Текст книги "Император Пограничья 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Борис, – сказал я, застёгивая последнюю пуговицу на манжете, – если ты будешь так же остроумен на приёме, я посажу тебя рядом с Потёмкиным.

Бородач расхохотался и вскинул руки в притворном ужасе.

Повернувшись к зеркалу, я замер на полушаге. Отражение смотрело на меня, и на долю секунды я увидел другое лицо. Моложе, с более резкими чертами лиц, с шрамом над бровью, которого у Прохора Платонова не было.

Тысячу лет назад я женился на берегу Ладожского озера, под серым небом, перед строем из сотни дружинников. Ни собора, ни свечей, ни гостей в парадных костюмах. Только холодный ветер с воды, запах сосновой смолы и Хильда, стоявшая напротив меня в охотничьей куртке, с ножом на поясе. Волхв произнёс слова, и она посмотрела мне в глаза с тем выражением, которое я запомнил на всю жизнь… на обе жизни: упрямая нежность пополам с вызовом. «Если ты думаешь, что я буду сидеть в шатре и ждать тебя с войны, – сказала она, – выбери себе другую жену». Я выбрал её.

Вот только она погибла от проклятой раны, нанесённой тварью, которую Тот-кто-за-Гранью послал специально, чтобы сломить меня. Лучшие целители оказались бессильны, и жизнь медленно вытекала из неё, пока она не умерла у меня на руках.

Я заставил себя отвести взгляд от зеркала.

Ярослава – не Хильда. Другая жизнь, другой мир, другая женщина. Я знал это. И всё же ощущение внутри было тем самым, прежним: спокойная уверенность, что я выбрал правильно. Что эта женщина встанет рядом со мной не потому, что я выбрал её из политического расчёта, а потому, что иначе быть не может. Глубже этой уверенности, там, куда я старался не заглядывать, сидел отголосок страха. Страха, что мир снова заберёт у меня того, кого я люблю больше жизни.

* * *

Успенский собор стоял в утреннем свете как вырезанный из слоновой кости. Белокаменные стены, золотые купола, широкая лестница к входу. Собору было несколько веков, и строили его люди, знавшие толк в пропорциях. Я прибыл за час до церемонии и поднялся по ступеням, проходя мимо резных дверей внутрь.

Свадьбу назначили во Владимире по двум причинам. В Угрюме не было дворца. Добротный княжеский особняк, пригодный для работы и жизни, но не для приёма сотни с лишним гостей со всего Содружества. Владимир же давал и площади, и инфраструктуру, и кое-что поважнее. Когда я присвоил Угрюму первый титул, поставив его выше древнего Владимира, местная знать проглотила обиду, но не забыла. Свадьба здесь была жестом примирения, подтверждением, что Владимир не задвинут на обочину. Я знал цену таким жестам, и за тысячу лет механика не изменилась.

Внутри собора пахло ладаном и свежими цветами. Белые лилии украшали концы каждой скамьи, свечи горели ровным тёплым светом вдоль стен, расписанных библейскими сюжетами. Последние приготовления шли полным ходом: прислуга приводила в порядок мелочи, священник в золотом облачении проверял алтарь. Я прошёлся вдоль рядов и отметил расстановку людей Федота. Двенадцать гвардейцев в штатском по периметру: двое у главного входа, двое у бокового, остальные распределены вдоль стен так, чтобы перекрыть каждый сектор. Шестеро снайперов на крышах соседних зданий, позиции выбраны ещё вчера. Федот сработал без единого лишнего слова, и я одобрил это про себя, ничего не сказав вслух. Хорошая работа не нуждается в комментариях.

Гости начали прибывать за сорок минут до начала.

