Текст книги "Великие судьбы русской поэзии: XIX век"

Автор книги: Евгений Глушаков

ПАРУС

 
Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?..
 
 
Играют волны – ветер свищет,
И мачта гнётся и скрипит…
Увы! он счастия не ищет
И не от счастия бежит!
 
 
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
 

В этом стихотворении высказаны те же мысли, та же потребность в жизненной «буре», что и в написанном перед отъездом, но уже без прежней нервозности и паникёрства. Вместе с большей художественностью пришла эмоциональная уравновешенность и молитвенный оттенок просьбы об этой самой буре.

Михаил Юрьевич намеревался продолжить своё образование в Петербургском университете, но ректор не согласился засчитать прослушанные им в Москве курсы. Тогда поэт решил переменить направление своей карьеры со штатской на военную. И 14 ноября 1832 года, выдержав вступительные экзамены, главным из которых была математика, Лермонтов был зачислен в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалеристских юнкеров, а заодно и в лейб-гвардии Гусарский полк унтер-офицером. Из-за пестроты форменного платья, допускавшейся местным уставом, учащиеся Школы называли себя «Пёстрым эскадроном».

Уже через две недели на занятиях в конном манеже с поэтом произошёл несчастный случай. Желая выказать себя отличным наездником, а также подстрекаемый старшими товарищами, он сел на молодую необъезженную лошадь, которая стала бросаться на других лошадей, а те в ответ брыкаться. Одна из них с такой силой ударила Михаила Юрьевича копытом ниже колена, что перешибла кость. Поэта вынесли в бессознательном состоянии.

Проболел он не один месяц и только с середины апреля снова приступил к занятиям. Перелом же худо сросся, приведя к заметной хромоте и тем самым увеличив сходство поэта с идеалом его юношеских лет – Байроном, который, как известно, был хром. Увы, едва ли знают те, кто поклоняется своим одушевлённым и неодушевлённым кумирам, что вожделенная похожесть на предмет неправедной страсти может обнаружиться совершенно неожиданным образом и так, что не обрадуешься.

Желая оградить внука от неудобств казарменной жизни, Елизавета Алексеевна сняла для него квартиру на Мойке, неподалёку от Школы, да и от тогдашнего места проживания Александра Сергеевича Пушкина. Среди новых товарищей Лермонтова оказались два брата Мартыновых, одному из которых – высокому красавцу Николаю, было суждено стать его убийцей. Что касается внешности самого Михаила Юрьевича, то он был весьма нехорош и лицом, и фигурою – широкою в плечах, низкорослой. Однако же умный взгляд, мягкие чёрные волосы, изящно очерченные губы и красивые руки…

За кривые ноги, большую голову и сутуловатость Лермонтов получил прозвище «Маёшка», по имени одного из трагикомичных персонажей французского фольклора. Обижаться на прозвища в силу их неизменной точности не принято. Именно через прозвище, а не через условные красивые имена человек в юном возрасте начинает осознавать себя реально. И свою заковыристую грубоватую кличку юнкер Лермонтов принимал с бесшабашностью и задором, вполне естественным для Маёшки.

Заботила ли в эту пору Михаила Юрьевича его собственная внешность? Ничуть! Увлекала ли возможность поэтической славы? Нисколько! И любовь, и поэзия были в прошлом, как нечто несостоявшееся и для него чуждое. Юноша, избравший для своей карьеры поле боя, более грезит о военных подвигах и о геройской смерти. Ничего серьёзного за годы учёбы в Юнкерской школе Лермонтов не написал. А если что и сочинял, – фривольные, а подчас и скабрезного содержания стихи на темы юнкерской жизни.

Разносторонние дарования его – к музыке, живописи, математике, тут, конечно же, востребованы не были. Не та среда, что, скажем, в университете – куда проще. В Юнкерской школе ценились совсем иные его качества: способность пить и не пьянеть; умение не рассказывать, а «играть» анекдоты. Был спрос и на острое, едкое словцо Михаила Юрьевича, подкреплённое мастерской карикатурой на преподавателей или соучеников. Юнкеру Лермонтову принадлежит изобретение так называемой «Нумидийской кавалерии».

Суть этой школьной шалости заключалась в том, что один ученик садился верхом на другого, брал в руку банку с водой;

затем они покрывались простынёю, как бы плащом, и врывались в палату отходящих ко сну новичков. Сдёргивались одеяла, выливалась вода, и «нумидийская кавалерия» уносилась прочь.

