Текст книги "Император Пограничья 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– … и наконец, по вопросу снабжения гарнизона, – Терехова перевернула очередную страницу, – озвучьте увеличение жалованья на десять процентов. Это привяжет офицеров лично к вам, а не к…

– Екатерина, – произнёс Безбородко негромко, поворачиваясь от зеркала.

Княжна подняла глаза. Что-то в его голосе, видимо, заставило её остановиться на полуслове.

Пиромант не кричал. Не хмурился. Выражение его лица оставалось ровным, почти спокойным, и лишь тяжёлый взгляд, знакомый каждому, кто служил под его началом, говорил о том, что сейчас звучит не просьба.

– Я благодарен за советы, – сказал он, складывая руки на груди. – Вы знаете Муром лучше меня, и я не дурак, чтобы это отрицать. Скажете, кто из бояр врёт, – выслушаю. Подскажете, где в бюджете дыра, – исправлю. Вы мои глаза и уши в этом городе. Вот только решать за меня вы не будете. Повторяю в последний раз: я не марионетка. Вам ясно?

Карандаш в пальцах Тереховой замер. Она смотрела на мужа, не меняясь в лице, и на протяжении нескольких долгих секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием цикад за окном.

Степан видел, как за её глазами проносится целый вихрь мыслей. Не обида и не злость. Скорее растерянность человека, который привык разбирать механизмы по винтикам, но обнаружил внутри очередного механизма что-то незнакомое. Екатерина выросла среди мужчин, которых можно было направлять незаметно. Покойный Терехов окружал себя именно такими. Податливыми, амбициозными, готовыми принять чужую мысль за свою, если подать её достаточно тонко. А этот солдат с обожжёнными руками не просто заметил нити, он назвал их вслух.

– Как скажете, ландграф, – произнесла Екатерина сухо, закрывая ежедневник.

Она поднялась из кресла, одёрнула юбку и направилась к двери, ведущей в её комнаты. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Шаг ровный, размеренный. Ни единого признака того, что слова мужа задели её, кроме одного: она обращалась к нему по титулу, а не по имени. Для Тереховой это было всё равно что хлопнуть дверью.

Безбородко проводил жену взглядом и повернулся обратно к зеркалу. Отражение смотрело на него с выражением человека, готового к бою. Между ними теперь стоял холод, ощутимый, как зимний сквозняк из-под двери. Степан одёрнул пиджак и пошёл встречать гостей.

* * *

До Москвы я добрался к ночи. КПП пропустили мой кортеж без задержки, идентификационные артефакты отработали штатно, считав постоянные пропуска, полученные мной ещё во время прошлого визита, и уже через двадцать минут после пересечения внешнего периметра Муромец остановился у парадного крыльца Большого Кремлёвского дворца.

Я приехал без приглашения и без предупреждения. Позвонил ещё в дороге, коротко обозначил тему, попросил аудиенцию. Секретарь перезвонил через четверть часа: «Князь примет вас в семь». Никакого ожидания в Голубой гостиной среди мелкопоместных просителей, никакого марша через анфиладу приёмных залов. Прямой проход в личный кабинет. Для человека, заехавшего с порога, это было красноречивее любых слов.

Дмитрий Валерьянович встретил меня стоя, у высокого окна с видом на вечернюю Москву. Широкоплечий, с тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках, и резкими чертами лица. Одет он был почти неформально – в простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Рукопожатие оказалось крепким, деловым.

– Прохор Игнатьевич, рад вас видеть, – произнёс князь, указывая на кресло напротив массивного письменного стола. – Чай? Кофе?

– Чай, благодарю, – я сел, оглядывая знакомый интерьер – ничего не изменилось с последнего визита.

Прислуга принесла поднос. Голицын налил себе кофе и сел напротив, закинув ногу на ногу. Несколько минут мы посвятили тому, что дипломаты называют «разговором о погоде».

– Как Мирон? – спросил я.

Московский князь чуть помедлил, прежде чем ответить.

