Текст книги "Прекрасность жизни"
Автор книги: Евгений Попов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)
Не такая ли игра как раз и затеяна вокруг этого альманаха? Об этом говорит хотя бы тот факт, что составители принесли свой фолиант в писательскую организацию по просьбе секретариата уже тогда, когда текст альманаха, как выяснилось позднее, вовсю готовился к набору в некоторых буржуазных издательствах за рубежом. Не успели составители дать клятвенное заверение в чистоте своих намерений, заверить своих товарищей по организации, что альманах не отправлен за рубеж, что буржуазные корреспонденты ничего не знают о нем, как буквально на следующий же день на Западе началась пропагандистская шумиха вокруг "Метрополя". Это ли не конфуз!..
Оконфузились не только организаторы альманаха, но и те, кто пытается на столь ненадежной основе продолжать непристойную политическую игру.
Литература, как известно, дело серьезное, и любые амбиции здесь поверяются суровой реальностью, литературным текстом, его содержанием и художественностью.
Сколько ни говори о "субъективности вкуса" – Баркова в нашей литературе не выдашь за Пушкина, а Арцыбашева – за Льва Толстого.
Широковещательные заявления, вроде тех, на которых замешан "Метрополь", будто составителями его открыт некий "пласт литературы", допрежь обреченный "на многолетние скитания и бездомность",– такие заявления надо доказывать делом. А, как известно, "делом" в литературе является "слово".
Так вот, главный вопрос, который как раз и решает все: где они нашли этот "пласт"? И каков в нем уровень слова? Отвечает ли, соответствует ли этот уровень словесности тем несоразмерным амбициям, с которыми выступают составители "Метрополя"?
Фактически перечеркивая всю современную советскую литературу, "Метрополь" заявляет, будто советская литература находится в состоянии "застойного тихого перепуга". Но кто же из писателей находится в такого рода "застойном перепуге"? Может быть, Айтматов? Симонов? Бондарев? Абрамов? Гранин? Астафьев? Распутин, Быков? Трифонов? Бакланов?.. Или другие талантливейшие наши писатели, опубликовавшие за последние годы немало высокогражданственных и высокохудожественных произведений? И кто эти "бездомные скитальцы", казанские сироты советской литературы, составляющие будто бы никому не известный, девственно заповедный и наконец-то открытый "Метрополем" новый пласт отечественной словесности?.. Если верить "Метрополю" – вполне преуспевающие наши писатели, включая Б. Ахмадулину, А. Вознесенского, чьи произведения издавались в нашей стране многотысячными тиражами...
Как говорится, комментарии излишни!
Теперь, каков же литературный уровень представленных в альманахе произведений? Здесь нет эстетических открытий, нет серьезных художественных завоеваний. Даже такие опытные литераторы, как А. Битов или Ф. Искандер, С. Липкин или И. Лиснянская, представили в альманах произведения заметно ниже своих возможностей. Произведения эти играют в сборнике, по существу, роль фигового листка.
А сраму, требующего видимости прикрытия, в этом сборнике самых разносортных материалов хоть отбавляй. Здесь в обилии представлены литературная безвкусица и беспомощность, серятина и пошлость, лишь слегка прикрытые штукатуркой посконного "абсурдизма" или новоявленного богоискательства. О крайне низком литературном и нравственном уровне этого сборника говорили практически все участники совместного заседания секретариата и парткома Московской писательской организации, где шла речь об альманахе "Метрополь".
Причем – парадоксальная вещь: натужные разговоры о душе напрямую соседствуют здесь с безнравственной пачкотней, какой занимается, к примеру, в рассказе "Едрена Феня" начинающий литератор В. Ерофеев, чей герой созерцает надписи и изображения на стенах мужского ватерклозета, а потом перебирается с теми же целями в женский. А чего стоит название второго рассказа того же В. Ерофеева: "Приспущенный оргазм столетия"!
