Доверие Точка возврата (СИ)

Текст добавлен: 11 августа 2026, 12:30

Текст книги "Доверие Точка возврата (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 15

Ночью я проснулась от тишины.

Знаю, звучит глупо. Но иногда именно тишина будит сильнее любого шума. Когда квартира, город, снег за окном и даже собственное сердце вдруг звучат слишком отчетливо – будто мир задержал дыхание и ждет, что ты сделаешь дальше.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и понимала: сна больше не будет.

На часах – половина третьего.

За окном фонарь рисовал на шторах бледный прямоугольник. Радиатор тихо щелкал. Соседи сверху, к счастью, перестали двигать мебель и, возможно, наконец нашли то расположение дивана, которое примиряет их с жизнью.

Я повернулась на бок.

Потом на другой.

Потом сдалась и встала.

На цыпочках вышла из спальни, дошла до кухни. Включать свет не стала – только лампу над плитой. Желтоватый круг лег на стол, на чашки, на фруктовую вазу с одним одиноким мандарином, который выглядел так, будто тоже чувствует себя покинутым.

Я налила воды.

Сделала глоток.

И только тогда заметила, что в гостиной не спят.

Андрей сидел на диване, босиком, в темной футболке, с локтями на коленях. Свет из кухни падал на него сбоку, и в этом полумраке он казался одновременно ближе и чужим. Как старая фотография, вдруг ожившая не в том времени.

– Прости, – сказал он, заметив меня. – Разбудил?

– Нет. Меня разбудила моя нервная система. Ты просто оказался в комплекте.

Он кивнул и потер лицо ладонями.

– Не спится?

– Смешной вопрос. Учитывая, что у нас тут вообще-то ночь откровений и морального обрушения родственных конструкций.

Я открыла шкафчик, достала вторую чашку.

– Будешь чай?

– Буду.

Конечно.

Опять чай.

Если бы кто-то снял кино про эти сутки, оно должно было называться не драматично и красиво, а честно: «Люди, которые пытаются пережить ад литрами кипятка».

Пока вода грелась, я вдруг почувствовала себя странно спокойно.

Не хорошо.

Не легко.

Просто спокойно.

Наверное, когда ты долго плаваешь в сильных эмоциях, организм иногда включает режим экономии. Чтобы не сгореть окончательно. И в этой тишине, среди ночи, босого пола, темной кухни и мужчины в гостиной, который больше не мог уснуть после встречи с собственной матерью, было что-то почти настоящее. Без защит. Без позы. Без дневной необходимости держать лицо.

– О чем думаешь? – спросила я, ставя перед ним чашку.

Он взял ее обеими руками. Согрел пальцы.

– О том, как много в моей жизни было уверенности без понимания.

Я прислонилась к дверному косяку.

– Это почти афоризм.

– Это почти диагноз.

– По нынешним временам – даже модный.

Он поднял на меня глаза.

И в темноте они были еще светлее, чем обычно.

– Ты не обязана меня сейчас утешать.

Я фыркнула.

– Андрей, если бы я хотела утешать, это выглядело бы гораздо мягче. Я сейчас скорее в режиме сочувствующего допроса.

– Звучит похоже на наш брак.

– О, нет. Наш брак был куда эстетичнее. Там хотя бы вино было хорошее.

Уголок его рта дернулся.

Я села в кресло напротив. Поджала ноги под себя. На мне была старая футболка и теплые носки, и, если честно, в этом виде я меньше всего походила на женщину, с которой нужно восстанавливать эпическую любовь. Скорее на человека, который вот-вот начнет рассуждать о смерти, мужчинах и коммунальных платежах с одинаковой степенью мрачного вдохновения.

– Ты ее любил, – сказала я. – Мать.

Не вопрос.

Он кивнул.

– Конечно.

– И сейчас любишь.

Он долго молчал.

Потом очень тихо ответил:

– Я не знаю, как это теперь называется.

У меня защемило внутри.

Потому что есть вещи, в которых юмор бессилен. Когда рушится любовь между мужчиной и женщиной – это больно, да. Но у такой боли хотя бы есть культурный аппарат: песни, книги, кино, психотерапия, подруги с вином, ритуал переживания. А когда трещит материнская фигура внутри взрослого мужчины – это что-то более дикое. Более безымянное. И оттого страшнее.

