Текст книги "Император Пограничья 19 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Ярослава принялась перебирать имена, сверяясь с планом рассадки, который уже напоминал схему минного поля. Савва вносил коррективы, уточняя, кто с кем враждует, кто кому задолжал, кого посадить спиной к окну, чтобы свет бил в глаза визави и давал психологическое преимущество.

Тысячу лет назад, в прошлой жизни, я звал дружину на пир и ставил бочку мёда посередине двора. Рассадка и тогда была делом чести: ближние соратники по правую руку, заслуженные воины по левую, остальные по старшинству. Кто-то обижался, кто-то лез в драку за место, но всё решалось просто – я рявкал, и вопрос был закрыт.

Разница в масштабе: тогда я рассаживал три десятка ближников, и все знали, кто чего стоит. Сейчас Савва жонглировал полусотней имён, за каждым из которых стояли армии, казна и сложная сеть обид, долгов и родственных связей. Вдобавок, тогда обиженный мог вызвать соперника на поединок тут же, у стола, и к утру вопрос был исчерпан. Сейчас обиженный напишет колонку в газете, и последствия окажутся хуже, чем от десятка поединков.

Ярослава подняла голову от списка, посмотрела на моё лицо и прижала ладонь ко рту. Потом засмеялась, по-настоящему, запрокинув голову. Смех был грудной, совсем не светский.

– Что? – не понял я.

– Ты, – выдавила она сквозь смех, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Ты выглядишь точно так же, как когда увидел две тысячи дронов над полем. Только тогда ты не растерялся.

Я хмыкнул.

– У меня всё под контролем.

– Ты дракона создавал с меньшим усилием на лице, – выдавила Засекина сквозь смех.

– Дракон слушался одного приказа. Попробуй прикажи полусотне князей сесть, где велено.

Она фыркнула, и Савва позволил себе едва заметную улыбку.

– Волконские, – произнёс я, когда смех стих.

Ярослава замерла.

– Не пригласить их – значит оскорбить, – сказал я ровным тоном.

– Пусть оскорбляются, – ответила Засекина, и серо-голубые глаза на мгновение стали жёсткими. – Они мне не родня. Родня не бросает тебя в беде. Они бросили.

Я вычеркнул Волконских из списка.

Ярослава повернулась к служанкам, тихо ждавшим у стены.

– Идите. Я позову, когда понадобитесь.

Девушки вышли. Савва остался.

Засекина положила руки на стол и несколько секунд разглядывала собственные пальцы.

– Я хочу надеть платье матери, – сказала она тихо. – То самое, в котором мама венчалась с отцом и потом короновалась. Одна из горничных спрятала его во время переворота и хранила десять лет, пока я не вернула Ярославль.

Она подняла голову и провела руками вдоль лифа.

– Проблема в том, что Корниловы прислали мне вот это платье в подарок. Их род поддерживал отца до самого конца, и они заказали его у лучших портних Ярославля. Работа великолепная, я не могу этого не признать. Отказаться – значит оскорбить людей, которые хранили верность моей семье, – Ярослава помолчала. – Только душа у меня лежит к другому. А оно скромное. Слишком скромное для свадьбы с правителем трёх княжеств. И давно вышло из моды, которая переменчива, как ветер.

Савва негромко откашлялся.

– Позвольте заметить, Ваша Светлость, – начал мажордом, обращаясь к Ярославе с привычной мягкой настойчивостью. – Событие такого масштаба будут обсуждать по всему Содружеству. Платье от ярославских мастеров, присланное Корниловыми, несомненно произведёт впечатление. Это политический жест. Платье покойной княгини Елизаветы Ивановны прекрасно и бесспорно ценно, однако фасон двадцатипятилетней давности и простой крой могут быть восприняты неоднозначно.

Ярослава молчала, сжав губы. Я видел, как напряглись мышцы на её скулах.

– Если она хочет, пусть наденет платье матери, – твёрдо сказал я.

Оба повернулись ко мне.