Натуралистический взгляд на жизнь, как на нечто низкое, отвратительное, беспощадно уродующее человеческую душу, взгляд сквозь замочную скважину или отверстие ватерклозета сегодня, как известно, далеко не нов. Он широко прокламируется в современной "западной" литературе. При таком взгляде жизнь в литературе предстает соответствующей избранному углу зрения, облюбованной точке наблюдения. Именно такой, предельно жесткой, примитизированной, почти животной, лишенной всякой одухотворенности, каких бы то ни было нравственных начал, и предстает жизнь со страниц альманаха возьмем ли мы стилизованные под "блатной" фольклор песни В. Высоцкого или стихотворные упражнения Г. Сапгира, пошлые сочинения Е. Рейна или безграмотные вирши Ю. Алешковского, исключенного из Союза писателей и уже выехавшего в Израиль.
Эстетизация уголовщины, вульгарной "блатной" лексики, этот снобизм наизнанку, да, по сути дела, и все содержание альманаха "Метрополь", в принципе противоречат корневой гуманистической традиции русской советской литературы. Весь этот бездуховный "антураж", как и эти слабые подражания Кафке или театру "абсурда",– не более чем "задняя" европейской "массовой культуры".
Как говорится, туда всему этому и дорога!
Не надо только при этом превращать Савла в Павла, выдавать отходы писательского ремесла за художественные достижения, бездарность – за литературный талант, беспомощность – за мастерство, аморализм – за нравственность, а пустую и ничтожную затею, не нужную никому, кроме горстки зарубежных политиканов, за что-то серьезное.
Не надо варить пропагандистский суп из замызганного топора и представлять заурядную политическую провокацию заботой о "расширении творческих возможностей советской литературы".
Наши издательства публиковали и будут публиковать все, на чем лежит печать гуманности и таланта, что помогает людям жить и верить в будущее. Возможно, заслуживают публикации и некоторые произведения, представленные в альманахе, но, естественно, в соответствии с установившейся издательской практикой.
Что же касается графомании и порнографии, ватерклозетов и культа жестокости, словом, всего, что оскорбляет достоинство человека и достоинство литературы, то это нам ни к чему.
Небезызвестный американский издатель Карл Профер, специализирующийся на подобного рода публикациях, объявил о своей готовности выпустить этот альманах. Что ж, вольнo ему!.. Всем понятно, что господин Профер преследует при этом отнюдь не литературный и даже не коммерческий, а голо пропагандистский интерес.
А вот какой интерес преследуют тут организаторы и авторы альманаха, и в том числе некоторые бездумно включившиеся в эту конфузную ситуацию профессиональные писатели,– понять трудно.
Но очевидно одно: подобная авантюра не прибавит им ни литературной славы, ни доброго отношения товарищей по литературному цеху, ни гражданского уважения читателей.
Феликс Кузнецов. Конфуз с "Метрополем"
МНЕНИЕ ПИСАТЕЛЕЙ
О "МЕТРОПОЛЕ": ПОРНОГРАФИЯ ДУХА
Секретариат правления СП РСФСР постановил:
"Учитывая, что произведения литераторов Е. Попова и В. Ерофеева получили единодушно отрицательную оценку на активе Московской писательской организации, секретариат правления СП РСФСР отзывает свое решение о приеме Е. Попова и В. Ерофеева в члены Союза писателей СССР, принятое по журнальным публикациям, и предлагает секретариату правления Московской писательской организации рассмотреть приемные дела указанных литераторов по выходе их книг".
Пять американских писателей – Э. Олби, А. Миллер, У. Стайрон, Дж. Апдайк и К. Воннегут – направили в Московскую писательскую организацию телеграмму с протестом по поводу (цитируем "Нью-Йорк таймс" от 12 августа) "запрещения" альманахов "Метрополь" и тех "официальных акций", которые будто бы имели место в отношении составителей альманаха, стремившихся "получить разрешение на публикацию антологии, минуя цензуру". ...>
...Хочу, дорогие коллеги, уверить вас, что мы ничуть не меньше кого-либо другого беспокоимся за творческую судьбу наших писателей и меньше всего хотим, чтоб прервалась их, как пишете вы, писательская "карьера" в нашем творческом союзе, в советской литературе. Союз писателей СССР организация добровольная, и находиться в ней – добрая воля коллектива, с одной стороны, добрая воля каждого – с другой. Держать насильно в нем мы никого не собираемся. Но мы верим, что те глубокие и органические связи, которые связывают подлинных писателей с родной литературой и родной землей, неразрывны.