– Она всегда была такой? – спросила я.

Он смотрел в чай.

– Властной – да. Холодной – да. Уверенной в своей правоте – всегда. Но чтобы настолько…

Он замолчал.

– Думаю, я просто не хотел видеть.

– Потому что это мать.

– Потому что это мать, – согласился он. – И потому что мне было удобно думать, что ее жесткость – просто форма заботы.

Я вздохнула.

– Женщины часто это умеют. Заворачивать контроль в заботу. Получается особенно опасно.

– Ты поэтому всегда была с ней настороже?

– А ты только сейчас заметил? Спасибо, я польщена скоростью наблюдения.

– Я замечал. Но не понимал масштаба.

– Потому что я не хотела ставить тебя между нами.

Он поднял голову.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Потому что любила тебя. Потому что это твоя мать. Потому что если женщина начинает войну со свекровью, она почти всегда автоматически выглядит жалкой, даже если права. И потому что мне казалось… – я улыбнулась криво, – мне казалось, что если я буду достаточно умной, спокойной, терпеливой, она когда-нибудь решит, что я не временное стихийное бедствие в твоей жизни, а человек.

– Мне жаль.

– Хватит говорить мне это тоном человека, который стоит с букетом на развалинах дома.

– Но мне правда жаль.

– Я знаю.

Мы замолчали.

За окном падал снег.

Вдалеке проехала машина.

Чай остывал.

И в этой ночной тишине вдруг стало невозможно не спросить то, что сидело во мне с вечера, как заноза.

– Тебе было страшно? – спросила я.

Он не сделал вид, что не понял.

– Очень.

– Когда узнал?

– Да.

– И потом?

Он кивнул.

– Особенно потом.

Я нахмурилась.

– После операции?

– После тоже. Пока ждал результаты. Пока не знал, вернется ли. Пока думал, как долго смогу работать. Пока пытался не сойти с ума и делать вид, что все под контролем.

– Один.

Это вырвалось жестче, чем я планировала.

Он посмотрел на меня.

– Да.

Я почувствовала злость.

Снова.

Но не ту яркую, которая бьет словами. А ту, что течет глубже. Как расплавленный металл.

– Ты даже в болезни умудрился быть один из принципа.

– Не из принципа.

– А из чего?

Он помолчал.

– Из ужаса, – сказал тихо. – Что если я позволю тебе быть рядом, а потом…

Не договорил.

И не нужно было.

Я и так поняла.

А потом умру.

А потом останусь сломанным.

А потом ты увидишь меня слабым.

А потом я не смогу быть тем, кем привык для тебя быть.

Мужчины, конечно. Их гордость иногда похожа на дорогой хрусталь: красивая, тяжелая, фамильная и совершенно не приспособленная к реальной жизни.

– Идиот, – сказала я мягко.

Он опустил глаза.

– Да.

– Я бы тебя не бросила.

– Я знаю.

– Нет, Андрей. Только сейчас знаешь. А тогда нет. И в этом вся проблема.

Он поднял взгляд.

И в этом взгляде было столько позднего понимания, что мне пришлось отвернуться.

Потому что еще немного – и я либо заплачу, либо подойду и сяду к нему на колени, а это уже совершенно другой жанр ночной терапии.

– Надо спать, – сказала я.

– Да.

Никто не двинулся.

Конечно.

Потому что у нас с ним все всегда было сложно даже в очевидных моментах. Скажи нам обоим «доброй ночи» и поставь между нами пустую комнату – мы все равно умудримся превратить ее в пространство с напряжением.

Я встала первой.

Поставила чашку в раковину.

Он тоже поднялся.

Подошел ближе.

– Ника.

Я обернулась.

– Что?

Он стоял совсем рядом.

Так, что я видела усталость в каждой черте его лица, и странную, почти болезненную нежность во взгляде. Не ту гладкую мужскую нежность, которую продают в сериалах вместе с драматической музыкой. Настоящую. Неуверенную. Будто он сам не до конца верит, что еще имеет право смотреть на меня так.

– Если бы можно было вернуть тот момент, – тихо сказал он, – я бы сказал тебе правду.

У меня дрогнуло сердце.

Опять.

Сколько можно вообще.

– Я знаю, – ответила я.

И это была чистая правда.