Можно не сомневаться, что и в других школьных проказах Лермонтов был из первых заводил. Очевидно, ему принадлежит и название юнкерского еженедельного рукописного журнала «Школьная заря», начавшего выходить в начале 1834 года. Слишком уж оно напоминает аналогичное издание, «Утреннюю зарю», предпринятое поэтом ещё в Университетском пансионе. И теперь, конечно же, он был основным автором и поставщиком журнала, отнюдь не рассчитанного на строгий вкус школьных преподавателей и инспекторов. «Уланша», «Праздник в Петергофе», «Госпиталь», «Юнкерская молитва» – нескромные произведения юнкерской музы Лермонтова в позднейших изданиях неизменно обрастали стыдливыми купюрами и только в рукописном оригинале к вящему удовольствию учеников выглядели вполне непристойно.

И тем не менее было бы большим заблуждением считать время, проведённое Михаилом Юрьевичем в «Пёстром эскадроне», некой творческой паузой. Разве можно, к примеру, считать паузою в дыхании выдох, когда человек освобождает лёгкие для новой порции свежего воздуха? А для Лермонтова в эту пору и было первейшей необходимостью – обновление. Нужно было забыть Байрона, Пушкина, забыть всё чужое, наносное и сделаться самим собой. Литературные проделки Маёшки стали для поэта школой реализма: приземлили лексику, сблизили с «грубой жизнью» и тем самым приготовили его к написанию шедевров, которые были уже не за горами…

По величайшей строгости к себе в эту пору Лермонтов не предпринимает ни малейших попыток напечататься. И вот дальний родственник поэта и товарищ по школе – Николай Дмитриевич Юрьев, отчаявшись уговорить Михаила Юрьевича на публикацию, тайком от автора передаёт его поэму «Хаджи Абрек» Сенковскому, и она выходит в «Библиотеке для чтения».

Лермонтов, конечно же, рассердился. Однако благоприятные отзывы в прессе смягчили его гнев. К этому времени поэт уже окончил Юнкерскую школу и высочайшим приказом был произведён в корнеты лейб-гвардии Гусарского Петербургского полка. Но желания обивать пороги редакций и печататься у него так и не появилось. Михаил Юрьевич как бы предчувствовал, что придёт его день и час, когда одним-единственным стихотворением он прославится на всю Россию.

Теперь же довольствовался любовью своих однополчан, ценивших его за остроумие и удаль, получал своё жалование 276 рублей в год, а к тому же ежемесячно 84 рубля фуражных, что не представлялось ему нищенски малым, поскольку на экипировку и обмундирование для внука раскошеливалась лично его бабушка Елизавета Алексеевна. Она же выдавала ему ежегодно ещё по 10 тысяч, что называется, на жизнь.

На первом же офицерском балу, когда только сшитый мундир был в новинку и воспринимался особенно радостно, Михаил Юрьевич неожиданно встретил свою давнюю полудетскую любовь «Мисс Блейк-айз» – Екатерину Сушкову, которую не видел более четырёх лет. И вот здесь-то вдруг сказались горечь и мука его неразделённой любви к другой женщине – к Наталье Ивановой. Вот оно обещанное: «Начну обманывать безбожно»…

Но почему Лермонтов решил отомстить за причинённые ею страдания именно Сушковой? Не потому ли, что помнил, как и Катишь в своё время посмеялась над его чувствами? Не потому ли, что и тогда мучился не менее, чем в свою взрослую пору? Впрочем, скорее всего, молодым человеком руководило горячее желание уберечь своего друга Алексея Лопухина от роли жениха Сушковой и разоблачить перед ним лицемерие её чувств. И тем проще Михаилу Юрьевичу было это сделать, что сам он в эту пору уже едва ли верил женщинам.

И вот по всем правилам психологического романа поэтом была разыграна любовная история, скомпрометировавшая девушку в глазах света, лишившая её завидного жениха и обеспечившая известную долю внимания того же света самому Михаилу Юрьевичу, тогда ещё малоизвестному искателю успеха, новоиспечённому корнету.

Было тут и нарочитое ухаживание, и притворная пылкость, и мнимая холодность, и загадочные перемены в отношении, и анонимное письмо, как бы случайно попавшее к родителям Сушковой, письмо, предостерегающее её от Лермонтова и написанное… самим же Лермонтовым!