– Она – княгиня Засекина. Кто хочет обсуждать – пусть обсуждает. А Корниловым мы окажем публичные почести, чтобы показать, что в отказе от их подарка нет злого умысла.

Савва поклонился, принимая решение без возражений. Он служил при трёх правителях и знал, когда спор закончен.

Ярослава смотрела на меня, и в этом взгляде была благодарность, которую она никогда не выразила бы словами. Для неё это было не просто платье. Это был запах материнских духов и отцовский смех, когда её мир ещё не рухнул. Единственная нить, связывавшая Засекину с родителями, которых она потеряла в шестнадцать лет.

Я не стал ничего добавлять. Придвинул к себе список и вновь пробежался глазами по фамилиям.

* * *

Капитан Горелов ждал ландграфа Черкасского у казарм, выстроив роту на утреннем плацу. Стрельцы стояли ровно, подтянув ремни и начистив бляхи, потому что визит начальства всегда означал либо нагоняй, либо смотр. Тимур приехал верхом, в сопровождении адъютанта и пары угрюмских гвардейцев, спешился у коновязи и не спеша прошёл вдоль строя, оглядывая лица. Восемьдесят с лишним человек смотрели на нового хозяина Костромы настороженно и выжидающе.

Горелов шагнул навстречу, отдавая рапорт. Крепкий мужчина лет сорока пяти, с вечно красными щеками и тяжёлыми руками, он служил в Костромских Стрельцах пятнадцать лет и привык к определённому порядку вещей. Новые патрульные маршруты, присланные из Владимира, в этот порядок не вписывались. Больше недели капитан подписывал приказы и с методичным упрямством продолжал отправлять людей для решения старых задач, ссылаясь то на нехватку людей, то на распутицу, то на обязательства перед купцами.

Тимур знал из рапортов Гальчина, что за саботажем стоит не злой умысел, а привычка: при Щербатове Стрельцов использовали как конвой торговых караванов, а систематическое патрулирование трактов не велось вовсе. Горелов пятнадцать лет охранял купеческие подводы и просто не понимал, чего от него хотят. Ломать эту привычку приказом означало получить ещё один месяц тихого сопротивления.

Выслушав рапорт, Черкасский кивнул и повернулся к строю.

– Господа Стрельцы, – начал он, заложив руки за спину. – Прежде чем говорить о делах, хочу отметить одну вещь. Мне повезло с командиром вашей роты. Капитан Горелов знает костромские леса и тракты лучше любого человека в этом городе. Пятнадцать лет службы здесь – это опыт, который невозможно заменить ничем.

Горелов чуть выпрямился, неожиданно польщённый. Тимур заметил это краем глаза, не поворачивая головы.

– Именно поэтому я хочу попросить капитана о помощи, – продолжил ландграф. – Князь Платонов потребовал усилить защиту трактов, а я в Костроме без году неделя. Мне нужен человек, который покажет, где Бездушные появляются чаще, какие деревни под ударом, где не хватает дозоров.

Он наконец повернулся к Горелову.

– Капитан, я рассчитываю на вас. Составьте карту проблемных участков, отметьте слабые места и предложите маршруты, которые реально закроют дыры в патрулировании. Мне нужен ваш опыт, а не эти кабинетные схемы из Владимира.

Горелов открыл рот, закрыл и кивнул. Публичная похвала, произнесённая перед строем, повязала его крепче любого приказа. Отказаться от роли эксперта означало признать перед собственными людьми, что пятнадцать лет службы не стоят ничего.

Тимур ещё не закончил. Пройдясь вдоль первой шеренги, он остановился и заговорил чуть тише, заставив строй напрячь слух.

– При прежнем князе патрулированию уделялось мало внимания. На тракте из Ярославля мы встретили двух Бездушных в десяти километрах от города. Трухляки, ничего серьёзного. В следующий раз это может быть стая, и она выйдет на деревню, где живут семьи ваших земляков. Когда это случится, люди спросят: где были дозоры?

Тишина на плацу стала плотной. Черкасский не смотрел на капитана, обращаясь к строю, и именно это делало давление невыносимым.