Эти надежды распространяются и на начинающих литераторов В. Ерофеева и Е. Попова. Секретариат правления Союза писателей РСФСР, как вы правильно заметили, "приостановил" окончательное решение о приеме их в Союз писателей СССР. Но, простите, прием в Союз писателей – это уже настолько внутреннее дело нашего творческого союза, что мы просим дать ему возможность самому определять степень зрелости и творческого потенциала каждого писателя.
Ф. КУЗНЕЦОВ. О чем шум?..
ПЛАН 1979 ГОДА ВЫПОЛНЕН
ДОСРОЧНО
ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ПОБЕДА
МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ
Генеральному секретарю ЦК Народно-демократической партии Афганистана, Председателю Революционного совета и Премьер-министру Демократической Республики Афганистан
товарищу Кармалю БАБРАКУ
Сердечно поздравляю Вас с избранием Генеральным секретарем Центрального Комитета Народно-демократической партии Афганистана и на высшие государственные посты в Демократической Республике Афганистан.
От имени Советского руководства и от себя лично желаю больших успехов во всей Вашей многогранной деятельности на благо дружественного афганского народа.
Уверен, что в нынешних условиях афганский народ сумеет защитить завоевания Апрельской революции, суверенитет, независимость и национальное достоинство нового Афганистана.
Л. БРЕЖНЕВ
КАБУЛ, 28 декабря (ТАСС). Кабульское радио передало сегодня заявление правительства Демократической Республики Афганистан.
В нем говорится:
"Правительство ДРА, принимая во внимание продолжающиеся и расширяющиеся вмешательство и провокации внешних врагов Афганистана и с целью защиты завоеваний Апрельской революции, территориальной целостности, национальной независимости и поддержания мира и безопасности, основываясь на Договоре о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве от 5 декабря 1978 г., обратилось к СССР с настоятельной просьбой об оказании срочной политической, моральной, экономической помощи, включая военную помощь, о которой правительство Демократической Республики Афганистан ранее неоднократно обращалось к правительству Советского Союза.
Правительство Советского Союза удовлетворило просьбу афганской стороны".
Радио отметило, что революционный суд за преступления против благородного народа Афганистана, в результате которых были уничтожены многие соотечественники, в том числе гражданские и военные члены партии, представители мусульманского духовенства, интеллигенции, рабочих и крестьян, приговорил X. Амина к смертной казни.
Приговор приведен в исполнение.
Но дай руке, итог определив,
Ко лбу прижаться жадною щепоткой,
Вдруг увидав, как бывший князь Кропоткин
Немотствует. Не помнит. Не глядит.
С. В.
В скрадке
Осень. Вялые, пропитанные влагой листья падают вниз на охотников, что притаились в скрадке, как волки, лишь выставив наружу ружья в ожидании развязки. Моросит мелкий дождичек, наполняя водой брезентовые куртки, сапоги, две сменные пары теплого китайского белья, надетого на голое тело, создавая в насыщенном воздухе феерические, невиданные миру картины распада и временного гниения. Изредка глухо хрупнет сучок, неизвестно отчего пролетит птица или, наоборот,– высоко в небе обнаруживается клин курлыкающих журавлей, отбывающих в Египет по физиологическим потребностям. Охотникам страшно и одиноко. Многовременная щетина окутывает их лица, мерзко хлюпает в сапогах, с полей наносит дерьмом. Где-то гордая ива тускло клонится над ручьем, теряя, как зубы, последнюю зелень, а березки, что твои подружки, взявшись за руки, взбежали на бугорок да там и остановились, вцепившись друг другу в волосы. Дубы, посмеиваясь, снисходительно глядят на эту распрю, но не вмешиваются и не вызывают милицию, справедливо рассудив, что скоро все равно придет Армагеддон в виде генерала Мороза и остудит разбушевавшиеся напоследок страсти, сначала бросит пригоршнями мелкий колючий снег, напоминающий соль в пачках за 6 копеек, а потом скует жидкость льдом, и если хочешь, то катайся на коньках, а если желаешь броди в туфлях на кожаной подошве по высоким деревенским валунам застывшей грязи. Изредка дождь то стихнет, то снова начнет хлестать с удвоенной силой. Тогда временами встает мертвое подслеповатое солнце и тут же ложится обратно в свою койку. А если и пролетит высоко в атмосфере самолет или какой-нибудь другой космический корабль, то в данном случае он не имеет к описываемым земным делам ровным счетом никакого отношения. Охотники часто вглядываются в прорезь прицела, но в московской губернии осенью темнеет рано, и им ровным счетом ничего не видно. И они не выдерживают.