Первым приехал Голицын – тёмно-серый костюм, седые виски, прямая спина. Сдержанное достоинство, ни одного лишнего жеста. Рядом с ним шагал шестилетний Мирон, серьёзный, в новом костюмчике, крепко державший отца за руку. Чуть позади шла Василиса в вечернем платье глубокого синего цвета с платком на голове. Я заметил, как она мельком оглянулась на входе, и через несколько секунд в дверях появился Сигурд. Шведский парадный мундир, синий с золотым шитьём, стоячий ворот. Среди русских костюмов скандинав выделялся как сталь среди бархата. Василиса отвернулась, делая вид, что не замечает его. Он прошёл к своему месту, не подав вида. Часовой у входа спрятал ухмылку.

За Голицыным прибыл Матвей Филатович Оболенский. Что князь Сергиева Посада явился лично, а не прислал представителя, говорило о многом. Он считал этот союз стратегически важным и не собирался скрывать своего отношения. Коротко кивнул мне, я ответил тем же. Потом вошла Разумовская в тёмно-зелёном с двумя советниками за спиной. Её взгляд скользнул по мне, по собору, по расстановке гостей, оценивая всё разом. За ней потянулись остальные приглашённые князья: Трубецкой, Буйносов-Ростовский, Невельский, Татищев и другие.

Потёмкин прибыл отдельно, позже, в сопровождении четверых охранников. Смоленский князь прошёл к отведённому месту с улыбкой, которая ничего не выражала. Я проводил его взглядом. Посадить его решили на безопасной дистанции от тех, с кем он мог бы устроить сцену, рядом с нейтральными фигурами. Потёмкин, надо отдать ему должное, играл роль добросердечного гостя безукоризненно.

Отец вошёл в собор в новом костюме, и я заметил, как чуть дрожали его руки, когда он расправлял полы пиджака. Игнатий Михайлович выглядел непривычно торжественно, побрит до синевы, волосы уложены, на лице выражение человека, который пережил слишком много и до сих пор не верит, что дожил до этого дня.

Рядом шаркал Захар. Он умудрился раздобыть пиджак такого кроя и расцветки, что я на секунду потерял дар речи. Тёмно-бордовый бархат, великоватый ему, сочетался с широкими лацканами, золотым шитьём на манжетах и рядами медных пуговиц. Где он его нашёл и зачем, останется загадкой на века. Возможно, позаимствовал у театрального костюмера из трупы Градского. Старый слуга поймал мой взгляд, расправил плечи и прошествовал к скамье с достоинством посла иностранной державы.

Альбинони расположился через три скамьи от Потёмкина и уже что-то рассказывал соседям, энергично жестикулируя обеими руками. Его итальянский темперамент не знал слова «приличия», и я готов был поклясться, что через пять минут весь его ряд будет в курсе какой-нибудь венецианской истории, не имеющей ни малейшего отношения к свадьбе.

Борис уже сидел на месте, борода расчёсана с особым тщанием, усы подкручены, руки скрещены на груди. Рядом с ним Руслан Ракитин – в парадном кителе, подтянутый, выбритый. По другую сторону от Бориса расположился Германн Белозёров, сосредоточенный и тихий. Родион Коршунов занял место у стены, откуда просматривался весь зал. Привычка, которую он не собирался менять даже на свадьбе.

Полина приехала из Костромы с Тимуром Черкасским. Гидромантка сияла, глаза блестели от волнения, платье подчёркивало стройную фигуру. Тимур шёл рядом в тёмном строгом костюме, скуластое лицо как обычно непроницаемо, и лишь чуть заметный взгляд в сторону Белозёровой выдавал его с головой. Безбородко с Тереховой прибыли из Мурома.

Генерал Буйносов-Ростовский сел на отведённое ему место, кивнув полковнику Огневу по соседству. Артём Стремянников о чём-то переговаривался с дядей, Петром Павловичем. Григорий Крылов прошёл мимо и коротко поклонился мне. Зарецкий, Арсеньев, профессор Карпов расположились в одном ряду. Святослав Волков прибыл с родителями: Аркадий держался прямо, мать то и дело оглядывала собор восхищёнными глазами. Мои ученики, Егор и Пётр Вдовин, сидели рядом, выпрямив спины с таким усердием, словно находились на строевом смотре. Четвёрка телохранителей, Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав, заняли позиции, которые назначил Федот, и растворились в толпе, как и положено. Илья и Елизавета Бутурлины приветливо улыбнулись мне, занимая свои места.