– Капитан Горелов, – Черкасский развернулся к нему с выражением полного доверия на лице, – жду карту к полудню. И ещё: я выделю вам дополнительно двадцать человек из резерва для усиления ночных дозоров. Распорядитесь ими по своему усмотрению.

– Будет исполнено, Ваше Сиятельство, – ответил Горелов, и голос его прозвучал твёрдо, без колебаний.

Тимур кивнул и направился к лошади. Тот же приём годами срабатывал во время его работы на Демидовых: назови человека незаменимым перед его товарищами, и он сам прибежит доказывать, что похвала заслужена.

К полудню карта лежала у него на столе. Горелов отметил одиннадцать проблемных участков, предложил шесть новых маршрутов и запросил ещё десять человек сверх обещанных двадцати. Тимур утвердил всё, включая дополнительных людей.

После обеда в кабинет ландграфа пришёл Гальчин, невысокий жилистый человек с цепким взглядом, возглавлявший следственную группу Крылова. Новость была тревожной: кто-то из костромских бояр вёл переписку с Потёмкиным в Смоленске. Содержание писем и конкретные имена установить не удалось. Сами письма были анонимными, отправитель не указан.

Имя получателя всплыло лишь благодаря перехвату данных почтового ведомства на заставе. Сами послания уже ушли адресату. Прямого запрета на переписку не существовало, повода для арестов тоже, однако Потёмкин голосовал за осуждение Прохора, и Тимур почувствовал знакомый привкус заговора. Он поблагодарил Гальчина и попросил продолжать наблюдение.

Весь остаток дня Черкасский провёл за подготовкой к вечеру. Велел накрыть стол в Гербовом зале на двадцать персон, достать лучшее вино из щербатовских погребов и пригласить ряд представителей местной знати. Список гостей ландграф составил сам, включив дюжину старых костромских фамилий и нескольких купцов первой гильдии.

Вечером местные бояре и купцы расселись за длинным столом при свечах и серебре. Тимур сидел во главе, ведя непринуждённую беседу о текстильных мануфактурах, речных пошлинах и ценах на лён. Он слушал больше, чем говорил, запоминая, кто к кому обращается, кто кого избегает, кто смотрит на ландграфа с опаской, а кто с расчётливым интересом.

После третьей перемены блюд и второго кувшина вина, когда разговоры стали громче, а плечи расслабленнее, Черкасский откинулся на спинку кресла и потёр переносицу, изображая усталость. Сидевший справа боярин Милютин, грузный мужчина с жидкой бородкой, спросил, всё ли в порядке.

– Устал, – признался Тимур с коротким вздохом. – Из Владимира третья депеша за неделю. Князь Платонов требует отчёт по каждой статье расходов, по каждому метру дороги. Аудиторы перетряхивают казну до последней копейки. Я понимаю, зачем это нужно, но иногда кажется, что наместникам доверяют меньше, чем караульным собакам.

Он произнёс это негромко, словно делясь усталостью с соседом по столу, и тут же поправился, добавив с натянутой улыбкой:

– Впрочем, это мои трудности. Не стоило портить вечер.

Фраза разошлась по столу, как круги по воде. Черкасский видел, как переглянулись трое гостей: Милютин, сухопарый Тропинин с нервными руками и молчаливый Зотов, державшийся весь вечер особняком.

Остаток вечера прошёл в непринуждённой атмосфере. Тимур шутил, расспрашивал о семьях и ни разу не вернулся к теме Владимира.

Гости начали расходиться ближе к полуночи. Милютин задержался последним, понизив голос и придвинувшись к Тимуру.

– Ваше Сиятельство, я слышал, что вы сказали за столом. Хочу, чтобы вы знали: в Костроме есть люди, которые ценят разумного правителя. И если давление из Владимира станет невыносимым… у меня есть друзья в Смоленске. Люди, способные помочь сбросить это ярмо.

Черкасский изобразил на лице смесь удивления и осторожной заинтересованности, знакомую ему по годам работы на Демидовых.

