Текст книги "Император Пограничья 16 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

Оранжерея князя Голицына представляла собой стеклянный дворец в миниатюре – высокие арочные своды купола, ажурные металлические конструкции, сотни растений из самых разных уголков мира. Апельсиновые деревья соседствовали с орхидеями, неизвестные кусты – с розовыми цветами, а воздух был напоён влагой и душистыми, сладковатыми ароматами. В углу журчал маленький фонтан, облицованный голубой плиткой.

Василиса стояла у одного из окон, спиной ко входу. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне залитого солнцем стекла – прямая спина, напряжённые плечи, руки, сцепленные перед собой.

Дверь за моей спиной тихо щёлкнула, отрезая нас от остального мира.

– Строганов больше не угроза, – продолжил я без предисловий. – Шантаж окончен. Тема с Еленой закрыта навсегда.

Василиса замерла. Секунда, другая. Потом медленно повернулась.

– Что? – Её голос прозвучал глухо, недоверчиво. – Как это – «закрыта»?

– Именно так. Мы договорились.

Княжна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них плескались страх и надежда.

– Что ты ему сказал? – Она сделала шаг ко мне. – Откуда ты вообще узнал про…

– Детали неважны, – я мягко оборвал её. – Важен результат.

Василиса стиснула пальцы так, что побелели костяшки.

– Что он потребовал взамен?

В её голосе звучала уверенность человека, который знает: за всё в этом мире приходится платить. И чем крупнее услуга, тем выше цена.

Я позволил себе лёгкую усмешку.

– Ты же хорошо меня знаешь, Василёк. Требуют не у меня. Требую я у других.

Княжна моргнула. На мгновение в её взгляде мелькнуло замешательство, но оно тут же сменилось настороженностью. Она ждала подвоха. Скрытого упрёка. Условий, которые я непременно должен был выставить.

– Я не просила тебя о помощи, – её голос стал резче, словно она защилась.

– И тебе никогда не придётся, – ответил я спокойно. – Друзей просить не нужно.

Пауза. Василиса замерла, словно не расслышала. Или не поверила тому, что услышала.

Я сделал несколько шагов вглубь оранжереи, остановившись у кадки с апельсиновым деревом. Сорвал яркий плод, покрутил в пальцах, разглядывая, и начал медленно чистить. Дал княжне время переварить мои слова.

– Почему ты не пришла ко мне сама?

В моём голосе не было обиды, лишь искреннее непонимание. Я действительно хотел знать. Василиса отвела взгляд. Её пальцы теребили кружево на рукаве – жест, который я замечал за ней, когда она нервничала.

– Строгановы слишком опасны, – она произнесла это, как заученный урок. – У них сотни дружинников. Банки. Связи в половине княжеств Содружества. Я не хотела втягивать тебя в свои проблемы.

– А у меня, по-твоему, врагов мало?

– Вот именно! – вспыхнула она. – У тебя и так хватает. Гильдия Целителей, Шереметьев, Терехов, бояре…

– Это мне решать, во что втягиваться.

Моё замечание повисло в воздухе. Василиса закусила губу. Обычно она огрызалась, спорила, выплёскивала эмоции наружу. Сейчас что-то удерживало её.

Я проглотил дольку апельсина и повернулся к ней.

– Это ведь не настоящая причина. Верно?

Молчание.

– Василиса.

Что-то в моём голосе – не приказ, но и не просьба – заставило её вскинуть голову. В её глазах блеснула влага, но она тут же яростно моргнула, не давая слезам пролиться.

– Я и так задолжала тебе слишком много! – слова полились потоком, словно прорвало плотину. – Каждый раз прихожу с новой проблемой, как побирушка. Ты спасал меня от Бездушных, от отца, вытащил из Стихийного погружения, когда я чуть не растворилась в камне…

Она осеклась, сглотнула.

– Я сама создала эту проблему, когда убила Елену. Моё решение, мои последствия. Хотела справиться сама хоть раз в жизни. Доказать, что я не… не беспомощная дурочка, которая только и умеет, что создавать неприятности.

Голос княжны дрогнул на последних словах.