– Лучше, – он отпил из чашки. – Кошмары стали реже. Целители говорят, дети восстанавливаются быстрее взрослых, но иногда я захожу к нему ночью и вижу, что он спит с ночником. Раньше такого не было.

Я кивнул. Маленький мальчик, похищенный прямо на прогулке, перенесённый в чужое княжество и запертый в подвале. Такое не проходит бесследно. Голицын знал, что я вернул ему сына, и эта нить связывала нас прочнее любого договора.

– У Василисы всё хорошо, – продолжил я. – Она в Угрюме, занята академией. Если честно, я её вижу реже, чем Сигурда.

Князь усмехнулся, разгладив складку на манжете.

– Шведский принц, как я слышал, прижился у вас основательно. Василиса пишет мне раз в неделю, и в каждом сообщении его имя появляется не менее трёх раз.

– Достойный человек, – ответил я. – Честный, без гнили. Что редкость среди аристократов его уровня.

Голицын посмотрел на меня внимательно, чуть склонив голову, и в уголках его глаз промелькнуло что-то отцовское, непривычное для человека, привыкшего носить маску правителя.

– Я рад, – произнёс он коротко и поставил чашку на блюдце. – Ну, а теперь о деле. Вы не проехали бы двести километров ради чая и расспросов о моих детях.

Я не стал ходить кругами.

– Моим княжествам перекрыли поставки техники. Магофоны, скрижали, станки, сельхозоборудование, автомобили, запчасти. Это произошло плюс-минус в одно время и под разными предлогами. Мне нужно понять, это целенаправленная акция или системная проблема, и я решил спросить у человека, который знает изнутри, как работает эта машина.

Голицын откинулся в кресле, потёр подбородок указательным пальцем. Несколько секунд он молчал, разглядывая меня так, словно решал, насколько откровенным быть. Затем поднялся, подошёл к двери кабинета и повернул замок.

– То, что я вам сейчас расскажу, – проговорил он, возвращаясь к столу, – не является тайной для глав Бастионов и крупнейших князей. Тайной является то, что все об этом знают и делают вид, что не знают.

Князь сел и сложил руки перед собой.

– Существует система квот. Каждый Бастион имеет право производить строго определённый объём высокотехнологичных товаров. Не больше. Между Бастионами действуют соглашения о разделении специализаций: Москва занимается сборкой транспорта, Новосибирск – телекоммуникациями, Великий Новгород – двигателями внутреннего сгорания, Шанхай – электроникой, Берлин – бронёй и каркасами тяжёлой техники, Баку – оборудованием для нефтяной промышленности, и так далее, и так далее. Эти объёмы распределяются между клиентами заранее, по долгосрочным контрактам. Перераспределить зарезервированные партии нельзя.

– Кто устанавливает квоты? – спросил я.

– Совет глав Бастионов. Квоты пересматриваются раз в десять лет, хотя на моей памяти цифры ни разу существенно не менялись. Формально они рассчитываются на основании так называемой «Теории сдерживания». Вам знаком этот термин?

Я качнул головой. Голицын побарабанил пальцами по столу.

– Официальная доктрина звучит так: высокая концентрация технологий привлекает Бездушных. Чем больше техники в одном месте, тем выше вероятность атаки. Поэтому Бастионы, защищённые мощнейшими укреплениями и боевыми магами, могут позволить себе максимальную насыщенность. Княжества получают ограниченный доступ, чтобы не спровоцировать Гон. Деревни не получают ничего: ни тракторов, ни механизмов, ни даже генераторов. На основе этой теории устанавливаются квоты на производство, контролируется распространение технологий.

Я выдержал паузу, глядя князю в глаза.

– И вы в это верите?

Голицын не отвёл взгляда.

– Ни один глава Бастиона не верит в связь между технологиями и Бездушными, – произнёс он ровно. – Ни один князь, с которым я обсуждал этот вопрос за закрытыми дверями, тоже не верит. Доказательная база этой теории не выдерживает серьёзной критики. Деревни без единого механизма подвергаются нападениям Бездушных не реже городов с мануфактурами. Бастионы, набитые техникой под завязку, переживают Гон успешнее всех.