– Благодарю вас. Мне нужно подумать, но, думаю, мы ещё непременно вернёмся к этому разговору.

Милютин кивнул и удалился. Через четверть часа Тропинин предложил «обсудить альтернативы», упомянув «влиятельных людей, которые не одобряют политику Платонова». Зотов подошёл третьим, уже на крыльце, заговорив о «взаимовыгодном сотрудничестве». Каждого Тимур поблагодарил, каждому пообещал подумать.

Закрыв дверь за последним гостем, Черкасский прошёл в кабинет и при свете лампы записал всё услышанное. Через час отчёт ушёл Родиону Коршунову. Он содержал имена троих бояр, описание контактов и связей каждого, дословные цитаты предложений, а также рекомендация не арестовывать пока никого, а поставить на наблюдение. Потёмкинская сеть в Костроме была раскрыта, и теперь каждое письмо в Смоленск будет проходить через руки людей Коршунова, прежде чем достигнет адресата.

Тимур убрал копию отчёта в сейф. Навыки, приобретённые на службе у Демидовых, оказались полезнее любого магического дара. Пиромантией можно сжечь дом. Правильно поставленной фразой за ужином можно сжечь потенциальный заговор.

Глава 18

Муром менялся, но перемены были не из тех, что бросаются в глаза прохожему на улице, а из тех, что чувствуются по мелочам: по выражению лиц стражников у ворот, по тону купеческих разговоров в лавках, по тому, как чиновники канцелярии перестали запирать двери на обед раньше положенного.

Безбородко взялся за городскую стражу в первую неделю. Он провёл ревизию лично, обойдя все казармы, заглянув в каждый оружейный склад, проверив каждый журнал дежурств. Результаты его не удивили, потому что удивляться было нечему: при Терехове стража существовала как декорация, кормившаяся с рынков и мелкого рэкета. Половина людей числилась на бумаге, четверть оставшихся не умела толком стрелять, а командиры получали жалованье за подчинённых, давно переведённых в другие подразделения или умерших.

Безбородко начал наводить порядок ещё до прибытия аудиторской команды Стремянникова, которая должна была провести полную ревизию муромских финансов. Он мог дождаться проверяющих, переложить на них грязную работу и начать с чистого листа. Вместо этого взялся сам, потому что ждать не умел и не хотел. Степан об этом не задумывался, но именно так поступает настоящий аристократ, твёрдо знающий, что убирать грязь не стыдно, стыдно жить в грязи.

Ландграф разобрался со стражей так, как привык разбираться с проблемами на службе в ратной компании: вычеркнул мёртвые души из списков, собрал офицеров в казарменном дворе и объяснил им новый порядок коротко, внятно, не оставляя места для толкований. Те, кто умеет служить, будут получать честное жалованье. Те, кто не умеет, пройдут переподготовку по владимирскому образцу. Те, кто не хочет ни служить, ни учиться, свободны, и пусть ищут себе другого покровителя.

Трое офицеров подали прошения об отставке в тот же день. Безбородко подписал их без единого вопроса.

Оставшихся пиромант гонял лично, являясь на построение затемно, когда город ещё спал. Муромские бояре, поначалу презиравшие «мужика на троне», привыкшие к тому, что военные вопросы решаются в кабинетах за чаем с коньяком, довольно скоро обнаружили неудобную правду: этот «мужик» прошёл семь лет в ратной компании, выжил в лаборатории Терехова, участвовал в боевых операция князя Платонова и в кампании против Владимира, Гаврилова Посада, Мурома, Ярославля и Костромы.

Он знал, как выглядит засада на лесной дороге, сколько патронов нужно на подавление огневой точки и как оптимально применять боевую магию, чтобы поддержать бойцов, а не помешать им. Саботировать такого человека было затруднительно. Тех, кто всё-таки пытался водить его за нос, ландграф вызывал к себе и разносил по-солдатски, не понижая голоса и не подбирая выражений, зато справедливо: каждое обвинение подкреплял фактами, а не домыслами. Боярин Леонтьев, попробовавший подсунуть завышенные цифры по земельным арендам, вышел из кабинета ландграфа красный до корней волос и больше подобных попыток не предпринимал.