– И потом… – она отвернулась к окну, – мы ведь не… ты выбрал Ярославу. Я приняла это. Но тогда какое право я имею бегать к тебе со своими проблемами? Как будто пытаюсь удержаться подле тебя через жалость…

Вот оно. Настоящая причина, скрытая под слоями рационализации.

Я подошёл ближе, остановившись в двух шагах от неё.

– Василёк, – произнёс я мягко, – посмотри на меня.

Она неохотно повернула голову. Глаза покраснели, но слёз на щеках не было – слишком гордая, чтобы плакать.

– Мне не нужно быть с тобой в романтических отношениях, чтобы хотеть тебе помочь, – я говорил спокойно, размеренно, давая каждому слову время достичь цели. – Дружба – это не утешительный приз для тех, кого отвергли. Ты – часть моего круга. Моих людей. Я всегда защищаю своих.

Княжна смотрела на меня, не мигая. В её взгляде читалось недоверие – но уже не ко мне. К самой возможности того, что мои слова правдивы.

– Ты думаешь, что постоянно берёшь, – продолжил я. – А я вижу девушку, которая прошла со мной Мещёрское капище, Гон и войну со Владимиром. Рисковала головой десяток раз в самых разных стычках. Помогала наладить работу шахты, построить Угрюм, осушить болота. Учила детей в школе. Спасала жизни во время обороны.

Я чуть наклонил голову, ловя её взгляд.

– Ты давно расплатилась, Василёк. Просто не заметила.

Долгое молчание. Княжна отвернулась к окну, и я видел, как дрожат её плечи. Не от рыданий – от напряжения, которое наконец начало отпускать.

Солнечный свет падал косыми лучами, расчерчивая пол оранжереи золотистыми полосами.

– Знаешь, – я заговорил негромко, почти задумчиво, – у меня никогда не было сестры.

Василиса чуть повернула голову, прислушиваясь.

Братья – были. На миг передо мной мелькнули их лица: рассудительный Трувор, бесстрашный Синеус. А сестры – нет.

– Мне нравится думать, что ты могла бы ею быть.

Княжна замерла. Медленно обернулась, глядя на меня с выражением, которое я не мог до конца прочитать. Удивление. Что-то тёплое, незнакомое.

– Брата не нужно просить о помощи, – добавил я. – И сестре не нужно доказывать, что она достойна защиты. Это просто есть. Как воздух.

Тишина. Только журчание фонтана и далёкое пение птиц за стеклом.

Когда Василиса заговорила, её голос звучал иначе. Тише. Мягче.

– Мне не приходилось быть младшей. Давно. С тех пор как мама умерла.

Она помолчала.

– Для Мирона я всегда была старшей сестрой, которая должна быть сильной. Для отца – наследницей, которая всегда должна соответствовать титулу, и одновременно неразумным дитя, с чьим мнением можно не считаться. Для слуг – госпожой.

Её пальцы снова потянулись к кружеву на рукаве, но на этот раз жест казался скорее задумчивым, чем нервным.

– Это странное чувство, – она чуть улыбнулась уголками губ. – По-хорошему странное.

– Привыкай, – я позволил себе лёгкую усмешку.

Княжна фыркнула – почти смешок. Напряжение, державшее её всё это время, наконец отпустило.

– Спасибо, – произнесла она тихо, – что снова спас меня. Я этого никогда не забуду.

Я кивнул, принимая благодарность без лишних слов. Затем чуть изменил тон, добавив иронии:

– К слову о тех, кто хочет тебе помочь. Шведский принц сегодня получил три пули, защищая человека, которого считал твоим обидчиком.

Эффект был мгновенным. Краска залила щёки Василисы, и она резко отвела взгляд, делая вид, что чрезвычайно заинтересовалась цветущей орхидеей у фонтана.

Я подметил реакцию и спрятал улыбку.

– Сигурд мне нравится, – продолжил я. – Может, и не самый смышлёный, зато честный парень, прямой и без гнили. Редкость среди аристократов – человек, который говорит то, что думает, и делает то, что говорит.