– Я не знаю, относится ли к прекрасности жизни порнуха,– говорит один из них, Пров Пиотрович, выше среднего роста, во фризовой шинели, с суровым обмороженным лицом, в угрюмых рытвинах которого, казалось, навеки залегли жесткие складки, след концентрационных лагерей, в которых он добровольно провел всю свою жизнь, после чего его реабилитировали и выпустили в лес, чтобы он этой охотой пуще неволи оправдал и не зачеркнул свое прошлое,– но считаю, что имею право на одну историю, напрямки связанную с порнухой, и хочу рассказать ее тебе, Хунцихун Теодорович, как помнится, мы уже перешли на "ты", так что не серчай, выслушай, пойми меня правильно, как человека, витающего в сфере искусства, и не преследуй автора за этот рассказ, так как он не занимается порнухой, а всего-навсего ее пародирует, имея впереди перед собой далеко идущие вперед цели нравственности, гуманизма, морали, самоочищения, всего того, что и составляет в какой-то степени прекрасность жизни.
– Дык етта совершен правильно, паря!..– Хунцихун Теодорович выпрастывает руку из огромной, ватной, дышащей паром рукавицы и, разжав сухонький кулачок, кладет в свой маленький рот зубик сенсена, чтобы у него поменьше пахло изо рта.– Совершен прувиль, потому что я когда был в ссылке, то у меня в бунгало двенадцатилетняя девочка мыла полы и однажды сказала, раскрасневшись, отставив ведро и тряпку, вытирая потный лобик тыльной стороной ладошки, сдувая прилипшие к этому лобику одинокие волосики ее прямой прически,– начинает он и тут же заканчивает, потому что Пров Пиотрович, как выясняется, уже некоторое время рассказывает о своей нелегкой жизни.
– И происходило это конечно же на юге, потому что на юге – тепло. Меня тогда только что выгнали из ГШД, Гильдии Шурующих Духовку, и я снимал за 2 доллара в сутки сарай у армянина, ненавидевшего сенатора-биттла Маккарти и тайно сочувствовавшего коммунистам. Я приехал туда не один, а с громадной долей скарба, состоящего из наспинного рюкзака, битком набитого всякой всячиной: тут и утюги, и бутылки, и листы запрещенных клеветнических произведений. Сарай стоял на самом берегу чудесного теплого залива, который, как вогнутая линза, занимал полнеба и граничил на горизонте лишь с еле фосфоресцирующей цепочкой кораблей американского седьмого флота. И мы были счастливы там с Елизаветой Бам, девушкой 37 лет, отчаянно черноглазой, пока она не бросила меня, убежав через залив в Турцию. Она плохо знала географию и утверждала, что возвращается в Византию, ждет, когда и я к ней тоже вернусь, и мы будем жить долго, счастливо и умрем в один день. Мы вместе приехали и вместе жили в сарае, ничего не говоря о нашем предстоящем будущем, как бы даже вовсе и не планируя его. Грех так думать, но, очевидно, из-за этого она и уехала, ожидая, по-видимому, что я раскаюсь и вскоре возвращусь к ней.