Екатерина Терехова занималась другой стороной той же работы. Пока муж перестраивал стражу и проводил аудит военных ресурсов, ландграфиня вела переписку с муромским купечеством, восстанавливая торговые связи, подорванные войной и арестами. Она знала этот город, как знают собственный дом: помнила, кто с кем в родстве, кто кому должен, у кого репутация надёжного партнёра, а у кого за вывеской честного торговца скрывается перекупщик краденого. Два года работы в канцелярии отца дали ей бесценный опыт, которого у Безбородко не было и быть не могло.

Она подсказывала мужу, кого из старых чиновников можно оставить на местах. Начальник княжеской канцелярии Старицын, при всей его обидчивости, был компетентен и в преступлениях Терехова не замешан. Начальник портового ведомства, напротив, годами покрывал контрабанду и заслуживал немедленной замены. Глава ремесленной палаты оказался человеком трусливым, зато исполнительным, и при правильном давлении мог стать полезным инструментом. Екатерина организовала ревизию городских мануфактур, привлекая к проверке тех немногих людей из старого аппарата, чья квалификация не вызывала сомнений. Результаты она передавала Степану, и он принимал решения сам. Такова была договорённость, достигнутая ещё до приёма муромской знати: она советует, он решает. Граница между этими ролями оставалась чёткой, и оба её соблюдали.

Вскоре первый совместный доклад ушёл для Платонова во Владимир. Безбородко составил его сам, просидев за столом до поздней ночи. Екатерина помогла с цифрами, структурой и формулировками, превратив сбивчивые записи мужа в документ, который не стыдно было показать князю. Итоговый текст содержал подробный отчёт о состоянии городской стражи, перечень мануфактур с указанием объёмов производства и выявленных нарушений, предложения по восстановлению торговых путей с Нижним Новгородом, Арзамасом и Касимовым, а также расчёт затрат на приведение муромских Стрельцов к владимирскому стандарту. Решения в докладе принадлежали Степану, и почерк его характера проглядывал в каждом абзаце: прямота, отсутствие обтекаемых формулировок, конкретные сроки и ответственные лица. Грамотная структура и точные цифры принадлежали Екатерине. Прохор, читая доклад в своём кабинете в Угрюме, усмехнулся, потому что увидел обе руки и остался доволен результатом. Механизм работал именно так, как он рассчитывал, когда подбирал эту пару.

Параллельно с деловым партнёрством между Безбородко и Тереховой происходили перемены другого рода, менее заметные со стороны, зато ощутимые для них двоих.

Екатерина начала завтракать вместе со Степаном. Первые дни после свадьбы она ела в своих покоях, предпочитая тишину и одиночество обществу мужа, с которым её связывал контракт, а не чувства. Теперь она спускалась в малую столовую к девяти утра, когда Безбородко уже сидел над тарелкой, по-армейски придерживая её левой рукой. Пикировки между ними никуда не делись, зато сменили тональность. Раньше каждое замечание Екатерины звучало как инструкция дрессировщика, а каждый ответ Степана – как резкость солдата, которого заставляют учить этикет вместо стрельбы. Теперь в их перепалках проскальзывало нечто новое: лёгкость, почти игра.

– Галстук кривоват, – заметила Терехова однажды утром, когда ландграф собирался на совещание с представителями текстильной гильдии.

– Я его вообще не умею завязывать, – буркнул Безбородко, дёрнув узел.

Екатерина поднялась из-за стола, подошла к нему и перевязала галстук заново. Под конец пальцы её коснулись воротника рубашки, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось. Оба замерли. Терехова убрала руки, вернулась на своё место и взяла чашку с чаем, словно ничего не произошло. Безбородко кашлянул и вышел, забыв на столе папку с документами. Через минуту вернулся за ней, не глядя на жену.