Княжна молчала, упорно разглядывая лепестки.

– Он бросился под пули, не зная моих способностей. Просто увидел угрозу и закрыл собой. Таких людей мало.

Мой взгляд был внимательным, но без давления

– Я заметил, как ты смотрела на него во время боя.

– Я не… – Василиса вскинула голову, и румянец на её щеках стал ещё ярче. – Это было… я просто…

Она осеклась, поняв, что запуталась в собственных оправданиях.

– Знаешь, – я произнёс мягко, почти задумчиво, – если он будет вести себя недостойно – скажи. Я поговорю с ним. По-братски.

Василиса подняла на меня глаза. На миг в её взгляде мелькнуло что-то похожее на испуг, но потом губы дрогнули в улыбке – первой настоящей улыбке за весь разговор.

– По-братски – это как? – уточнила она с проблеском прежней язвительности. – Мечом к горлу, как со Строгановым?

Я пожал плечами с невозмутимым видом:

– А это уже будет зависеть от степени недостойности.

Княжна рассмеялась – негромко, но искренне. Напряжение, висевшее в воздухе последние полчаса, окончательно рассеялось.

Стук в дверь прервал момент. Створка приоткрылась, и в щели показалось лицо слуги в ливрее с гербом Голицыных.

– Ваша Светлость, – обратился он ко мне с коротким поклоном, – Его Светлость просит вас пожаловать к нему для приватной беседы.

Голицын. Ожидаемо. Он наверняка хотел узнать, что именно произошло внутри Сферы тишины.

Я кивнул слуге.

– Передай Дмитрию Валерьяновичу, что буду через минуту.

Дверь закрылась.

Я повернулся к Василисе. Она стояла у окна, и в её глазах было что-то новое. Спокойствие, которого не было раньше.

– В следующий раз – приходи сама. Договорились? Не доводи до греха.

Княжна помедлила мгновение. Потом кивнула.

– Договорились.

Я направился к двери, но у самого выхода обернулся:

– И Василёк… если швед пригласит тебя на прогулку, не разбивай ему сердце вот так сразу. Ему сегодня досталось. Пусть хотя бы это будет утешением.

Василиса закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Я вышел из оранжереи, оставив её среди апельсиновых деревьев и орхидей, в полосах солнечного света, падающего сквозь стеклянный свод.

* * *

Гостевые покои княжеского дворца были обставлены с той роскошью, которую Сигурд находил избыточной. Позолоченные рамы картин, бархатные портьеры, хрустальная люстра под расписным потолком – всё это казалось ему чужим, слишком тяжёлым. Дома, в Лесном Домене, даже королевские покои дышали простотой: дерево, камень, шкуры у очага, придающие жилищу уют.

Кронпринц полулежал на кушетке, обложенный подушками. Левое плечо было туго перевязано, рука покоилась на перевязи. Целители сделали своё дело – кости срастались, но медленно. Яд, который кто-то подмешал ему в утренний чай, всё ещё отравлял тело, мешая регенерации.

Три пули. Раздробленная ключица. И всё из-за того, что он бросился защищать человека, которого считал врагом.

Сигурд усмехнулся – губы дёрнулись в кривой улыбке. Боги явно насмехались над ним. Он приехал в Москву с дипломатической миссией, а вместо этого ввязался в чужие интриги, поверил сплетням и едва не погиб. Явно Локи посмеялся над ним…

Круглый дурак. Отец был бы в ярости, и поделом.

Стук в дверь вырвал его из размышлений.

– Войдите.

Створка отворилась, и на пороге появилась она. Василиса Голицына – темноволосая, с серьёзными глазами цвета весенней листвы. На ней было изящное платье без излишеств, волосы собраны в короткую косу. Не принцесса с парадного портрета – живая женщина, которая смотрела на него с тревогой и чем-то ещё.

– Княжна… – Сигурд попытался приподняться, но боль в плече тут же напомнила о себе.

– Тише, – Василиса быстро пересекла комнату и остановилась у кушетки. – Не двигайтесь. Целители сказали, что вам нужен покой.