– Тогда зачем эта система существует?

– Потому что она удобна тем, кто её создал, и потому что все вынуждены подчиняться. Выбора нет. Бастион, который нарушит квоты, столкнётся с объединённым давлением остальных. Князь, который попробует наладить собственное производство, получит санкции или нечто похуже. Система работает принудительно, и псевдонаучная теория нужна лишь для того, чтобы придать ей видимость легитимности среди простонародья.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом раскинулась вечерняя Москва, залитая светом: небоскрёбы, эстакады, движущиеся огни автомобилей. Город, в котором работали заводы, научные институты и инженерные школы, недоступные ни одному княжеству. Услышанное от Голицына укладывалось в картину, которую я начал собирать ещё в мастерских Угрюма, и картина эта мне категорически не нравилась.

Квоты, специализация, зарезервированные объёмы… Формально каждый элемент имел рациональное объяснение.

Первое объяснение происходящему напрашивалось само собой: жадность. Классический картельный сговор. Разделили рынок, зафиксировали цены, устранили конкуренцию и заперли княжества в роли сырьевых поставщиков. Княжества платят втридорога за готовые товары, а сырьё продают по дешёвке. Знакомая схема, ведь жадность – это самый простой и самый частый двигатель подобных конструкций. Прикрытая наукообразной теорией монополия.

Вероятно, я бы на этом и остановился, если бы не одна деталь. Квоты распространялись и на сами Бастионы. Голицын сказал об этом мимоходом, словно о чём-то само собой разумеющемся, и я не сразу зацепился за эту фразу. Да, картели порой ограничивают собственное производство, чтобы удерживать цену, создавать дефицит, увеличивая стоимость каждой единицы товара. Это я понимал прекрасно.

Меня смущало другое: из слов князя следовало, что квоты не менялись десятилетиями. Спрос рос, княжества расширялись, потребности множились, а объёмы производства оставались прежними, неизменным. Торговец, который отказывается производить больше при растущем спросе, теряет прибыль. Значит, прибыль здесь была не главным мотивом. Или не единственным.

Оставался вопрос: кто именно высек эти квоты в камне и почему ни один глава Бастиона за столько лет не попытался их пересмотреть? То ли они не могли, то ли не смели, и я пока не понимал, что из двух вариантов ближе к истине.

Второе объяснение: страх. Бастионы опасаются, что усилившиеся княжества однажды объединятся и бросят вызов существующему порядку. Сдерживание из осторожности. Это выглядело разумнее, чем голая жадность, и объясняло размах системы. Одно дело завысить цену на магофоны, другое – выстроить глобальную доктрину с научным обоснованием, санкциями и тайными убийствами несогласных. Страх перед конкурентом мог оправдать такие меры.

И всё же что-то в этой конструкции казалось мне избыточным. Даже страх имеет пределы рациональности. Убить одного предприимчивого князя – понятно. Задавить санкциями второго – логично. Выстроить целую систему контроля, охватывающую всё человечество, и подпереть её заведомо ложной научной теорией, в которую не верят сами авторы?.. Для чистой коммерции это слишком сложно. Для перестраховки – слишком жестоко. Зачем убивать тех, кого достаточно разорить? Зачем фабриковать научную доктрину, если хватило бы обычных торговых ограничений?

Я не мог отделаться от ощущения, что слишком много «случайностей» складываются в узор, а в таких случаях за ними обычно стоит чужая воля. Вся эта махина работала не на обогащение и не на безопасность. Она работала на то, чтобы ничего не менялось. Чтобы княжества оставались там, где находились сто лет назад. Кому это нужно и почему, я пока не понимал, и незнание раздражало меня сильнее, чем сама проблема.

Я вернулся к столу.

– Допустим, я не могу купить нужный объём. Тогда продайте мне технологии. Я буду производить сам.

Голицын покачал головой.