А я, признаться, вдруг неожиданно затосковал после ее внезапного отъезда и, проводив ее до разукрашенной флагами многих стран фелюки, долго бродил по берегу залива, бросал в воду камешки, много и напряженно размышляя о том, что концентрические круги, расходящиеся по поверхности, существуют лишь в прямом направлении, необратимом и необратном. Как странно все здесь устроено, думал я, выпив однажды полторы бутылки вина "Абхазия абукет" и лежа в сарае на ссохшемся сене, покрытом дерюжкой и белоснежной простыней. Как странно! Она уехала, и где-то она сейчас? Я никого не люблю, и меня, наверное, будут мучить поллюции...
Я уже засыпал, так и не придя ни к какому определенному решению, как вдруг дверь сарая тихо, со скрипом отворилась и передо мной оказалась ужасно старая старуха лет 60-80, но только совершенно почти голая. Очевидно, она работала на ближайшей свиноферме, кормила в ночную смену свиней, ей стало скучно, вот она и заглянула ко мне на огонек.
– А потри-ка мне титьки, я совсем замерзла,– сказала она, выпрастывая и выставляя вперед свои совершенно синего, как слива, цвета титьки. От нее пахло ровно и хорошо – молоком, поросятами, навозом, алкоголем, в голосе ее было столько убежденности, что я потянулся к ней рукою, и она доверчиво распахнулась мне навстречу уже практически вся, отчего и казалась мне смутной точкой в розовом телесном тумане, а отнюдь не тривиальной черной щелью... Когда все кончилось, и я засыпал, убаюканный ее неторопливыми объятиями, то, проснувшись утром, обнаружил, что вновь сплю со своей прежней подружкой: на фелюке случился бунт, кого-то повесили на рее, и она была вынуждена возвратиться обратно. Я любил ее, и она всегда ждала меня все эти и все другие долгие годы, когда я честным трудом добывал себе свободу. Но когда мы вышли после обеда прогуляться до ближайшей кофейни, то навстречу нам шла процессия и несли деревянный гроб. Сердце мое все сжалось от нехорошего предчувствия. И действительно, процессия вскарабкалась на высокий утес, мелькнул в воздухе раскрывшийся гроб, и я узнал ее, свою ночную гостью. "Ши дайед эт зе уокер поуст!" – рыдали в толпе...
Пров Пиотрович смахнул рукавом внезапно набежавшую слезу и стал дрожащими пальцами сворачивать козью ножку, достав махорку и аккуратно нарезанные газетные бумажки из круглой жестяной коробочки с полустершейся надписью "Ландрин".
– ...Вот. И она отставила тряпку, ведро, вытерла потный лобик тыльной стороной ладошки и, сдувая прилипшие к этому лобику одинокие волосики ее прямой прически, сказала: "Дедушко, можно я тебя поцелую?.." – Хунцихун Теодорович осторожно коснулся рукой плеча курящего Прова Пиотровича, как бы тем самым утешая его после нелегкого рассказа о пережитом, и продолжал говорить почти безо всякого на этот раз акцента, который был ли иль не был у него – непонятно: – "Да за что ж етта, шалунья, ты будешь меня целовать?" – задрожал я, искоса поглядывая в узкое подслеповатое окошко бунгало, опасаясь, не подстроено ли это могущественной каморрой, пославшей меня в ссылку, с одной стороны, а с другой – не придут ли меня бить по лицу туземцы во главе с папашей девочки, высоким улыбчивым хлеборобом, имеющим медное кольцо в носу и мелкие синенькие бантики из оберточной рафинадной бумаги в жестких курчавых волосах. "Ты такой добрый, дедушко! Ты рассказал мне про древнего волшебника дядю маркиза де Сада и его потустороннего ученика, прилежного колдуна Ерофея, который родился в русском Смоленске и провел детство, отрочество и юность, припав к банным окошкам и тем самым сотрудничая с Гестапо, за что получил 45 лет без права переписки, ты не шутя говорил мне, что роман В. Набокова "Лолита" был удостоен Орловой премии за укрепление любви между всеми народами, ты читал мне "Алису в Стране Чудес". Ты – добрый дедушко, и я хочу отплатить тебе за твое добро своим. Не отказывайтесь, дедушко! – топнула она ножкой.– А то я велю папе собрать гребцов-канаков, они заколотют вас в деревянный гроб, подымут на тот же самый утес, что и возлюбленную Прова Пиотровича, и так же сбросют в море, если он, конечно, не врет, как сивый мерин.