– Покой – для стариков, – он всё же сел, стиснув зубы. – Я просто… немного помят.

Княжна фыркнула – совсем не по-аристократически.

– «Немного помят»? Три пули – это «немного»?

Сигурд посмотрел на неё. Потом опустил взгляд.

– Простите, – слова давались тяжело, но он заставил себя их произнести. – Я был круглым дураком. Поверил слухам. Поверил человеку, который нашёптывал мне гадости о князе Платонове.

Василиса молчала, глядя на него.

– Я вызвал на дуэль человека, который потом спас мне жизнь, – покаянно продолжил кронпринц. – Дважды. Закрыл от пуль и от взрыва. А я… я обвинял его в том, чего он не делал.

– Вы были храбры, – тихо сказала княжна. – Глупы, но храбры.

Эрикссон поднял голову. В глазах Василисы не было осуждения – только что-то похожее на понимание. И, может быть, на уважение.

– Вы сражались как герой из саг, – добавила она. – Как древние воины. Бросились под пули, защищая того, кого считали врагом. Это… это достойно.

Что-то тёплое шевельнулось в груди Сигурда. Он привык к восхищению – дочери ярлов смотрели на него как на желанную партию, придворные дамы искали его внимания ради статуса. Однако в голосе Голицыной не было расчёта. Только искренность.

– Может, я и дурак, – произнёс он медленно, тщательно подбирая слова на чужом языке, – но если вы позволите… я хотел бы узнать вас получше. Не как княжну и дочь правителя Московского Бастиона. А как… как Василису.

Краска залила щёки девушки. Она отвела взгляд, и кронпринц заметил, как дрогнули её пальцы, теребящие край рукава.

– Может быть, – ответила она после паузы.

Повисло молчание – не тяжёлое, а какое-то… правильное. Сигурд указал на кресло у окна.

– Присядете? Если вас не ждут важные дела.

Княжна помедлила, потом опустилась в кресло. Солнечный свет падал на её лицо, и принц заметил россыпь едва заметных веснушек на переносице. Такие же были у его матери.

– Расскажите мне о себе, – попросил он. – О настоящей Василисе. Не о той, которую я видел на балах.

Она удивлённо вскинула брови.

– А вы? Вы ведь тоже не только кронпринц на дипломатической миссии.

Сигурд рассмеялся – и тут же поморщился от боли в плече.

– Справедливо. Тогда я начну первым.

Он откинулся на подушки, глядя в потолок.

– Мой отец – конунг Эрик. Суровый человек, но справедливый. Он правит Лесным Доменом уже тридцать лет. Мать… мать умерла, когда мне было четырнадцать. Лихорадка после тяжёлых родов. Младшая сестра выжила, а мать – нет.

– Мне жаль, – тихо сказала Василиса.

Она помолчала, потом добавила:

– Моя мама тоже умерла. Мне было двенадцать. Она долго болела, и я… я держала её за руку в последние минуты.

Сигурд посмотрел на неё. В глазах княжны не было слёз – только старая, давно приручённая боль.

– Тогда вы понимаете, – произнёс он негромко.

– Да, – Голицына кивнула, – Прекрасно понимаю.

– Это было давно. – Эрикссон помолчал. – У меня было два старших брата. Эйнар погиб три года назад, защищая северную заставу от драугров. Так мы называем Бездушных. А Свен… Свен жив, но искалечен. Хельбьёрн – огромная Стрига – перебил ему позвоночник. Теперь он не может ходить.

Принц коснулся шрама на левой скуле – машинальный жест.

– Этот шрам я получил в семнадцать, когда мы с Эйнаром выслеживали того же Хельбьёрна. Тварь с костяными когтями едва не снесла мне полголовы.

Василиса слушала внимательно, не перебивая. В её глазах не было жалости – только понимание. Она знала, что такое потеря. Что такое нести груз, который не выбирал.

– После смерти Эйнара я стал наследником, – продолжил Сигурд. – Кронпринцем. Это… тяжёлая ноша. Отец готовит меня к трону, но я всегда чувствовал себя воином, а не правителем. Мне проще сражаться с драуграми, чем выдерживать придворные интриги.