– Передача технологий производства высокотехнологичных товаров запрещена. Это красная линия, которую не пересекал ни один Бастион за всю историю соглашений. Нарушителю грозит коллективный ответ всех остальных.

– Есть обходные пути?

– Нет легальных. Можно перекупать излишки у других княжеств, если таковые найдутся. Можно искать неофициальные каналы, рискуя санкциями. Можно развивать то, что не попадает под ограничения: магическое ремесло, алхимию, артефакторику кустарного уровня. Всё это полумеры.

Мысли мои сразу рванули к финишу и сделали неутешительный вывод. Империя без собственных технологий оставалась колоссом на глиняных ногах. Я мог завоевать хоть всё Содружество, выстроить непробиваемые стены и разбить любого врага. Всё это теряло смысл, если за каждым подшипником, каждой линзой, каждым мнемокристаллом приходилось ехать к тем, кто диктовал цену и условия. Заставить Бастионы делиться секретами силой тоже не получалось – соглашение о коллективном ответе превращало войну с одним Бастионом в войну со всеми.

Я допил остывший чай и поставил чашку на стол.

– Дмитрий Валерьянович, у нас с вами состоялся разговор примерно за месяц до муромской кампании. Вы предложили мне провести войну с Тереховым.

Голицын хотел наказать покойного муромского князя его за провокацию на балу, столкнувшую меня с Сигурдом, но не мог вступить в конфликт лично, чтобы не нарушить соглашение между Бастионами о неучастии в войнах.

– Взамен вы обещали мне право на полномасштабное производство пороха, артиллерии и боеприпасов с официальным признанием Москвы.

Голицын слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым.

– В тот момент я отказался, однако Терехов сам дал повод для войны. Результат тот, которого вы и добивались: муромский вопрос закрыт. Я хочу знать: вы считаете ваше обещание действительным?

Тишина повисла между нами. За окном мерно гудел вечерний город. Голицын смотрел на меня, сцепив пальцы, и я видел, как за его спокойным взглядом работает расчёт. Дмитрий Валерьянович был прагматиком до мозга костей. Формальные придирки вроде «вы не выполнили моё задание, вы действовали по собственной инициативе» были не в его стиле. Результат достигнут. Он получил то, что хотел. Теперь моя очередь.

– Монополия Бастионов на производство стратегического вооружения – одна из фундаментальных основ системы, – произнёс Голицын наконец, взвешивая каждое слово. – Любые попытки независимых князей наладить производство пороха или артиллерии обычно заканчиваются быстро и печально.

Это я знал. Ещё торговец Аристарх Фадеев рассказывал о «загадочных смертях излишне предприимчивых князей», которые пытались выйти на рынок вооружений.

Голицын поднялся, подошёл к окну и некоторое время стоял, глядя на ночную панораму. Затем повернулся ко мне.

– Да. Обещание действительно. Вы получите право на производство пороха, артиллерии и боеприпасов с признанием Московского Бастиона. Документацию, спецификации и специалистов для обучения.

Если Голицын выполнял обещание, это становилось первой трещиной в технологическом потолке. Не станки, не электроника, не транспортные двигатели. Собственное производство стратегического вооружения, независимое от чужих поставок и чужих квот. Фундамент, на котором можно строить дальше.

– А ограничения? – спросил я. – Запрет на передачу технологий, коллективный ответ, всё, о чём вы мне только что рассказали?

Голицын вернулся к столу и сел, расправив плечи.

– Порох, артиллерия и боеприпасы – не мнемокристаллы и не двигатели, – ответил он. – Их производит почти каждый Бастион, потому что ни один из нас не может позволить себе зависеть от соседа в вопросах вооружения. Иначе тот, кто монопольно производил бы оружие, начал диктовать свою волю остальным. Именно поэтому стратегические отрасли дублируются повсеместно. Вы не ломаете систему разделения специализаций, потому что здесь нет специализации. Вы получаете то, что и так производят все Бастионы.

Князь чуть наклонился вперёд.