Позднее в своих воспоминаниях Екатерина Сушкова (в замужестве Хвостова) подвела итоги этой жестокой игры поэта: «Убил во мне душу, разрушил все мечты, все надежды, но мог бы и совершенно погубить меня и не сделал этого».

Необходимо признать, что весь этот психологический эксперимент над Сушковой был рассчитан и выполнен мастерски. И удар, нанесённый когда-то высмеявшей его кокетке, был выверен Михаилом Юрьевичем вполне, но вряд ли мог превысить поражение, когда-то нанесённое его душе, его мечтам и надеждам. Одного он, кажется, не учёл, что свидетелем его не обойдённой светским злословием любовной интриги с Сушковой, окажется ещё один человек, переживающий её мучительно, – Варвара Александровна Лопухина.

Вряд ли расхожая молва донесла до неё хотя бы что-нибудь достоверное, но женихом, которого отпугнул от Екатерины Сушковой Лермонтов, был её брат – Алексей. И во всей этой неразберихе Лопухиной представилось именно то, чего не было в действительности, но что её более всего ужасало: Михаил Юрьевич влюблён в Сушкову и собирается на ней жениться. И эта невыносимая для Варвары Александровны мысль подтолкнула её к браку с пожилым, уже давно добивающимся её руки Бахметевым, что, разумеется, тоже не входило и не могло входить в расчёты интриговавшего Сушкову Лермонтова.

В 1836 году Михаил Юрьевич узнал, что Варвара Александровна Лопухина вышла замуж за Бахметева, человека состоятельного и в летах. И это было больно для поэта, всё ещё любившего её, однако, учитывая его издевательства над Сушковой и многозначительные недомолвки с Лопухиной, справедливо. А между тем других кандидатур на брак у Михаила Юрьевича, кажется, и не было. Слишком быстро оказался исчерпан кредит его доверия к женщинам, к самому себе, да и к жизни.

И СКУЧНО И ГРУСТНО

 
И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят – всё лучшие годы!
 
 
Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и всё там ничтожно…
 
 
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, —
Такая пустая и глупая шутка…
 

С Варварой Александровной Бахметевой у него ещё будут встречи. Несколькими годами позднее, находясь у кого-то в гостях, он застанет её маленькую дочь Ольгу и долго будет играть, лаская чужого ребёнка, который мог бы быть его собственным; а потом заплачет и уйдёт. Горькое, бедное, так и не состоявшееся счастье.

Между тем, выбыв из списочного состава Юнкерской школы, освободившись от её казёнщины и суеты, Лермонтов снова писал, писал много и сильно. Совершенно особенное удовольствие и удовлетворение ему доставляла работа над стихотворной драмой в духе шекспировского «Отелло», перенесённого на современную российскую почву, из мавританской крепости – в петербургский салон. Африканский темперамент главного героя преобразился в страсть завзятого карточного игрока, а невинность Дездемоны – в инфантилизм легкомысленной беспечной дамочки.

Драму не то что стихотворение, в ящик письменного стола не положишь. Драма без сценического воплощения не драма, а не пойми что. Вот почему Михаил Юрьевич в этом случае изменил своему уже привычному принципу – ничего не публиковать и предложил её в драматическую цензуру.

Однако здесь, когда сам поэт решил было сделать шаг навстречу своей пока ещё неведомой славе, заботу о том, чтобы он не смазал эффекта неожиданности и грандиозности своего появления перед Россией, взяло на себя Провидение. Пьеса была возвращена для необходимых перемен. Затем, после переделки, снова подана, и снова возвращена… Изменялось число актов – с четырёх на пять, изменялось название с прежнего – «Маскарад» на новое – «Арбенин», единственно неизменным оставался цензурный запрет.

В канун 25-летнего юбилея Отечественной войны с Наполеоном вся Россия как бы заново переживала ещё столь недавние, но уже уходящие в легенду события героической эпохи. Воспоминания участников, рассказы очевидцев беспримерных по своей огневой мощи сражений. Многие сердца забились прежней радостью и гордостью за силу и славу русского оружия.

Будучи двумя годами младше готовящегося юбилея, Лермонтов и родился на пепелище сожжённой французами Москвы, и вырос в атмосфере всенародного воодушевления великой победой. С самого раннего детства впитывал он рассказы об удивительной битве, разыгравшейся осенью 1812 года на подступах к Москве. Дядя поэта Афанасий Алексеевич Столыпин, в этом сражении командовавший артиллеристской батареей, при случае тоже был не прочь поделиться памятью о Бородино.