– Я понимаю, – Голицына чуть улыбнулась. – Больше, чем вы думаете.

Он помолчал, глядя в окно.

– На севере всё сложнее, чем кажется. Три королевства делят Скандинавию, и у каждого свои интересы. Норвежцы – потомственные аэроманты, их столица Берген построена на парящих платформах между фьордами. Они добывают Ледяное серебро в окрестных ледниках и управляют погодой над половиной Балтики. Гордый народ, но… ненадёжный союзник. Сегодня дружат, завтра их ветра топят твои корабли.

Кронпринц усмехнулся.

– А датчане… Датская Торговая Республика контролирует проливы между Балтийским и Северным морями. Ими правит Совет Купеческих Гильдий в Копенгагене – ни короля, ни конунга, только торговцы. Каждый корабль, что проходит через их воды, платит пошлину. Они производят лучшие навигационные артефакты в мире и держат торговые фактории по всей Северной Европе.

Сигурд покачал головой.

– Отец говорит, что править Лесным Доменом – значит постоянно лавировать между норвежскими амбициями и датской жадностью. Политика, союзы, торговые договоры… Я понимаю их важность, но душа моя не лежит к этому. Мне проще встать в строй с топором, чем торговаться за каждую палету Мирового Древа.

– Теперь ваша очередь.

Княжна помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила – сначала неуверенно, затем всё свободнее.

Она рассказала о любимом брате и мачехе, которая пыталась сломать её. О побеге из дома, о скитаниях, о том, как судьба занесла её в Угрюм – крохотный острог на границе с землями Бездушных.

– Угрюм, – повторила она с теплотой в голосе. – Настоящая жизнь именно там. Как в древности. Пограничье между необжитыми и цивилизованными землями. Бездушные, война, но и… честность. Без придворных интриг, без лжи. Там сразу видно, чего стоит человек.

Сигурд слушал, ловя каждое слово. Это было похоже на рассказы о северных заставах, где он провёл лучшие годы юности. Места, где важны дела, а не слова. Где нет места притворству.

– Вы хотели бы вернуться туда? – спросил он.

– Да. – Василиса не колебалась. – Москва… здесь слишком много козней. Я создана не для этого.

Кронпринц смотрел на неё – на эту женщину, которая говорила о битвах с Бездушными так же естественно, как придворные дамы говорят о нарядах. В ней не было ничего от изнеженных дочерей, которых ему сватали дома. Она была… настоящей.

– Я тоже, – произнёс он медленно. – Может, мне стоит поехать в Угрюм? Посмотреть, какова там жизнь на вкус?

Голицына подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то – удивление, радость?

– Прохору всегда нужны хорошие воины, – она улыбнулась. Первая настоящая улыбка за весь разговор.

Сигурд улыбнулся в ответ. За окном садилось солнце, окрашивая стены гостевых покоев в золото и багрянец. Впервые за всю эту безумную неделю он чувствовал себя на своём месте.

* * *

Разговор с князем Голицыным занял около часа. Мы уединились в его личном кабинете – том самом, где больше полгода назад я впервые встретился с ним после возвращения Василисы в Москву.

Я не стал ничего скрывать. Рассказал о шантаже Строганова, о его требовании выдать Василису за сына Игоря, об угрозах раскрыть правду о смерти Елены. Рассказал и о том, как вытянул признание из графа под Сферой тишины, какие условия поставил и чем пригрозил.

Дмитрий Алексеевич слушал молча, но я видел, как белеют костяшки его пальцев на подлокотнике кресла. Когда я закончил, князь несколько минут смотрел в окно, и воздух в кабинете, казалось, загустел от едва сдерживаемой ярости.

Строгановы посмели шантажировать его дочь. Пытались принудить её к браку. Использовали трагедию, в которой сама Василиса была жертвой – ведь Елена отравила её мать.

Голицын поблагодарил меня за вмешательство. Сухо, по-деловому, но искренне. Он не собирался эскалировать ситуацию прямо сейчас – слишком много свидетелей на празднике, слишком высоки ставки. Но я видел в его глазах холодный расчёт человека, который умеет ждать. Строгановы заплатят сполна. Не сегодня и не завтра, но когда представится удобная возможность – князь Московского Бастиона возьмёт своё.