– Тем не менее передача этих технологий княжеству – прецедент, и прецедент чувствительный. Речь идёт об исключении. Одном конкретном исключении для одной конкретной категории. Ничего сверх того. Прохор Игнатьевич, я надеюсь, вы понимаете разницу между открытой дверью и щелью, в которую я с трудом просовываю для вас эту уступку.

– А если другие Бастионы возразят?

– С этим я разберусь, – Голицын откинулся в кресле.

Я понимал. И принимал. Щель в стене – уже достаточно, когда знаешь, как с ней работать.

– Благодарю, Дмитрий Валерьянович. Я ценю это.

Князь кивнул. Разговор перешёл на второстепенные темы, утратив прежнее напряжение. Через полчаса я покинул Кремлёвский дворец и вышел к ожидавшему автомобилю, унося с собой два результата: понимание системы, которая держала княжества на коротком поводке, и первую возможность этот поводок ослабить.

Глава 17

Приёмный зал муромского дворца гудел десятками голосов. Свечи в бронзовых канделябрах бросали тёплый свет на вощёные дубовые панели, на портреты прежних правителей в тяжёлых рамах, на длинный стол с закусками, к которому никто покамест не подходил. Светокамни давали ровное холодное сияние, удобное для работы, но для приёмов во многих княжествах предпочитали живой огонь – он создавал нужное настроение.

Безбородко вошёл широким шагом, машинально одёрнув пиджак. Раздражение после разговора с Екатериной никуда не делось, засело между лопатками привычным мышечным напряжением, как перед боем. Лица повернулись к нему, и он уловил в них целый спектр: осторожность, любопытство, снисходительность.

Муромская знать присматривалась к новому ландграфу, как скупщик присматривается к сомнительному товару – вроде бы и цена привлекательная, и продавец нахваливает, а всё равно что-то не так. Женат на княжне, назначен самим князем Платоновым, а всё равно берёт сомнение: уж больно быстро поднялся, уж больно чужой. Ещё и титул этот новомодный и оттого непонятный…

Первым подошёл Леонтьев, начальник Земельного приказа. Заговорил об арендных ставках, перескакивая с цифры на цифру, словно проверяя, следит ли ландграф за нитью разговора. Пиромант слушал, скрестив руки на груди, и перебил на середине фразы:

– Арендные ставки будут пересматриваться после завершения аудита. Раньше ничего не обещаю.

Леонтьев моргнул и отступил с поклоном. Слишком коротко, слишком рублено. Екатерина советовала ответить уклончиво. Он вместо этого отрезал. Результат вышел тот же, а впечатление иное.

Засыпкин, глава текстильной гильдии, грузный купец с окладистой бородой и цепким взглядом, завёл речь о таможенных пошлинах, перемежая жалобы намёками на собственную значимость. Безбородко позволил ему договорить и произнёс:

– Пошлины будут пересмотрены в рамках единого кодекса Его Светлости. Конкретные предложения подавайте в канцелярию письменно.

Ответ получился не элегантным, зато честным. Где-то излишне прямо, где-то неловко, однако сам, без чужих шпаргалок.

Между разговорами он бросал взгляды через зал. Екатерина стояла у дальнего окна с бокалом белого вина. Платье тёмно-зелёного шёлка, волосы собраны в строгий узел, лицо непроницаемое, словно вырезанное из слоновой кости. Она ни разу не посмотрела в его сторону, ледяная и отстранённая.

Рядом с ней попыталась завести разговор супруга одного из бояр, пухлая женщина в лиловом. Терехова что-то ответила ей коротко, не улыбнувшись, и отвернулась обратно к окну. Женщина покраснела и быстро отошла.

Именно в эту секунду прозвучал голос, негромкий, зато отчётливый для ближайших групп гостей.

– Вот уж верно говорят: яблоко от яблони… Отец людей в клетках держал, а дочка через губу общается. Прогресс, можно сказать. Только батюшки-то больше нет, а замашки остались.

Боярин стоял вполоборота к Екатерине и обращался как бы в пространство, ни к кому напрямую. Классический приём: оскорбить, сохранив возможность отпереться.