– Я сивый мерин? – побледнел Пров Пиотрович.– А впрочем, суть в другом. Неужели вы все же воспользовались малолетностью неопытного ребенка? Неужели вам не стало стыдно?
– Конечно, нет,– строго покачал головой Хунцихун Теодорович.– Ведь именно практически в тот самый момент, когда я мог это сделать, в дверь бунгало требовательно застучали, так что я еле оделся и едва успел спрятать под топчан 12-летнего мышонка. Зашел наш местечковый комиссар-исправник, довольно неотесанный, между нами говоря, человек, грубый исполнитель старой формации. Презрительно осмотрев мое жилище, но не обнаружив ничего подозрительного, он зачитал ярлык о моей немедленной реабилитации, после чего меня увели на расстрел, и любовь моя, таким образом, тоже оказалась той смутной точкой в розовом телесном тумане или, если выражаться точнее, той самой разноцветной фелюкой, на которой столь неудачно бежала ваша ветреная сучка, но фелюкой, уже пересекшей воображаемую линию горизонта, отчего в моем случае побег, стало быть, удался, тем самым лишний раз подтвердив тезис Евгения Попова о прекрасности жизни...
И тут вдруг зашуршало, заухало в кустах! Увлеченные воспоминаниями охотники так-таки не замечают, что прямо на них несется истинная цель их многовременного ожидания – громадное черное чудище с огнедышащей пастью и расширенными, как от атропина, зрачками, тоже полыхающими огнем. Они все бубнят, шаманят, выкрикивая время от времени: "Любовь! Нравственность! Гуманизм! Мораль! Самоочищение! Как жить, если потеряны истинные критерии прекрасности жизни?!"
Дрожит земля от топота лап черного чудища, и слепящие языки холодного пламени жадно лижут все окрест, но друзья по-прежнему лишь бубнят да шаманят, да ноют да хнычут, совершенно не желая считаться с имеющейся реальностью.
Ну и что же? Что? Неужели зазевавшиеся дундуки будут съедены этим практически баскервильским чудовищем?
Нет, отнюдь нет! Литература вновь торжествует свою победу над жизнью. Чудище громадным прыжком перемахивает через них и, грохоча, удаляется.
– Гребаный Конан Дойл! – в отчаянии восклицают друзья, наконец-то вернувшиеся из своих эмпирей на землю и видящие, что счастливый случай безнадежно упущен. Кряхтя и осыпая друг друга площадной бранью, они разворачиваются в скрадке на 180° и снова выставляют наружу ружья в ожидании развязки.
ГЛАВА 1980
Золотой обруч
– Миленький ты мой, маленький... Это кто у нас холесенький такой, сердитенький?.. Ты знаешь что? Мы, наверное, сейчас, знаешь, мы, наверное, сейчас, ты пока лежи, а я сейчас поджарю яишенку, и там нам мама, знаешь, дала рыбку какую-то, вкусненькую-вкусненькую, знаешь, как вкусно будет? А ты лежи, лежи, ты пока не вставай... Пока еще рано...
– Я сам знаю, что рано, что поздно...
– Но ты любишь меня?
– Не знаю.
– Нет, ну ты любишь меня?
– Люблю.
– Это – правда?
– Это – правда.
БЫТОВОЙ РАЗГОВОР
Однажды, ближе к сумеркам, некая красивая, молодая, здоровая девушка была ведома по Центральной улице нашего города К. высоким, сильным, молодым мужчиной нужной осанки и в малодоступных вальяжных одеждах. Это была известная всему городу парочка: молодой, но крайне опытный зубной врач Нелли Попсуй-Шапко и тридцатишестилетний начальник крупного строительного треста товарищ Кокоулин. Пар вырывался изо рта. Шли под ручку. Счастливые, красивые, живые... Смеялись... Ну просто так, смеялись да и смеялись. Просто – от обилия жизни, от молодости, здоровья, счастья, красоты.