Из поездки в Арзамас, куда ландграф ездил на переговоры с князем Вяземским по вопросам транзитных пошлин, Степан привёз Екатерине книгу. Томик в потёртом кожаном переплёте с золотым тиснением на корешке. «Записки о хозяйственном устройстве Рязанского княжества, 1893 год». Не драгоценность, не шёлковый платок, не украшение. Книгу. Он увидел её на книжном развале рядом с почтовой станцией, вспомнил, что Екатерина читает каждый вечер, выбирая из дворцовой библиотеки то финансовые трактаты, то исторические хроники, и купил, не раздумывая.

Подарок вышел неуклюжим: Безбородко протянул томик за ужином, коротко сказав «Вот, увидел на рынке, подумал, тебе пригодится», и тут же уткнулся в собственную тарелку. Терехова приняла книгу с учтивой благодарностью, тем ровным тоном, каким обычно принимала подношения от дипломатических гостей. Степан решил, что промахнулся. Вечером, заглянув в её покои по делу, он заметил потёртый томик на прикроватном столике, рядом с подсвечником и закладкой на двадцатой странице.

Привычка Безбородко засиживаться допоздна над бумагами появилась стараниями Екатерины. Он ненавидел отчёты, ненавидел казённый канцелярский язык и мелкий шрифт таблиц. Сидя в кабинете над ворохом донесений, рапортов и ведомостей, пиромант чувствовал себя так, словно его снова заперли в клетке, только вместо решётки были стопки бумаг. Терехова настояла: ландграф обязан читать всё, что подписывает, иначе чиновники утопят его в фальшивых цифрах. Безбородко сопротивлялся неделю, потом смирился. По вечерам он сидел за столом, подперев голову кулаком, и продирался сквозь финансовые сводки, иногда матерясь вполголоса.

Однажды Екатерина зашла в его кабинет около полуночи, чтобы оставить записку с утренними поручениями. Безбородко спал за столом, уронив голову на скрещённые руки, испачканные чернилами. Недописанная страница лежала под локтем. Свеча в бронзовом подсвечнике догорала, оплывая на подставку. Терехова остановилась в дверях. Несколько секунд она смотрела на мужа. Лицо его, расслабленное во сне, выглядело моложе и мягче, без привычного напряжения, без настороженности, с которой он встречал каждый новый день в чужом для него мире аристократических ритуалов. Шрам через щёку в неровном свете свечи казался старше самого Степана.

Екатерина подошла тихо, сняла с кресла шерстяной плед и набросила ему на плечи. Задержалась. Осторожно убрала прядь волос с его лба, коснувшись кончиками пальцев. Безбородко не шевельнулся. Терехова погасила свечу, постояла ещё мгновение в темноте, слушая его ровное дыхание, и ушла к себе.

* * *

Третья неделя в Костроме подходила к концу, а от Оболенского не было ни письма, ни звонка.

Полина каждое утро проверяла магофон, прежде чем спуститься к завтраку. Князь обещал задействовать связи для поиска специалиста, способного удалить опухоль её матери, и Белозёрова не сомневалась в его слове. Война осложнила поиски, она это понимала, и всё-таки молчание тяготило. С каждым днём внутри нарастало ощущение, что ждать чужой помощи недостаточно, что нужно действовать самой, иначе время, которого у матери оставалось немного, утечёт сквозь пальцы.

Наконец, гидромантка приняла решение.

Полина провела два дня в Эфирнете, перебирая всё, до чего смогла дотянуться: медицинские публикации Ломбардской хирургической академии, открытые разделы архива Гильдии Целителей, анатомические атласы с детальными схемами мозгового кровоснабжения. Часть материалов оказалась платной, часть требовала академического допуска, но и того, что удалось найти в свободном доступе, хватило, чтобы заполнить пометками полтора десятка страниц в блокноте