Безбородко повернул голову. Говорил невысокий лысеющий боярин лет сорока с мясистым лицом и красными прожилками на щеках. Глеб Анцифоров. Его старшего брата Петра, бывшего казначея при Терехове, арестовали за финансирование тайных лабораторий, а собственные связи Глеба с покойным князем всё ещё предстояло проверить следственной группе. Человек, у которого земля горела под ногами. Видимо, злость, копившаяся неделями, нашла удобную мишень в женщине, которая носила ту же фамилию, что погубила род Анцифоровых, и при этом каким-то образом не просто вышла сухой из воды, а сохранила власть и положение.

Впрочем, Степан понимал и другое. Все в этом зале понимали. После захвата Мурома Екатерина Терехова превратилась из княжны, чьё слово решало людские судьбы, в декорацию. Номинальная жена при номинальном ландграфе, за спиной которого стоял Платонов. Вчерашние просители, годами заискивавшие перед её отцом, теперь могли позволить себе роскошь равнодушия, а кое-кто и откровенной дерзости.

Несколько пар глаз скользнули к Тереховой. Та не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, и лишь пальцы на ножке бокала побелели.

Степан стоял в десяти шагах от боярина. Злость на жену никуда не делась, она пыталась сделать из него куклу, и он эту попытку пресёк, всё так. Однако это не имело ровным счётом никакого значения, потому что лысеющий боярин унизил его жену в его доме.

Пиромант двинулся через зал быстрым шагом, от которого расступались гости, читая в лице ландграфа что-то такое, чему не хотелось стоять на пути. Анцифоров-младший заметил его слишком поздно. Безбородко остановился перед ним, и боярин вынужден был задрать голову: ландграф был выше на полторы головы и шире в плечах вдвое. Шрам через щёку и ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под манжет, дополняли картину лучше любых слов.

– Моя жена, – произнёс Степан ровным голосом, разнёсшимся по притихшему залу, – ландграфиня Муромская, урождённая княжна. Оскорбить её, значит оскорбить меня. Если у вас есть к ней претензии, предъявляйте их мне. Здесь и сейчас или на дуэли, как вам удобнее. Выбирайте!

Воздух вокруг пироманта дрогнул. Лёгкое марево, какое поднимается над раскалённым камнем в полдень, поплыло от его плеч, и ближайшие гости инстинктивно подались назад. Огня ещё не было, лишь его обещание, и все в зале это поняли.

Анцифоров-младший побледнел, затем покраснел. Глаза его метнулись по сторонам в поисках поддержки, которой не нашлось.

– Я… Ваше Сиятельство, вы меня неверно поняли, – пробормотал боярин, отступив на полшага. – Прошу прощения, если мои слова были истолкованы…

– Не истолкованы, – перебил Безбородко, не повышая голоса. – Услышаны. Извинитесь перед моей супругой.

Анцифоров-младший повернулся к Екатерине и поклонился глубже, чем требовал этикет.

– Прошу прощения, Ваше Сиятельство. Мои слова были неуместны.

Терехова едва заметно наклонила голову, принимая извинения. Лицо её не выразило ничего.

Екатерина смотрела в широкую спину мужа, и привычная схема, которой она привыкла объяснять мир, давала сбой. Полчаса назад этот человек отчитал её наедине, жёстко обозначив границу, через которую ей не следовало переступать. А сейчас встал перед всем залом, заслонив её собой от того же самого муромского боярства, среди которого она выросла. Не потому что ему выгодно. Не потому что она попросила. Он злился на неё, Терехова видела это по напряжению в плечах, по скупости движений. И всё равно не позволил чужому человеку унизить свою жену в собственном доме. Это был не расчёт и не политика. Это был характер, с которым Екатерина пока не знала, что делать.

Безбородко, меж тем, развернулся и отошёл к столу, налив себе воды из хрустального кувшина. Марево рассеялось. Приём продолжился, однако тональность в зале переменилась: разговоры стали тише, взгляды в сторону ландграфа – осторожнее.