Впечатлительный племянник с горящими чёрными глазами снова и снова слушал постоянно повторяющиеся рассказы об одних и тех же боевых эпизодах, участником которых привелось быть Афанасию Алексеевичу. Неудивительно, что своё стихотворение, вызванное к жизни близостью торжества, а посему и написанное на волне всё возрастающего народного ликования, поэт и начал с обращения к своему дяде-артиллеристу. Замечательно и то, что в этом шедевре, свидетельствующем об уже зрелом мастерстве поэта, весьма заметны следы стихотворения «Поле Бородина», написанного им ещё в юношескую пору и теперь использованного в качестве заготовки.

Не только в творчестве, где всё меньше и меньше обнаруживалось присутствие байроновских мотивов, но и в практической жизни Михаил Юрьевич становится более самостоятельным. В родимых Тарханах чуть ли не реформу учинил. По щедрости своей и доброте распорядился всем крепостным, вернувшимся с солдатской службы, выдавать по ¹ Адесятины пахотной земли на каждом участке при трёхпольной системе земледелия, а ещё – лес для строительства избы, чтобы могли и семьёй обзавестись, и хозяйствовать успешно.

Бабушка, разумеется, была недовольна эдакой благотворительностью внука, но распоряжения его не отменила. Поощрял молодой хозяин и простонародные забавы своих крестьян. И когда на зимние праздники наезжал в Тарханы, так обязательно ставил бочку водки для кулачных бойцов, и снова, как в прежнюю детскую пору поэта, дворовые сходились с деревенскими стенка на стенку. Ну а водка доставалась победителям, чтобы свалить и тех, кто ещё держался на ногах.

Стихотворение «Бородино», появившееся в 6-й книге «Современника» за 1937 год, оказалось первым произведением Михаила Юрьевича, опубликованным по его собственной воле, и, конечно же, вызвало восторг и удивление читателей. Но не ему было суждено дать начало векам Лермонтовской славы. День и час явления поэта перед всей Россией пробил несколько раньше, отнюдь не предусмотренный самим поэтом, но продиктованный единственно Промыслом Божьим.

28 января 1837 года по Петербургу прокатился слух о том, что на дуэли с французским эмигрантом Жоржем Дантесом убит Александр Сергеевич Пушкин. Это было не совсем так, ибо Пушкин был не убит, а только ранен и в этот день ещё истаивал на ложе своих предсмертных мук. Но Лермонтов, как услышал, так и написал – убит. Вот 56 стихотворных строк, выпетых Михаилом Юрьевичем в день страшного известия.

СМЕРТЬ ПОЭТА

 
Погиб поэт! – невольник чести —
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде… и убит!
Убит!.. к чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор,
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? веселитесь… – он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений, Увял торжественный венок.
 
 
Его убийца хладнокровно
Навёл удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьётся ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за диво?.. издалёка,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока;
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!..
 
 
И он убит – и взят могилой,
Как тот певец, неведомый, но милый,
Добыча ревности глухой,
Воспетый им с такою чудной силой,
Сражённый, как и он, безжалостной рукой.
 
 
Зачем от мирных нег и дружбы простодушной
Вступил он в этот свет завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
Он, с юных лет постигнувший людей?..
 
 
И прежний сняв венок – они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него:
Но иглы тайные сурово
Язвили славное чело;
Отравлены его последние мгновенья
Коварным шёпотом насмешливых невежд,
И умер он – с напрасной жаждой мщенья,
С досадной тайною обманутых надежд.
Замолкли звуки чудных песен,
Не раздаваться им опять:
Приют певца угрюм и тесен,
И на устах его печать.
 

На следующий день 29 января, когда Пушкин действительно скончался, Петербург уже был наводнён списками этого стихотворения, разошедшегося в десятках тысяч экземпляров, всеми повторяемого и многими заученного наизусть. В горьких, гневных и в то же время исполненных тончайшей, благороднейшей печали строфах этого погребального гимна погибшему поэту Василий Андреевич Жуковский разглядел «проявление могучего таланта». И общее мнение о его авторе, до этого совершенно никому не известном молодом гусарском корнете, было единодушным – второй Пушкин! Это и был час Лермонтова, когда он не только вошёл в русскую поэзию, но совершенно недвусмысленным образом заместил в ней погибшего Александра Сергеевича и стал прямым наследником его славы.