Мы расстались рукопожатием. Союз между нами стал крепче ещё на один кирпич.

В свои покои я вернулся уже затемно. Ярослава ждала меня, сидя в кресле у камина с бокалом вина. Рыжие волосы отливали медью в свете пламени.

Не успел я снять пиджак, как в дверь постучали. На пороге, прямой как фонарный столб, возвышался человек средних лет в неброском сером костюме – из тех, кого не замечаешь в толпе. Он коротко поклонился и произнёс:

– Ваша Светлость. Княжна. Его Светлость князь Шереметьев просит вас обоих о личной беседе. Приватно, без свидетелей.

Я переглянулся с Ярославой. Её лицо окаменело при упоминании этого имени.

– Когда? – спросил я.

– Сейчас, если вам угодно. Князь ожидает вас в своей комнате.

Глава 19

Интересно. Шереметьев не пришёл сам – после того, как я заставил его убраться с бала Императорской волей, это было бы немыслимым унижением. Поэтому послал посредника. Весьма расчётливый поступок с его стороны. Но сам факт того, что он вообще ищет встречи…

– Подожди за дверью, – велел я слуге.

Тот коротко поклонился и вышел. Створка тихо щёлкнула за его спиной.

Ярослава стояла у камина, сжимая бокал так, что побелели костяшки пальцев. Пламя отбрасывало рыжие блики на её волосы, и в этот момент она казалась ожившей статуей богини мести – прекрасной и опасной.

– Что он задумал? – её голос звучал глухо.

– Давай подумаем вместе.

Я прошёлся по комнате, машинально отмечая детали обстановки: тяжёлые портьеры, которые могли скрывать убийцу, единственное окно с видом на внутренний двор, расстояние до двери. Привычка, въевшаяся в кровь.

– Покушение?

Засекина фыркнула, но без язвительности – скорее задумчиво.

– Прямо во дворце Голицына? Он не самоубийца. Князь размажет его по стенке за нарушение гостеприимства, и Шереметьев это прекрасно понимает.

– Строганова это не остановило, но, допустим, согласен. Шантаж?

– Чем? – Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах плескалось холодное пламя. – У него нет ничего на тебя. На меня – тем более. Я десять лет живу так, что любой шантажист сдохнет от скуки, изучая моё прошлое.

Я позволил себе лёгкую усмешку. Это было правдой – Засекина вела жизнь безупречную, как лезвие её клинка.

– Тогда, может, попытка решить конфликт миром?

Ярослава помолчала, обдумывая эту версию. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность.

– Возможно, – признала она наконец. – После того, что ты устроил на балу, он мог занервничать. Вопрос в том, насколько сильно.

– Есть ещё вариант, – добавил я. – Он может попытаться разделить нас, предложить тебе что-то напрямую, минуя меня, посеять раздор между союзниками.

– Не выйдет, – отрезала Ярослава.

– Знаю. Но он может этого не понимать.

Княжна сделала глоток вина и поставила бокал на каминную полку. Её движения были резкими, напряжёнными, выдавая внутреннее волнение, которое она старалась скрыть.

– Чего ты хочешь? – спросил я прямо. – Идти или нет? Решение за тобой.

Она помолчала, глядя в огонь. Потом подняла на меня глаза – спокойные, расчётливые. Взгляд командира, а не обиженной девочки.

– Хочу услышать, что он предложит, – сказала она. – Новая информация порой даёт неожиданные козыри для дальнейших ходов. Даже если его предложение окажется дерьмом, я буду знать, как далеко он готов зайти, чего боится, на что рассчитывает.

Я кивнул, не скрывая одобрения. Она не давала эмоциям застилать глаза – ненависть к убийце отца не мешала ей думать стратегически.

– Тогда идём.