Гости разъехались к десяти. Прислуга убирала посуду и гасила свечи. Разминая затёкшую шею, Безбородко стоял в полутёмном коридоре второго этажа, у высокого стрельчатого окна, расстёгнув верхнюю пуговицу рубашки и ослабив бабочку. Костюм, заказанный Екатериной у портного, сидел хорошо, пиромант должен был это признать, хотя и не стал бы говорить вслух.

Шаги за спиной он различил раньше, чем услышал голос. Лёгкие, размеренные, с характерным стуком каблуков по паркету. Терехова остановилась в двух шагах.

Несколько секунд они молчали. Степан смотрел в тёмное окно, за которым виднелись крыши спящего города. Екатерина стояла чуть позади, сцепив руки перед собой.

– Спасибо… Степан, – произнесла она негромко.

Он обернулся. Впервые за почти три недели совместной жизни она обратилась к нему по имени и на «ты». Без титула, без дистанции, без ледяной вежливости, которой окутывала каждую фразу. Лицо её оставалось сдержанным, подбородок чуть приподнят, и лишь что-то в глазах, какая-то неуверенность, совершенно ей несвойственная, выдавало, чего стоили эти два слова.

Безбородко коротко кивнул.

– Тебе не за что благодарить. Ты моя жена.

Сказал и поймал себя на том, что фраза прозвучала мягче, чем он рассчитывал. Повисла тишина. Оба стояли рядом, и впервые за всё время между ними не было ни холода, ни привычного поединка. Степан не знал, что с этим делать. Он умел выжигать укреплённые точки, умел стрелять на звук и ломать кости в рукопашной. Тишина рядом с женщиной, которая смотрела на него не с расчётом и не с превосходством, а с чем-то незнакомым, выбивала его из колеи.

– Спокойной ночи, – проговорил он чуть хрипло и кашлянул, прочищая горло.

Екатерина кивнула и пошла к своим комнатам. Шёлк платья тихо шуршал в пустом коридоре. У двери она остановилась и обернулась. Губы приоткрылись, словно она собиралась что-то добавить. Степан ждал, не шевелясь. Терехова помедлила мгновение, качнула головой, отвечая на собственный невысказанный вопрос, и скрылась за дверью.

Безбородко выдохнул, повернулся обратно к окну и долго стоял, глядя на крыши Мурома. Между лопатками до сих пор сидело напряжение, однако теперь оно ощущалось иначе.

* * *

Я толкнул дверь, не постучав. В руке была четвёртая редакция списка гостей, нужно было проговорить с Ярославой последнюю дюжину имён, прежде чем Савва отправит приглашения.

Вместо рабочего кабинета меня встретила картина, к которой я оказался не готов.

Посреди гостиной стояла Ярослава в свадебном платье. Белоснежный шёлк с серебряной вышивкой по лифу облегал её фигуру, переходя ниже талии в широкую юбку, которую две служанки расправляли на полу, стоя на коленях. Третья держала шкатулку с булавками. Медно-рыжие волосы были распущены по плечам вместо привычной боевой косы, и в тёплом свете из окна они отливали старым золотом. Мажордом Савва стоял чуть в стороне, сцепив руки за спиной, и что-то тихо обсуждал с пожилой портнихой в очках.

Ярослава увидела меня и округлила глаза.

– Нет, нет, нет! – она замахала руками, едва не выронив подол. – Прохор, если ты сделаешь ещё один шаг, я натравлю на тебя Савву, – княгиня подхватила юбку и развернулась спиной, загораживая платье собственным телом, словно речь шла о военной тайне. – И трёх портних с булавками!

– Мне нужно обсудить список, – я помахал листами, не двигаясь с места.

– Список подождёт! Жених не должен видеть платье до свадьбы! – Засекина ткнула пальцем в сторону двери, но уголки её губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. – Закрой глаза и пяться к двери. Медленно. Не подглядывай!