Видя, что великосветское злословие, сведшее Пушкина в могилу, не унимается, продолжая и за гробом ругаться над его памятью, Михаил Юрьевич к написанным 56 строкам добавляет ещё 16, самых едких, точных, беспощадных. Вот его гневный ответ на неутихающие кривотолки вокруг имени затравленного светом российского гения:

 
А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда – всё молчи!..
Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждёт;
Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперёд.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь!
 

Таким образом, стихотворение «Смерть поэта», начатое в одическом и продолженное в лирическом ключе, дополнилось остросатирической концовкой и переросло в трёхчастную поэтическую кантату. Основной его переписчик и распространитель, приятель Михаила Юрьевича – С.А. Раевский пустил по знакомым и эти шестнадцать строк. Не чета однополчанам Лермонтова, дружба с которыми дальше удалой гусарской попойки не шла, Раевский служил при военном министерстве, был человеком образованным, культурным и настолько тонко разбирался в поэзии, что к его критическим замечаниям Михаил Юрьевич относился с большим доверием.

Уже начальные строфы лермонтовского шедевра были встречены кислыми гримасами первых лиц государства. Ну а удостоившись «облитых горечью и злостью» строк его финальной части, эти вельможи и сановники, «жадною толпой стоящие у трона», дошли до бешенства.

Лермонтов был арестован. На записке шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа о стихотворении «Смерть поэта» Николай I поставил свою резолюцию: «…старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он…» Будучи полным интеллектуальным ничтожеством, «царственный фельдфебель» совершенно искренне считал всякое проявление свободомыслия безумием. Вот почему, отказываясь понимать что-либо, кроме армейского устава, в котором был силён, неизменно отправлял философствующих умников на психиатрическую экспертизу: будь то Лермонтов или Чаадаев… Последующие режимы, ещё более лицемерные и жестокие, используют его методу как удачный приём в борьбе со всяким инакомыслием.

К находящемуся под стражей поэту допускался только его камердинер, приносивший ему обед и смену белья. Михаил Юрьевич, очевидно, знакомый с конспиративными уловками Монте-Кристо, попросил, чтобы еду для него заворачивали в серую бумагу, и на ней с помощью вина и сажи записал несколько стихотворений, сочинённых в заключении: «Когда волнуется желтеющая нива…», «Я, Матерь Божия, нынче с молитвою…» и переделку написанного прежде.

УЗНИК

 
Отворите мне темницу,
Дайте мне сиянье дня,
Черноглазую девицу,
Черногривого коня.
Я красавицу младую
Прежде сладко поцелую,
На коня потом вскочу,
В степь, как ветер, улечу.
 
 
Но окно тюрьмы высоко,
Дверь тяжелая с замком;
Черноокая далёко,
В пышном тереме своём;
Добрый конь в зелёном поле
Без узды, один, по воле
Скачет, весел и игрив,
Хвост по ветру распустив.
 
 
Одинок я – нет отрады:
Стены голые кругом,
Тускло светит луч лампады
Умирающим огнём;
Только слышно за дверями
Звучно-мерными шагами
Ходит в тишине ночной
Безответный часовой.
 

«Темница» Лермонтова находилась в одной из комнат верхнего этажа в здании Главного штаба, а допросы велись этажом ниже. Пришлось-таки Михаилу Юрьевичу назвать своего «сообщника» С.А. Раевского, давшего первый мощный толчок распространению крамольного стихотворения. Пообещали, что ничего страшного переписчику не сделают, а вот если не назовёт, тогда самого поэта отправят в солдаты. И Лермонтов, опасаясь, что бабушка не переживёт такого огорчения, принёс-таки друга в жертву. Арестовали и Раевского, посадив его в камеру попроще – гауптвахта на Сенной.

Влиятельные родственники Арсеньевой бросились хлопотать. За Лермонтова вступился сам Дубельт, начальник жандармерии, вступился по просьбе адмирала Мордвинова, на племяннице которого был женат. Приговор: выписать Лермонтова тем же чином в Нижегородский драгунский полк в Грузию. Раевского сослали поближе – в Олонецкую губернию «для употребления на службу по усмотрению властей». Лермонтов, чувствуя вину перед приятелем, направлял к нему записки покаянного свойства, поначалу безответные. Но потом получил-таки от Раевского примирительное письмо. 19 марта, в тот же день, что и разжалованный в солдаты Дантес – из России, Михаил Юрьевич выехал из Петербурга и отправился на Кавказ.