За почти полтора года рядом с Альбинони и Световым Полина научилась многому: останавливать кровотечения, затягивать раны, снимать воспаления. На поле боя и в лазарете её дар спасал жизни, и никто из раненых не назвал бы его слабым. Проблема заключалась в другом. Против опухоли матери её дар был бесполезен. Оболенский объяснил это прямо: целительская энергия не отличает здоровую ткань от больной, опухоль получит подпитку наравне с остальным мозгом и вырастет. Любой целитель, от ученика до Архимагистра, столкнулся бы с той же стеной. Полина перебирала в голове варианты снова и снова, пока не поймала себя на мысли, что думает не как целитель, а как гидромант. Она умела ощущать воду в живых тканях, различать участки по плотности и температуре жидкости, чувствовать ток крови по сосудам. Целительство не годилось. А вот гидромантия, наложенная на знание анатомии, открывала совсем другой путь.

Идея пришла на второй день, когда Белозёрова разглядывала схему кровоснабжения головного мозга, водя пальцем по разветвлённой сети артерий. Опухоль питалась через сосуды. Без крови любая ткань умирала. Целитель-некромант уничтожил бы клетки напрямую, хирург вырезал бы опухоль скальпелем, а Полина могла контролировать воду. Кровь в значительной мере состояла из воды. Подвести тончайшую нить магического воздействия к питающим сосудам и перекрыть их. Лишить опухоль крови. Не атака, а блокада. Не уничтожить, а заморить голодом.

Первые два дня Полина работала с мёртвой тканью. Немолодой усатый повар снабдил её свиными головами, и гидромантка сама извлекала мозг, следуя инструкциям из анатомического атласа. Мёртвая ткань не сопротивлялась. Первый сосуд лопнул от слишком грубого нажима, расплескав содержимое по подносу грязно-бурым пятном. На втором образце Белозёрова убавила давление до минимума, и нить магии оказалась тоньше, воздействие мягче. Сосуд не лопнул, а медленно сузился, пока стенки не сомкнулись, запечатав просвет. Ткань вокруг пережатого участка начала менять плотность, подсыхая изнутри. На третьем образце она перекрыла два сосуда одновременно. Механика работала.

Оставалось проверить, сработает ли она на живом организме.

Полина попросила дворцового слугу купить на рынке свинью. Тот вопросов не задавал, лишь удивлённо взглянул на неё, но вскоре животное стояло в разделочном блоке при дворцовой кухне, привязанное к крюку в стене. Повар, уже привыкший к странным просьбам аристократки, молча освободил ей угол и ушёл, покачивая головой.

Белозёрова присела рядом, положила ладонь свинье на голову и потянулась гидромантическим чутьём внутрь. Разница ошеломила. Мёртвая ткань на подносе была тихой, послушной. Живой мозг пульсировал. Кровь неслась по сосудам под давлением, капилляры сжимались и расширялись в собственном ритме, и каждая попытка подвести нить магии к нужному сосуду сбивалась этой пульсацией. Полина потратила почти час, прежде чем сумела зафиксировать нить на одной из крупных артерий и медленно сузить её. Свинья дёрнула головой, хрюкнула, и гидромантка разжала хватку, испугавшись, что причинила боль.

Второй подход дался легче. Она нащупала тот же сосуд, сузила его плавнее, удержала сжатие десять секунд и отпустила. Свинья осталась спокойной. Масштаб проблемы, впрочем, стал ещё очевиднее: она едва справлялась с одним крупным сосудом в мозге живого животного, а в голове матери ей придётся работать с несколькими одновременно, ювелирно, в миллиметрах от всевозможных важных зон.

Вечером она позвонила Альбинони.

– Джованни, – позвала Белозёрова, дождавшись, пока доктор закончит распекать кого-то на заднем плане, – мне нужна консультация.

– Signorina Полина! – воскликнул итальянец, мгновенно переключившись, – как вы? Как Кострома? Скажите, что вас не кормят одной кашей, умоляю. Что за консультация?

Девушка описала свою идею: гидромантическое воздействие на сосуды, питающие опухоль, постепенное перекрытие кровоснабжения, управляемый некроз ткани без хирургического вмешательства. Результаты опытов на свиньях.