Вот теперь – знала.

Не умом.

Глубже.

И от этого было и больнее, и легче одновременно. Как если бы из раны наконец достали осколок, но сама рана от этого не исчезла, только начала по-настоящему ныть.

– Спокойной ночи, Андрей.

– Спокойной ночи.

Я пошла к спальне.

У самой двери остановилась.

Не оборачиваясь, сказала:

– Если снова не сможешь уснуть, разбуди меня.

Тишина.

А потом его голос:

– Зачем?

Я положила ладонь на дверной косяк.

– Затем, что иногда человеку нельзя быть одному. Помнишь?

И только потом вошла в спальню, закрыв за собой дверь.

Глава 16

Утро началось со звонка в домофон и ощущения, что реальность окончательно превратилась в цирк с уклоном в нервный срыв.

Я еще не успела толком открыть глаза, как заспанная часть мозга уже поняла: это не папа, не мама и не Андрей – он бы в домофон не звонил, он спал в гостиной. Это, значит, кто-то внешний. Кто-то из той категории людей, которые обычно приходят не вовремя и несут либо проблемы, либо букеты, либо проблемы в виде букетов.

Я выскочила из спальни, завернутая в халат и недовольство.

Андрей уже стоял в коридоре, растрепанный, сонный и по-домашнему опасный. Вот нельзя мужчинам с такой внешностью выглядеть по утрам так, будто они всю жизнь имели законное право жить в твоей квартире. Это подрывает моральные основы.

– Я открою, – сказал он.

– Еще чего. Это моя квартира, мои коммунальные ужасы и, возможно, мой курьер с плохими новостями.

Я подошла к домофону.

– Кто?

– Ника, это я, – пропела снизу Алиса. – И я с пирожными, потому что ситуация требует сахара и моей яркой личности.

Я выдохнула.

Ну конечно.

Кто же еще.

Открыла.

Повернулась.

И только тут увидела, как Андрей стоит посреди коридора в футболке и спортивных штанах, босой, с тем самым утренним лицом, когда мужчина еще не собрал броню, но уже полностью годен для нанесения женщинам эмоционального ущерба одним видом ключиц.

– Быстро оденься, – прошипела я.

Он поднял бровь.

– Почему?

– Потому что через тридцать секунд в эту квартиру войдет Алиса, а я не хочу потом полдня слушать про то, как у меня тут по утрам разгуливают визуальные искушения.

– Это очень точная формулировка.

– Андрей!

– Уже ухожу.

Он развернулся к гостиной как раз в тот момент, когда в дверь позвонили.

Я открыла.

Алиса влетела внутрь вместе с морозным воздухом, запахом ванили и собственной неутомимой энергией. На ней была красная шапка, огромный шарф, белая куртка и выражение лица человека, который пришел спасать, анализировать и при необходимости слегка скандалить.

– Так, – сказала она, скидывая сапоги. – Где моя трагическая подруга? И почему у нее в прихожей мужские ботинки размером с…

Она замолчала.

Медленно повернула голову.

И увидела удаляющуюся спину Андрея.

Повисла пауза.

Священная.

Та самая, в которой все приличные слова еще не успели построиться, а неприличные уже весело маршируют.

– О, – сказала Алиса.

Потом еще раз, с большим чувством:

– О-о.

Я закрыла глаза.

– Только не начинай.

– Я еще даже не разогрелась! – прошипела она мне в ухо и тут же расплылась в ангельской улыбке. – Доброе утро! А я вот пирожные принесла. Надеюсь, у вас тут не слишком… – ее взгляд метнулся между мной и пустой гостиной, – …тихо.

Господи.

Почему мне досталась именно такая подруга? Почему не какая-нибудь сдержанная, молчаливая, немного скучная женщина, которая в сложные моменты просто приносит бульон и не делает глазами целый стендап?

Потому что тогда жизнь была бы менее смешной. А этого, видимо, никто не хотел.

Андрей вернулся уже в джинсах и свитере. Собранный. Почти. Но я-то видела, что эта собранность – из последних сил, как прическа на третий день жизненной катастрофы: вроде держится, но только потому, что все уже боятся трогать.

– Доброе утро, – сказал он Алисе.

– И вам, – отозвалась она с тем редким вежливым выражением лица, которое у нее обычно означало только одно: я пока не определилась, как именно к вам отношусь, но все интересное уже записываю в голове.