 
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.
 
 
Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
 

«Немытая Россия» – это всё ещё продолжение только что пропетой темы: «И вы не смоете всей вашей чёрной кровью Поэта праведную кровь!» Ну, а «паши» – новое, чуть замаскированное обозначение всё тех же высших военных и гражданских сановников, к которым он ещё совсем недавно обращался напрямую: «Вы, жадною толпой стоящие у трона…» Теперь же Лермонтов, наученный горьким опытом, стихи эти не только не позволил переписывать и распространять, но, кажется, и бумаге не доверил, разве что гораздо позднее, в предчувствии близкой гибели. А что были они созданы именно при отправке поэта в первую ссылку, а не в пору возвращения из отпуска во время второй, как полагают некоторые исследователи, явствует уже из его весьма наивного предположения, что «за стеной Кавказа» можно укрыться «От их всевидящего глаза, От их всеслышащих ушей». Да и отношение к России на исходе краткой, но бурной жизни Михаила Юрьевича будет уже совсем иным. Пока же ни малейшего сожаления или, скажем, горечи разлуки.

«Вместо службы где-нибудь в крепости» Лермонтов восемь месяцев пропутешествовал за казённый счёт, собрав обильный материал для стихов и прозы. Повод: заболел ревматизмом, а может быть, вняв совету кого-нибудь из «бывалых кавказцев», симулировал таковой и по рапорту, поданному в Ставропольский госпиталь, оказался на минеральных водах. До середины августа принимал лечебный курс в Пятигорске, потом до сентября – в Кисловодске. Затем, направившись в урочище Карагач, где находилась штаб-квартира Нижегородского полка, проехался вдоль Кавказской Военной линии «от Кизляра до Тамани, был в Шуше, Кубе, Шемахе, Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьём за плечами. Ночевал в чистом поле под крики шакалов, ел чурек, пил кахетинское».

Этой же осенью 1837 года оказался на Кавказе и Николай I. Проводя ревизию Военной линии, нагрянул в Ставрополь. Толпы ликующего народа. А в местной гостинице – Лермонтов и Александр Одоевский, декабрист, уже отбывший каторгу и теперь сосланный под пули горцев. Отважный до дерзости, Одоевский вышел на балкон и прокричал проезжающему императору: «Аве, Цезарь, моритури те салютант!» (Цезарь, обречённые на смерть приветствуют тебя!). Приятели смельчака поспешили увести его в комнаты, дескать, если тебя услышат – беда. На что декабрист вполне резонно ответил: «Но, господа, русская полиция по латыни ещё не обучена».

Царская ревизия была проделана с неимоверной быстротой и обошлась российской казне, что называется «в копеечку» – 143 438 рублей 59 копеек. Нелегко представить, но в этой гонке ретивым императором было загнано 170 лошадей! Свита изнемогала от усталости, а самодержец только понукал – быстрей да быстрей. Николай I отличался спартанским аскетизмом. Даже у себя во дворце спал на железной кровати, накрываясь солдатской шинелью. Занимался государственными делами по 18 часов в день. Однажды во время манёвров на Бородинском поле 8 часов провёл в седле, не слезая с лошади, на жаре перед 240-тысячной армией, совершающей свои учебные действия.

10 октября на Дубийском поле под Тифлисом император произвёл смотр Кавказского корпуса, среди частей которого были и Нижегородские драгуны. Царь был в добром настроении и за удачную парадировку приказал выдать всем нижним чинам по два рубля, по два фунта рыбы и по две чарки вина. Опытный царедворец Бенкендорф счёл этот момент весьма подходящим, чтобы замолвить словечко за Лермонтова. Опальному поэту вышло высочайшее прощение, и на следующий день был подписан приказ о его переводе в Гродненский гусарский полк, не участвующий в Кавказской войне.

Нужно сказать, что среди четырёх, прорысивших перед самодержцем эскадронов Нижегородских драгун самого Михаила Юрьевича не было. В эту пору поэт, незадолго до того обворованный в Тамани, всё ещё находился в Ставрополе без вещей и денег. Впрочем, царь о его отсутствии на параде не знал. Кроме личных вещей среди украденного оказался и пакет, который Лермонтов взялся доставить Николаю Мартынову от его родных. В пакете находились деньги и письма. Деньги Михаил Юрьевич отдал из своих, а вот пропажа писем несколько испортила отношения между двумя приятелями, однокашниками по юнкерской школе. Во всяком случае, мать Николая в последующей переписке с сыном высказала предположение, что никакой кражи не было, дескать, лукавый «почтальон» попросту вскрыл эти письма и прочитал.