Вскоре слуга вёл нас по коридорам дворца Голицыных – мимо портретов предков в тяжёлых рамах, мимо ваз с живыми цветами, мимо неприметных охранников, которые смотрели сквозь нас с профессиональным безразличием. Шереметьев, как выяснилось, попросил у князя помещение для приватной беседы, представив это как попытку загладить инцидент на балу.

Комната оказалась небольшой гостиной в гостевом крыле. Два кресла, диван, низкий столик с графином и бокалами. Тяжёлые шторы задёрнуты, светокамни в канделябрах отбрасывают мягкий свет. Обстановка располагала к доверительной беседе, но я не собирался расслабляться.

Павел Никитич Шереметьев поднялся нам навстречу. Высокий, поджарый, с ледяными глазами и безупречной осанкой. Десять лет назад он ударил своего господина в спину, а теперь стоял перед нами, изображая радушного хозяина.

– Прохор Игнатьевич, Ярослава Фёдоровна, – он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, – благодарю, что приняли моё приглашение.

Ярослава молчала. Её лицо превратилось в маску – ни единой эмоции, только холодное презрение в глазах.

– Перейдём к делу, – сказал я, присаживаясь в предложенное кресло. – Время позднее.

Шереметьев кивнул, словно ожидал такого начала. Его пальцы чуть дрогнули – единственный признак нервозности, который он не сумел скрыть.

– Разумеется. Я хотел бы урегулировать наши разногласия.

– Разногласия? – голос Ярославы резанул воздух, как клинок. – Интересный выбор слова для убийства моего отца.

Узурпатор не вздрогнул, но я заметил, как напряглись мышцы его челюсти.

– Княжна, события десятилетней давности, – он сделал паузу, подбирая слова, – были трагическими для всех вовлечённых сторон. Я не прошу вас простить. Я предлагаю разумный компромисс.

– Говорите, – бросил я.

Шереметьев выпрямился, собирая остатки достоинства.

– Первое: отмена награды за голову княжны Засекиной – полная и безоговорочная. Второе: публичные извинения через глашатаев Ярославского княжества за некорректные формулировки в отношении её семьи. Третье: возврат личного имущества рода Засекиных, которое было конфисковано после смены власти.

Он замолчал, ожидая реакции.

Я мысленно анализировал услышанное. В первую очередь я понял главное: Шереметьев реально испугался после нашей конфронтации на балу. Я показал, что не боюсь открытого конфликта и готов воевать. Я не пустая угроза – я уже действительно казнил узурпатора Сабурова, разбив его армию. Война с Владимиром – это война, которую Ярославль скорее всего не выиграет. Павел Никитич понимал всё это и решил, что лучше договориться сейчас, пока ещё есть что нам предложить.

Ярослава презрительно фыркнула.

– Если это всё, мы пойдём.

Шереметьев побледнел. Он даже не успел дойти до того, что хотел получить взамен, а его первый вариант уже отвергли. Я видел, как нервно дёрнулся уголок его рта.

– Есть расширенное предложение, – его голос чуть дрогнул. – Всё вышеперечисленное, плюс официальное наделение вас титулом графини с полным признанием вашего статуса аристократки. Земельная вотчина в Ярославском княжестве – плодородные земли возле Красного Холма. Финансовая компенсация за годы изгнания.

Понятно, таким образом, княжна больше не будет беглянкой без кола и двора. У неё появится земли, официальный титул, доход и законный статус.

Шереметьев готов был торговаться, и это означало, что он действительно в панике. Узурпатор, который десять лет держал власть железной хваткой, теперь суетился, как купец на базаре, пытающийся сбыть залежалый товар.

Я заметил, как Ярослава чуть наклонила голову, прислушиваясь. Это предложение было уже весомее, и она это понимала.

– И что вы хотите взамен? – спросила Засекина, её голос звучал ровно, без прежнего презрения.

– Ваш публичный отказ от претензий на ярославский престол, – Шереметьев заговорил быстрее, чувствуя, что его слушают. – Гарантии ненападения со стороны Владимирского княжества. Публичный отказ князя Платонова поддерживать притязания Засекиных на трон. И признание меня законным князем Ярославским от вас обоих.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Выражение лица Ярославы изменилось. Прежнее ледяное презрение сменилось чем-то иным – она задумалась, и это было заметно. Графиня с собственными землями – это уже не изгнанница с отрядом наёмников. Реальные активы, реальное положение в обществе, законный статус вместо клейма беглянки с ценой за голову. Предложение было весомым, и Засекина это понимала.