Альбинони замолчал. Пауза длилась непривычно долго для человека, который обычно не мог удержаться от комментария дольше трёх секунд.

– Идея рабочая, – проговорил доктор наконец, и голос его звучал непривычно серьёзно, без обычной театральности. – Принцип эмболизации, перекрытие питающих сосудов. В Венеции его применяют при операциях на печени и почках, мануально, через катетер с микрочастицами. Вы предлагаете сделать то же самое гидромантией. Теоретически это возможно.

– Теоретически? – переспросила Полина, прижав магофон к уху.

– Теоретически, – повторил Альбинони, и она расслышала, как он забарабанил пальцами по столу. – Cara mia, послушайте меня внимательно. Опухоль вашей матери в лобных долях. Это не печень. Рядом, в двух-трёх миллиметрах от поражённого участка, проходят артерии, питающие зоны речи, зрения, памяти. Один миллиметр в сторону, uno, и вы перекроете не тот сосуд. Мать потеряет способность говорить, или видеть, или помнить, кто она такая. На свиной печени вы работаете с сосудами толщиной в несколько миллиметров, а в мозге понадобится точность в десятые доли. Это уровень, которого добиваются годами тренировок.

Белозёрова молчала, стиснув трубку.

– Я не говорю, что это невозможно, – добавил доктор после паузы, и голос его смягчился. – Я говорю, что с вашим нынешним опытом это рискованно. Идея хорошая, Полина. Правда хорошая, но контроль должен быть безупречным.

Она поблагодарила Альбинони и положила трубку.

Сидя на краю кровати, Белозёрова смотрела на свои заметки, на подсохшие бурые пятна от первого неудачного опыта, и перебирала в голове то, что узнала за эти дни. Идея работала. Принцип подтверждён и на практике, и авторитетом доктора. Мастерства не хватало, и эту проблему быстро не решить. А кроме неё существовала ещё одна, о которой Альбинони не упомянул, потому что не был магом.

Мать Полины была магессой. Активное магическое ядро создавало вокруг тела защитную ауру, не пропускавшую чужое воздействие внутрь. Чтобы провести гидромантическую нить в ткани мозга, Полине пришлось бы сначала преодолеть этот барьер. Лидия Белозёрова, даже ослабленная болезнью и находившаяся в лечебнице, оставалась магессой немалой силы. Безумие, разрушавшее рассудок, не ослабляло ядро. Скорее наоборот: лишённое контроля сознания, тело реагировало на чужую магию острее и агрессивнее.

Две проблемы стояли перед ней: точность и защита. Ответа пока не было, зато появилось направление, и впервые за три недели ожидания Полина чувствовала, что движется, а не стоит на месте.

* * *

Рубашка легла ровно, без единой складки. Федот критически оглядел мои плечи, пока я подтягивал ткань у ворота, проверяя натяжение, и удовлетворённо кивнул. Борис тем временем извлёк из чехла пиджак, Тёмно-синий с серебряной нитью в подкладке, и протянул его мне, ухмыльнувшись в усы.

– Гляди-ка, Федот, наш князь сейчас будет красивее жениха на московской открытке, – бросил он, разглаживая рукав. – Жаль, портной не видит. Заплакал бы от счастья.

Я надел пиджак, застегнул жилет, поправил серебряные запонки. Тёмно-синяя ткань строгого кроя сидела безупречно, серебряная отделка на лацканах и манжетах придавала костюму сдержанную торжественность. Федот, не обращая внимания на шутки Бориса, молча опустился на одно колено и проверил парадные ножны Фимбулвинтера у моего пояса, убедившись, что меч закреплён ровно и не сдвинется при ходьбе. Даже на свадьбу я шёл при оружии. Федот не задал ни одного вопроса по этому поводу. Он и сам оставил бы клинок на поясе.

– Ну вот, – командиром дружины отступил на шаг, оценивая результат, и одобрительно крякнул. – Хоть сейчас на обложку «Княжеского вестника». Ярослава Фёдоровна обомлеет.