В пору своих скитаний по Кавказу Лермонтов всё ещё горит негодованием на убийц Пушкина и у него исподволь вызревает план мести, разумеется, литературной. На этот раз он отказывается от прямого обращения к недругам Александра Сергеевича. Да и зачем действовать столь опрометчиво, когда в арсенале поэзии имеется эзоповский язык иносказаний и аллегорий?

И вот перво-наперво описываемое событие отодвигается лет на двести назад; Александр Сергеевич преображается в московского купца Степана Калашникова; французский эмигрант, кавалергард Дантес – в «басурманского сына», опричника Кирибеевича, а император Николай I – в своего мнительного и жестокосердного предшественника Ивана Васильевича Грозного. Даже само определение «басурманский сын» указывает на французское происхождение Кирибеевича-Дантеса. Вспомним, что в своём «Бородино» Лермонтов написал «И отступили басурманы», имея в виду именно французов.

Да и во всём остальном почти полное тождество «Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» с пушкинской дуэльной историей. Причём по некоторым пунктам это соответствие доходит до мельчайших деталей.

И там, и тут время действия – зимние праздники, очевидно, масленица. И причина поединка – поруганная честь жены Калашникова-Пушкина, ставшей предметом всяческого злословия и сплетен:

 
А смотрели в калитку соседушки,
Смеючись, на нас пальцами показывали.
 

И вызов на бой принадлежит Кирибеевичу-Дантесу, и удар свой, свой выстрел наносит он первым. Единственное отклонение в сюжете от реального хода событий – поверженным на дуэльном поединке оказывается не Калашников-Пушкин, а Кирибеевич – Дантес. Но это отступление от полного параллелизма – не только необходимая маскировка, иначе бы намёк на Пушкина мгновенно обнаружился и затея провалилась, это отступление от правды позволяет Лермонтову указать на главного виновника смерти поэта – на царя, который с самодовольной издёвкой обращается к своей жертве:

 
«Я топор велю точить-навострить,
Палача велю одеть-нарядить,
В большой колокол прикажу звонить,
Чтобы знали все люди московские,
Что и ты не оставлен моей милостью».
 

Как созвучны эти слова добродетельной личине Николая I, не постыдившегося над ложем умирающего поэта выказывать себя его благодетелем, мол, и долги твои уплачу, и семье твоей помогу: «твои дети – мои дети»… Впрочем, и это циничное лицемерие императора отражено в «Песне»:

 
«Молодую жену и сирот твоих
Из казны своей я пожалую».
 

«Песня» – единственная дань Михаила Юрьевича старинному поэтическому ладу, употреблённому ради конспирации и к которому ни прежде, ни потом он уже не прибегал. И тем более странно, что ни один исследователь до сих пор не обратил внимания на истинную подоплёку «Песни». Недаром сказано: «утаил от премудрых и открыл младенцам».

Только 1 ноября Лермонтов добрался до штаб-квартиры Нижегородского драгунского полка, где и узнал о своём новом назначении в Гродненский гусарский. Разумеется, был обрадован, и 3 января следующего года уже оказался в Москве, а вскоре добрался и до Петербурга.

Нюх цензоров тонок чрезвычайно, и то, чего не в силах разглядеть литературоведы, цензоры могут легко учуять своими натренированными в политическом сыске носами. «Песнь про купца Калашникова…» они отвергали с упорством, делающим честь их профессионализму. И только Жуковскому, восхищённому художественной прелестью этого шедевра, удалось добиться разрешения на его публикацию. И тем проще Василию Андреевичу было это сделать, что, будучи человеком с младенчески чистой совестью и удивительным прямо-таки голубиным благодушием, он, вероятно, и сам не находил в «Песне…» никаких намёков на личности. Только блаженная житейская слепота и позволяла ему обретаться в гадючнике царского двора, наивно считая этот клубок ядовитых чудовищ прекрасными и благородными людьми. Оттого и Пушкина укорял в неблагодарности к его «царственному покровителю», пока не заглянул в архив погибшего поэта и не убедился в откровенно враждебном отношении властей к своему другу.