Чёрная тень мелькнула за окном, и я мельком заметил Скальда на карнизе. Ворон уселся на каменном выступе колокольни, откуда просматривался и вход в собор, и площадь перед ним. Самовольно назначил себе наблюдательный пост.

«Красивый костюмчик, – раздался в голове знакомый ехидный голос. – Только учти: если ты сейчас споткнёшься на ступеньках перед всеми этими князьями, я буду хохотать так громко, что меня услышат в Москве. И орешки меня не подкупят. Ну, может быть, только ОЧЕНЬ крупные».

Я мысленно хмыкнул и ничего не ответил. Скальд воспринял молчание как приглашение продолжить упражняться в остроумии.

«А вообще, мог бы и на плечо позвать. Я бы добавил образу величия. Князь с вороном – это классика. Князь без ворона – просто мужик в дорогом пиджаке».

Шумный вдох вырвался из моей груди.

Бояре рассаживались – владимирские, ярославские, костромские, муромские. Четыре княжества, четыре совершенно разных настроения на лицах. Одни кланялись мне с очевидным уважением, другие – с кислой миной, которую не сумели бы скрыть и под маской. Купеческие делегации старались сесть поближе к дворянским рядам, незаметно продвигая стулья на полметра в нужном направлении, потому что вечный, неистребимый статус не отпускал их даже в храме. Тысячу лет назад за местом у правого плеча конунга дрались на кулаках, теперь двигают стулья.

– Ваша Светлость, – Савва материализовался рядом с бесшумностью, которой позавидовал бы разведчик Коршунова, и наклонился к моему уху. Голос мажордома был ровным, но я уловил в нём напряжение. – У собора остановились два автомобиля, которых нет в списке приглашённых. На номерах гербы Волконских.

Я повернулся.

Ярослава уже шла к выходу, нет, шагала, решительно, как на линию атаки, в платье своей матери, белая фата откинута назад. Кто-то из Северных Волков успел доложить ей раньше, чем Савва добрался до меня. Лицо невесты было каменной маской, скулы заострились, в зелёных глазах горел знакомый мне холодный огонь. Левая рука стиснула букет с такой силой, что стебли хрустнули.

Волконские. Тульские оружейники, род её матери. Те, кто отрёкся от Елизаветы за брак с «ярославским щеглом». Те, кто не протянул руки осиротевшей внучке, когда ей было шестнадцать и весь мир отвернулся от неё. Те, кого Ярослава вычеркнула из списка гостей собственной рукой.

Они приехали незваными.

Заключение! Старт нового тома!

Перелом случился в конце третьей недели.

Степан вернулся домой поздно вечером мрачный, как могильщик. Весь день он провёл в следственном изоляторе, разбираясь с парой арестованных ещё князем Платоновым бояр из числа тех, кто помогал князю Терехову прикрывать его грязные делишки. Дело было рутинным, документы собраны, протоколы подписаны, оставалось только уточнить некоторые детали, что новый ландграф решил взять на себя. В конце разговора один из арестованных, начальник городской стражи боярин Глинка, бросил через решётку:

– Пёс, которого посадили на трон хозяина, вот ты кто. Только гавкать от этого он не перестанет.

Охрана вопросительно глянула на нового господина, мол, прикажете научить его вежливости?.. Безбородко не изменился в лице, качнул головой и вышел из изолятора ровным шагом. Всю обратную дорогу он молчал, вцепившись в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

Екатерина заметила его состояние сразу, когда он вошёл в гостиную. Степан сел в кресло у камина, не сняв пиджака, и уставился в огонь. Она налила ему чай, поставила на столик рядом и села напротив.

– Что произошло? – спросила Терехова, и голос её прозвучал иначе, чем обычно: без холодной деловитости и расчёта.

Продолжение читайте прямо сейчас в следующем томе: /reader/549901/5197493