Я пошла на кухню ставить чайник.

Потому что, если в этом доме еще хоть что-то подчинялось логике, так это необходимость кипятка в любой непонятной сцене.

Алиса, конечно, проследовала за мной.

Разумеется.

– Я жду, – процедила она шепотом, едва мы оказались вне прямой видимости.

– Не сейчас.

– Еще как сейчас.

– Он ночевал на диване.

– Я, конечно, верю. Но это звучит как фраза, после которой всегда идет: «и ничего не было», хотя было примерно всё, кроме, возможно, пожарной инспекции.

– Алиса.

– Ника.

Мы уставились друг на друга.

Потом она смягчилась.

Совсем немного.

– Как ты?

И вот это «как ты» сразу выбило из меня раздражение.

Потому что за всем ее цирком всегда стояло настоящее участие. Глупое, шумное, порой чрезмерное – но настоящее.

– Как будто меня засунули в блендер, включили на средний режим и забыли крышку, – сказала я честно.

– То есть уже не шок, а структура пошла вразнос.

– Именно.

Она кивнула.

– Ладно. Тогда я сначала буду милая.

– Спасибо.

– Но потом все равно спрошу, целовались вы или нет.

Я застонала и уперлась лбом в дверцу шкафа.

– За что мне это.

– За харизму. Это налог.

Кухонный разговор прервал Андрей, появившийся в дверях с телефоном в руке.

Лицо у него снова стало напряженным.

– Мать в больнице, – сказал он.

Я резко выпрямилась.

– Что?

– Давление. Обморок. Врач приехал домой, настоял на госпитализации.

Алиса очень медленно моргнула.

– Так, – произнесла она. – И это уже даже не драма, а какой-то очень дорогой сериал, в котором у всех слишком хорошие пальто и проблемы с психикой.

Я метнула на нее взгляд.

– Прости. Нервничаю, – шепнула она.

Я повернулась к Андрею.

– Ты поедешь.

Не вопрос.

Факт.

Он кивнул.

– Да.

– Один?

– Да.

– Конечно, – тихо сказала я.

И вот тут внутри неприятно шевельнулось что-то слишком человеческое. Не ревность. Нет. Скорее страх. Что он сейчас уедет туда, обратно, в ту систему крови, вины и долга, которая делала его таким, каким он стал. И все, что было сказано между нами за эти двое суток, снова затянется внешними обязательствами, семейной властью, привычной мужской ответственностью, которая так любит выглядеть благородно.

Он, видимо, что-то прочел на моем лице.

– Я не останусь там, – сказал тихо.

Алиса медленно подняла брови.

О, прекрасно. Теперь еще и подруга будет наблюдать за нашими взглядами в режиме прямого эфира.

– Я не об этом, – соврала я.

– Я знаю.

Конечно.

Он всегда слишком хорошо знал, когда я вру именно в тех местах, где особенно не хотелось быть прочитанной.

– Тебе нужно ехать, – повторила я.

– Сначала больница к твоему отцу.

– Нет. Сначала к ней.

– Ника.

– Андрей, – я скрестила руки на груди, – я умею отличать порядочность от глупости, и сейчас тебе не надо пытаться заслужить у меня бонусные баллы за приоритеты. Езжай.

Алиса смотрела на нас так, будто перед ней одновременно разворачивалась психологическая драма и матч по фехтованию на чайных ложках.

– Ладно, – сказал он.

Потом посмотрел на меня еще секунду.

Слишком долго.

Слишком лично.

И у меня в груди что-то снова сжалось.

– Я напишу, – сказал Андрей.

– Хорошо.

Он ушел.

Дверь закрылась.

В квартире стало тихо.

И только тогда Алиса медленно повернулась ко мне и выдала:

– Ну всё. У вас не просто «что-то осталось». У вас там уже, прости господи, полноценное землетрясение.

Я взяла кружку и сделала глоток воды, потому что чай еще не успел завариться, а отвечать на это без помощи жидкости было опасно.

– Не начинай.

– Нет, я серьезно. Я вчера еще думала: ну да, старые чувства, травма, красивый мужик, человеческая сложность. Но сегодня… Ника, он смотрит на тебя так, будто у него в жизни осталась ровно одна точка, в которую можно не рухнуть.