Их роман определился в прозаическом кабинете стоматологии, где Кокоулину был с блеском удален единственный на всю его сверкающую челюсть сгнивший зуб. А потом нашлись и другие общие интересы. Нелли и Кокоулин даже сильно удивлялись вначале, что как это они до сих пор не только не встретились, но и совсем не подозревали о существовании друг друга в городе, где все, кому нужно, друг друга знают. Все и вся.
Ну, Кокоулин-то, положим, тут немного лукавил. Да и как бы это он смог не слышать о взбалмошной, красивой и эксцентричной дочери философского профессора Попсуй-Шапко, когда на протяжении всех лет вхождения ее в зрелость самые различные о ее персоне слагались в городе слухи, очень соблазнительные для мужских ушей.
Первая и самая звонкая история была, это когда она, в то время 17-летняя невинная девочка, вдруг бурно сошлась с тоже известным всему городу графоманом, сорокалетним, велеречивым Александром Николаевичем Клещевым, бывшим журналистом. И поселилась у него, в маленькой комнате обширного барака на улице Достоевского, в блатном районе на берегу грязной и вонючей речонки Качи.
Клещев этот, будучи провинциальным гением, был, по рассказам, к ней снисходителен, а сам все писал какой-то совершенно непечатабельный и стыдно выслушиваемый нецензурный роман в стихах о всемирной канализации и всеобщем разложении. Он ее даже, наверное, и мучил, потому что вскоре их отношения были совершенно прерваны. Рассказывали, что лично сам профессор вмешался и поставил перед любовниками условие: либо Клещев с его помощью будет иметь очень плохую жизнь, поскольку криминально нигде не служит, являясь фактическим тунеядцем, либо дочка найдет в себе ум, чтобы прекратить эту позорную для философии, города и лично профессора связь. Ну и правда ли это, неправда, но вскоре Нелли уже вновь жила в обширной родительской квартире на Свободном проспекте, где и осуществляла периодически различные неприятные чудеса.
Фигурировали в слухах – и пьяный квартирный дебош во время отсутствия дорогих родителей, круизирующих вокруг Европы, и гулянки с длинноволосыми сопляками из вокально-инструментального ансамбля "Аскеты": омерзительная музыка в два часа ночи, битье хрустальной посуды, а то вдруг какой-то адресат слал из Гурзуфа телеграмму: "Нелька! Я тебя безбожно люблю. Вышли сто. Нету выехать", о чем откровенный профессор с возмущением рассказывал своим коллегам, а те с ужасом делились полученным в кругу семьи и т. д.
И т. д. Вот какие ползли по городу слухи, то затухая, то разгораясь. Вот так обстояли дела с Нелли Попсуй-Шапко, но Кокоулин таких дел не боялся, потому что был он человек тридцатишестилетний, холостой, тертый и очень на это надеялся.
Да что там надеялся! Он и не надеялся даже, а просто-напросто был совершенно уверен в своих силах. Его, как бы это поточнее сказать, его даже как-то бодрил, подзадоривал этот рой слухов, вьющихся над прелестной головкой избранницы. Он знал себя. Он знал, какое изумление в городе вызовет их предстоящий брак и дальнейшая счастливая семейная жизнь. "Кто бы мог подумать,– будут говорить в городе,– что из этой особы смогла выйти такая хорошая жена".– "Да уж, сошлись два сапога пара,– будут говорить в городе.– Этот скакал-скакал, менял-менял, а ведь тоже – смотрите-ка вот, остепенился-таки. Работник-то он блестящий, можно сказать, и как организатор, и как специалист, с людьми умеет работать, а ведь тоже доходило, что чуть из партии не вытурили, на волоске удержался, да и то сверху помогли..."