Я видел, как она взвешивает услышанное – не отмахнулась сразу, как от первого предложения. Однако потом её губы дрогнули в усмешке, холодной и острой.

– Вы предлагаете мне графский титул взамен княжеского, – произнесла она негромко. – Клочок земли у Красного Холма взамен целого княжества. И за это я должна признать вас законным правителем и отказаться от всех претензий? – она чуть наклонила голову, разглядывая узурпатора так, словно тот был насекомым под лупой. – Вы либо считаете меня дурой, либо сам не понимаете, насколько слаба ваша позиция.

Шереметьев побледнел. Я видел, как он судорожно сглотнул, как заметались его глаза. Второй вариант провалился, и теперь ему оставалось либо уйти ни с чем, либо выложить последний козырь.

Он решил пойти ва-банк.

– Есть третий вариант, – голос узурпатора звучал глухо, почти через силу. – Всё вышеперечисленное плюс признание княжны Засекиной моей наследницей. Если я умру без прямых потомков – а у меня нет детей, и, – он запнулся, – лекари подтвердили, что не будет.

Я невольно приподнял бровь. Шереметьев только что признался в бесплодии – немыслимое унижение для главы целого княжества. Он фактически предлагал отложенную капитуляцию.

– Трон, который вы украли у моего отца, – медленно произнесла Ярослава, – вернётся ко мне после вашей смерти. Такого ваше предложение?

– Да.

Я молча анализировал ситуацию. Шереметьев хотел доправить до своей смерти, а после этого ему было всё равно, кто займёт трон. По сути, предложение было весомым: титул, земли, официальный статус наследницы. Но проблема заключалась в другом – Шереметьев жил в старой парадигме, где один князь владеет одним княжеством и это предел его амбиций. Он не понимал, что правила уже изменились, что Ярослава больше не одинокая изгнанница, мечтающая вернуть родовое гнездо, что за ней стоит сила, способная перекроить карту Содружества.

И всё же передо мной вставала дилемма. Я обещал вернуть ей княжество, а предложенное – это не княжество, во всяком случае не сейчас. Я публично назвал Шереметьева узурпатором, и договариваться с ним означало отступление от собственных слов. Но война с Ярославлем сейчас означала бы отвлечение ресурсов от других проблем: Гильдия Целителей ещё не добита, Гаврилов Посад нужно восстанавливать, Угрюм перестраивать…

Решение должно быть за Ярославой – это её месть, её трон, её выбор. Но если она примет предложение, как это скажется на моей репутации? Князь Платонов, который сначала публично клеймит узурпатора, а потом торгуется с ним за столом переговоров?..

* * *

Ярослава молчала, и тишина в комнате становилась всё гуще с каждым мгновением.

Шереметьев предлагал ей то, чего она хотела. Трон Ярославского княжества – пусть не сейчас, но в обозримом будущем. Земли, титул, законный статус вместо позорного клейма беглянки. Всё это можно было получить без единой капли крови, просто подождав, пока узурпатор умрёт своей смертью.

Но можно ли ему верить?

Княжна смотрела на эту мокрицу в человеческом обличье и пыталась понять, где заканчивается правда и начинается ложь. Он действительно не может иметь детей, или это лишь уловка, попытка выбить себе время для подготовки к неизбежному конфликту? А даже если Шереметьев и вправду бесплоден, это ничего не значит. После его смерти трон может достаться какому-нибудь предприимчивому советнику, жене, любовнице или дальнему родственнику, которого узурпатор объявит наследником в последний момент. И тогда за княжество всё равно придётся воевать, только годы будут потеряны, а она постареет, ослабнет, растеряет союзников.

Принять его предложение – означает простить врага за содеянное? Или это всего лишь прагматизм, холодный расчёт, которому её учила жизнь наёмницы?