Я прикрыла глаза.

– Алиса.

– А ты смотришь на него так, будто уже вызвала спасателей, но пока скрываешь это от себя.

– Это вообще отвратительно звучит.

– Зато точно.

Я села за стол.

Сложила руки.

Посмотрела на нее.

– И что мне делать?

Вот после этого вопроса даже Алиса замолчала.

Потому что есть вопросы, на которые нельзя отвечать с ходу. Иначе получится совет, а не понимание.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Правда не знаю. Но, наверное, не врать себе. Ни в одну сторону. Не делать вид, что ты уже простила, если не простила. И не делать вид, что тебе все равно, если это уже явно не так.

Я кивнула.

Простые слова.

Страшные.

Потому что не врать себе – это всегда сложнее, чем кажется. Особенно когда внутри одновременно живут любовь, обида, физическая память, гордость и ощущение, что на твоих глазах только что поменялась вся карта прошлого.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Андрея.

Я заеду к тебе после больницы. Если ты разрешишь.

Я уставилась в экран.

Потом на Алису.

Она увидела выражение моего лица и медленно улыбнулась.

– Ну? – спросила.

Я показала ей телефон.

Она прочитала и тихо выдохнула.

– Ох.

– Вот именно.

– И что ответишь?

Я посмотрела на экран.

Потом на снег за окном.

Потом снова на экран.

И написала:

Приезжай.

Глава 17

До его возвращения мы с Алисой успели сделать три важных дела: съесть пирожные, позвонить маме и обсудить, насколько сильно женщины иногда умеют разрушать не чужими криками, а собственной убежденностью в том, что знают лучше.

Мама держалась. Папа тоже. Состояние стабильно. Врачи довольны. Сам пациент уже интересуется, когда его выпишут и можно ли будет «хотя бы ноутбук». Это значило, что Сергея Павловича еще рано оплакивать – он планирует руководить миром из любой койки.

После разговора я выдохнула спокойнее.

Алиса ушла ближе к обеду, но только после того, как трижды посмотрела на меня тем самым взглядом: я не лезу, но очень даже лезу духовно, и если что – звони. На прощание она обняла меня так крепко, что у меня хрустнули ребра и благодарность.

– И помни, – сказала она уже в дверях, – если вы все-таки поцелуетесь, я хочу знать художественные подробности, а не сухой протокол.

– Уйди.

– Уже ушла. Но душой я здесь.

После ее ухода квартира снова наполнилась ожиданием.

Я попыталась читать.

Не смогла.

Попыталась навести порядок на полке в гостиной.

Уронила три книги и собственное спокойствие.

Попыталась сварить суп.

Забыла, посолила ли.

Попробовала.

Пересолила, как личную драму.

В итоге сдалась, села на подоконник с пледом и стала смотреть, как во дворе дети лепят снеговика, который с первого взгляда выглядел как человек, очень разочарованный зимним спортом.

Телефон молчал.

Потом ожил.

Выезжаю.

Я ответила коротко:

Жду.

И только после отправки поняла, насколько опасное это слово. Жду. Не «хорошо», не «поняла», не «заходи». Жду.

Господи.

Прекрасно.

Следом можно было сразу отправлять свое достоинство в архив, на восстановление.

Он приехал через сорок минут.

На этот раз я открыла дверь не сразу. Сначала выдохнула. Поправила волосы. Потом разозлилась на себя за этот жест и открыла без дальнейшей театральщины.

Андрей выглядел лучше, чем утром, и хуже, чем вчера. Такое тоже, оказывается, возможно. Человек, у которого внешне все собрано, но глаза уже знают слишком много.

– Привет, – сказал он.

– Ты уже использовал это слово вчера. Можешь перейти к расширенному словарю.

Он снял пальто.

– Мать в палате. Давление стабилизировали. Сказали, угрозы нет.

– Хорошо.

– Она просила остаться.

– И?

– Я не остался.

Я кивнула.

Вот и все.

Никаких аплодисментов.

Никаких «молодец».

Потому что взрослые решения не всегда выглядят героически. Иногда они просто похожи на еще одну боль, которая сегодня пришлась по расписанию.

– Проходи, – сказала я.