Так что роман их рос, креп, мужал и явно клонился в сторону законного брака. Кокоулин сам про себя решил, что этим дело и кончится. А как он когда решал, так всегда и получалось.. Он решил, он смирился с предстоящим браком, и это его ничуть не огорчало: все-таки тридцать шесть уже, и она конечно же хороша, холостяцкая жизнь в благоустроенной квартире, но все-таки – и тридцать шесть уже, и в печень постукивает, и черт его знает может, оно и лучше как-то звучит: "Кокоулин с супругой"? А то, что слухи, дела – ну тут, повторяю, совершенно спокоен был Кокоулин. Он знал себя, строитель! Он умел строить, ломать, формировать, направлять. Он знал все!
Вот и шли под ручку ближе к сумеркам. Шли к кому-то в гости, на квартиру, где сладко поет магнитофон и звенят бокалы и где такие же молодые, такие же стройные, такие же высокие, крупные и счастливые победители жизни так же хохочут, так же умны, так же белозубо улыбаются. И от той белозубой улыбки их ломит и режет в глазах у всего света.
– Здравствуйте,– вдруг сухо ответила она, чуть замедлив шаг. Кокоулин невольно глянул и увидел на углу, близ лотка с пирожками, следующую картину.
Там, на углу близ лотка, там пар валил из этого лотка, а рядом на углу, стоял тусклый человечек в затрапезном и, сняв шерстяную варежку, аккуратно кушал ливерный пирожок ценою в пять копеек.
– Привет,– повторил человечек.
И влюбленные пошли дальше.
– Прости, Неля, это кто? – спросил мужчина.
Женщина молчала.
– Эй! – Он шутя и легонько ткнул ее в бочок.
– А? Что? Извини, не расслышала.
– Я спросил, кто это?
– Кто? – Дама помедлила, а потом вдруг вроде бы даже и обозлилась. Во всяком случае, она довольно напряженно ответила: – Это? Это мой бывший муж. Слышал?
– Что-то такое слышал,– сказал Кокоулин.
Но этот вот вызов в ее голосе, эта явная злость сильно и неприятно поразили его. Он засмеялся.
– Слышал, слышал,– сказал Кокоулин.– Значит, это ничтожество и есть тот самый "муж", кто он там – гений-полугений? Он, да?
Дама тоже ухмыльнулась.
– Он. Да,– медленно сказала она.– А ты что, рассердился, миленький?
– Вот еще,– сказал Кокоулин.
– И потом – почему "ничтожество"? Он многим нравился. Ты профессора Штраубе знаешь? Так вот, он даже папе тогда говорил – есть все-таки что-то такое в этом человеке: незамутненный кругозор, определенная сила, эрудиция.
– У этого слизняка? – пока еще улыбался Кокоулин.
– Ну да, у этого слизняка. Саша к Штраубе ходил роман, читать. И консультировался – ему медицинские термины нужны были для романа...
– Саша...– только и сказал Кокоулин.
После чего решительно высвободился и повернулся направляться к тусклому человеку.
– Стой! – цеплялась Неля.
Но он ее руку решительно стряхнул, подошел к нему и не сообразил ничего лучшего, как сказать:
– Эй, мужик! Выпить хочешь?
Человек спокойно жевал. У него было впалое желтоватое лицо. Щетина паршилась на щеках.
– Если хочешь, идем с нами. Вон и Неля тебя приглашает.
– Перестань,– сказала Неля.
– Нет, ну почему? – возразил Кокоулин.– Разве ты не приглашаешь?
Человек жевал себе и жевал.
– Да вы что, оглохли, что ли? – рассердился Кокоулин.
Человек же съел наконец пирожок. Он его съел, вытер жирные пальцы о серую полу пальто и лишь тогда вдруг сказал:
– А ты мне деньгами отдай.
– Чего? – поперхнулся Кокоулин.
– Ну вот на сколько хотел угостить, столько и дай,– спокойно продолжил человек.– А то уж больно морда у тебя противная, чтоб с тобой пить, понял? – интимно пояснил он.
Кокоулин сжал кулаки.
– А вот я тебя сейчас в милицию! – радостно закричал человек, и маленькие его глазки холодно сверкнули.– Это что ж такое, гражданы! закричал он.– Гражданы! Трудящий стоит и тихо жрет трудовой пирожок, а к ему пристают пьяные стиляги и спекулянты.