– Это суеверие, а платье тебе очень идёт, – заметил я, разглядывая серебряную вышивку на лифе. Искусная работа. Засекина в этом платье выглядела так, что у меня на секунду перехватило дыхание, хотя признаваться в этом я не собирался.

– Суеверие, которому века, – отрезала Ярослава, подхватывая юбку и разворачиваясь ко мне. Служанки едва успели убрать булавки. – Ты можешь быть хоть трижды Архимагистром, но приметы мы нарушать не будем. Выйди и подожди в коридоре.

Одна из служанок подавила смешок. Савва деликатно кашлянул.

– Ваша Светлость, возможно, будет уместно…

– Ярослава, Савва, список гостей, – перебил я, разворачивая листы на ближайшем столике. – Четвёртая редакция. Нужно согласовать сегодня.

Засекина закатила глаза.

– Ты невозможен, – бросила она, но уже подходила к столу, подхватив юбку одной рукой, чтобы не наступить на подол. Служанки засуетились следом, одна придерживала шлейф, другая убирала булавки из волос. – Ладно, давай посмотрим.

Савва занял место за её левым плечом, раскрыв кожаную папку.– Голицын и Посадник, – начал я. – Почётное место за главным столом.

– Обязательно, – кивнула Ярослава. – Оболенский и Разумовская тоже за главным столом. Это не обсуждается.

– Не обсуждается, – согласился я.

– Потёмкин, – произнесла Ярослава, проведя ногтем по следующей строке.

Я скрипнул зубами. Смоленский князь, участвовавший в коалиции Шереметьева, Щербатова и Вадбольского, чьи агенты влияния работали в половине княжеств.

– Не пригласить его – значит открыто объявить войну, – сказала Засекина, и по тону было ясно, что ей это нравится не больше, чем мне, – а он всё-таки глава Бастиона.

– Я в курсе.

– Значит, приглашаем. Третий стол, левый фланг. Достаточно далеко от тебя, чтобы вы не обменивались взглядами весь вечер, достаточно близко, чтобы он чувствовал себя замеченным. Рядом с ним посади кого-нибудь из нейтральных, чтобы разговор не скатился в заговор за закусками.

Я посмотрел на Савву. Мажордом слегка кивнул, подтверждая, что услышал.

– Дальше, – продолжил я. – Тюфякин из Суздаля, Трубецкой из Покрова, Вяземский из Арзамаса, Бабичев из Черноречья, Демидов из Нижнего Новгорода, Яковлев из Мурманска.

– Кто в орбите твоего влияния, кто на подходе, кто на перемирии, – кивнула Ярослава. – Второй и третий столы, ближе к центру. Демидова и Яковлева не ставь рядом, они друг друга терпеть не могут с прошлой осени, как прошлый глава рода «внезапно» умер.

– Далее, – я заглянул в список. – Те, кто был на звонке во время попытки собрать коалицию, проявил нейтралитет и не связан родством с Гильдией Целителей. Соответственно, Одоевскую и Долгорукова мы не зовём. Остаются: Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, Невельский из Благовещенска, Татищев из Уральскограда, Дулов из Иваново-Вознесенска, Несвицкая из Пскова, Мышецкий из Курска, Репнин из Тамбова, Кочубей из Ростова-на-Дону.

– Восемь человек, которые предпочли промолчать, – хмыкнула Засекина. – Приглашение на свадьбу – сигнал, что ты не злопамятен.

– Или что я помню каждого, кто промолчал.

– Савва, рассади их так, чтобы каждый сидел рядом с кем-то из наших людей, – распорядилась Ярослава. – Пусть чувствуют тёплый приём.

– Будет исполнено, – мажордом сделал запись в папке. – Позвольте уточнить: княжеских супруг и супругов тоже приглашаем? Если да, потребуется дополнительный стол для сопровождающих лиц.

– Безусловно, – подтвердил я.

– Тогда нужно решить, кто из наших дам готов развлекать гостей за малым столом, – продолжил Савва. – Боярыня Селезнёва? Ладыженская?