Он зашел на кухню. Я налила чай. Даже не спросив. Это уже был какой-то симптом. Еще немного – и я начну автоматически различать его шаги по лестнице и температуру его настроения по тому, как он ставит чашку на стол.

– Ты была в больнице? – спросил он.

– Да. Папа уже шантажирует медсестер интеллектом и опытом. Значит, идет на поправку.

– Это хороший знак.

– Более чем. Мама сказала, что он сегодня пытался шутить про диету так убедительно, будто ему не сердце лечат, а репутацию.

Уголок его рта дрогнул.

– Похоже на него.

Я поставила сахарницу на стол.

И тут до меня дошло.

– Ты был с ней один на один?

– С матерью?

– Да.

– И что она сказала?

Он посмотрел на меня.

Не сразу ответил.

И у меня внутри напряглось всё.

– Что любит меня, – сказал Андрей. – И что именно поэтому не могла позволить мне привязать себя к женщине, которая потянет меня вниз.

Я медленно опустилась на стул.

– Это она так про меня?

– Да.

Я прижала пальцы к вискам.

Нет, ну каков масштаб.

Какова степень уверенности в собственной правоте.

Некоторые люди, если уж решают быть чудовищами, делают это с такой внутренней дисциплиной, что невольно восхищаешься стилем. Чисто теоретически. На безопасном расстоянии. Желательно из другой страны.

– И что ты ответил? – спросила я.

– Что она потеряла право говорить о тебе в таких выражениях.

– Андрей…

– Что?

– Я не знаю, как ты это вообще выдерживаешь.

Он опустил взгляд.

– Плохо.

Честно.

Без попытки выглядеть сильнее.

Я вдруг заметила, что он не ел. Совсем. Чашка чая стояла нетронутая, а на лице была та особая серость усталости, которая приходит не от бессонницы, а от переизбытка внутренних ударов.

– Ты обедал? – спросила я.

Он поднял глаза.

И я почти увидела, как в его голове сталкиваются два поезда: один про драму, другой про быт. И второй, к счастью, оказался устойчивее.

– Нет.

– Отлично. Тогда сядь и молчи. Я тебя накормлю.

Он открыл рот.

Я подняла палец.

– Нет. Не спорь. Это не забота, это санитарная мера. У тебя лицо человека, которого уже можно использовать в социальной рекламе «не забывайте есть во время семейных катастроф».

Он послушно замолчал.

Вот что мне в нем всегда нравилось и бесило одновременно: если я переходила в режим «сейчас будет приказ, потому что иначе никак», он, как правило, не ломался об мужскую гордость, а просто отступал. Не всегда. Но в важных вещах – да.

Я достала суп.

Подогрела.

Поставила хлеб.

Принесла ложку.

И только когда он начал есть, почувствовала странное, почти болезненное облегчение. Какая же все-таки мерзкая ловушка – знать человека слишком хорошо. Сразу замечаешь вещи, на которые другой бы не посмотрел: не ел, не спал, голос сел, пальцы напряжены, плечи каменные, взгляд проваливается, когда думает.

– Вкусно, – сказал он.

– Это ты голодный.

– И это тоже.

Я села напротив со своей кружкой.

– Знаешь, что во всем этом самое нелепое?

– Что?

– То, как легко мы снова оказались в какой-то почти домашней сцене. Ты ешь суп на моей кухне, я слежу, чтобы ты не умер от истощения и эмоционального переутомления, а за окном дети лепят снеговика, который уже сейчас выглядит как наш семейный психолог.

Он посмотрел в окно.

И вдруг, к моему удивлению, тихо рассмеялся.

Низко.

Хрипло.

Устало.

Настояще.

– Похож, – сказал он.

И вот от этого смеха у меня внутри стало как-то слишком тепло. Настолько, что я сразу же насторожилась. Тепло – опасная штука. Особенно после холода. Оно быстро заставляет забывать, сколько стоило тебе отогреться в первый раз.

– Не привыкай, – пробормотала я.

– К супу?

– Ко мне в таком режиме.

Он положил ложку.

Посмотрел на меня долго.

Слишком долго.

– Я не могу не привыкать, – сказал он.

И опять.

Опять эти его тихие фразы, от которых во мне сразу все ломается не в ту сторону.

– Это нечестно, – выдохнула я.

– Что именно?

– То, как ты сейчас говоришь.