за пазухи влажную пачку писем. – Разводы на бумаге, но коли усердие проявить, то разобрать можно.

Взяв пачку писем, князь Ромодановский аккуратно перебрал каждую бумагу. В некоторых местах вода успела разъесть чернила, но большинство посланий прочитывалось.

– Ишь ты, как пишет эта Монсиха, – тряхнул бумагой Ромодановский. – Называет Жеральдина «любовником, каких свет не видывал». Очевидно, наш французишка так в этом деле преуспел, что самого Петра Алексеевича за пояс заткнул... А далее что пишет, бестия! – По тону главы приказа можно было понять, что он больше восторгался, чем осуждал. – «Так и чую твои рученьки у меня на бедрах. Ощущаю как ты меня ласкаешь. И оттого в моей груди жар неземной. Жду не дождусь сокола своего ясного».

– Петру Алексеевичу она, верно, сроду таких слов не говорила, – оскорбился за государя окольничий.

– Чего встали? – грубовато прикрикнул князь на челядь. – Не для чужих ушей писано! В обратную сторон потопаем. Поделом этому французу! Прелюбодеяния захотел, вот и получил сполна!

* * *

Князь Федор Юрьевич был одним из немногих людей, кто имел право входить к государю без доклада. В сей раз было не самое подходящее время для визита, поскольку царь Петр во дворце своего любимца Лефорта принимал посла от императора и, судя по громкому хохоту государя, становилось понятно, что беседа продвигается плодотворно.

Промаявшись под дверьми с добрый час, Федор Юрьевич заглянул в комнату. Гость царя, длиннолицый и остроносый человек в белом парике, сидел за небольшим столом, покрытым красным бархатом, и вымученно улыбался на всякое слово государя. Толмач, круглолицый детина с короткими ножками и такими же небольшими ручками, усердно скалясь, быстро переводил сказанное.

Обрядившись в немецкое платье, Петр Алексеевич сидел на диване, а на его острых коленях, обняв государя за шею, устроились две немки из Кокуя. Девки были совсем еще юные, лет по пятнадцати, но тела у них сдобные, как если бы настояны на добрых дрожжах; тугие платья натягивали добротные шелка, того и гляди, не выдержит натиска материя и разойдется по отороченным швам. Губки пухлые, собранные в аккуратные бантики, как если бы были созданы исключительно для поцелуев. Они поочередно чего-то нашептывали Петру Алексеевичу, и тот негромко смеялся, разглаживая пальцами топорщившие усы, и бесцеремонно заголял кокоткам ляжки. Несмотря на молодость, в них было столько плутовства и жеманности, как если бы каждая из них имела целое колье из разбитых мужских сердец.

Заприметив заглянувшего князя, Петр Алексеевич призывно махнул рукой:

– Федор Юрьевич, проходи!

Ромодановский протиснулся бочком. Глазеть на зазорных девок было грешно, но и не смотреть невозможно. Белая девичья кожа воспаляла уже притупившееся воображение, притягивала к себе взгляд.

Сделав над собой непомерное усилие, Федор Юрьевич оторвал глаза от белоснежной ножки и посмотрел на ехидно усмехающегося Петра. Левой рукой царь держал ту, что устроилась на левом колене, черненькую, с длинными вьющимися волосами, а вот другой, рыженькой, будто бы пожарище, на потеху послу сунул правую руку в разрез платья.

Приумолк посол Великой Римской империи, наблюдая за чудачествами русского самодержца. Он был предупрежден о том, что Московия не похожа ни на одну из европейских стран: ни государственным устройством, ни семейными отношениями, но то, что он увидел в действительности, превысило все ожидания. К происходящему следует относиться со здоровой долей иронии. Очевидно, у русских государей принято ласкать перси фавориток во время официального приема. Во всяком случае, царь Петр в своих чувствах откровенен, чего нельзя сказать о королях просвещенной Европы.

– Я тут, государь... По делу, – начал князь, уже сожалея о том, что заявился в неурочный час.

– Не мямли, стольник. Что за дело?

– Тут французишка один в Москве-реке утоп, бомбардир Преображенского полка.

Губы Петра Алексеевича дернулись. Царь нахмурился, прежнее благодушие немедленно исчезло.

– Прочь подите! – смахнул он с колен девиц, будто бы грязные чашки с трапезного стола. Посмотрев на толмача, добавил: – Скажи господину послу, что мне занедужилось, дух перевести надобно.

Выслушав переводчика, посол понимающе закивал, давая понять русскому самодержцу, что на свете отыщется немало более занимательных вещей, чем государственные дела.

– И еще скажи, чтобы завтра приходил. Да пусть не опаздывает, а то мне потешную крепость брать нужно.

Махнув на прощание шляпой, посол удалился. Петр Алексеевич иронично сощурил глаза:

– Ну и как ты думаешь, что обо мне посол подумал?

Князь Ромодановский почесал затылок. Сказать правду, так обидится, соврать – осерчает. Кто поймет этих государей?

И, напустив на себя важный вид, произнес:

– Да, видно, подумал, что дуралей ты, государь! Кто же будет бабе титьки вертеть во время государственного приема?

Вопреки ожиданию, губы Петра Алексеевича широко расползлись в довольной улыбке, отчего его лицо приняло озороватый вид.