Текст книги "Доверие Точка возврата (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 12

Глава 12

Глава 12

После его ухода квартира стала слишком тихой.

Не уютно-тихой, как бывает после долгого дня, когда наконец можно сбросить с себя внешний мир вместе с обувью и лифчиком. Нет. Это была тишина с отсутствием. С внезапно вырванным куском напряжения. Так бывает, когда долго держишь в руке что-то тяжелое, потом отпускаешь – и не понимаешь, почему ладонь все еще помнит вес.

Я походила по кухне.

Потом по комнате.

Потом снова по кухне.

Потом открыла холодильник, посмотрела внутрь с видом человека, который надеется найти там ответы, смысл и хотя бы приличный сыр. Не нашла ничего, кроме одинокого йогурта, двух яиц и зеленого лука, который уже имел выражение лица пенсионера на остановке.

Телефон завибрировал.

Алиса.

Конечно.

Вселенная вообще любит подсылать к нам людей именно в тот момент, когда мы больше всего похожи на плохо запеченную внутреннюю катастрофу.

– Да, – сказала я.

– Ну? – спросила она сразу. – Судя по тому, что ты не написала, ты либо занята, либо в обмороке, либо целуешься с прошлым. И, зная тебя, самый страшный вариант – третий.

Я села на диван и закрыла глаза.

– Можно я выберу обморок?

– Нельзя. Я уже налила чай и морально приготовилась к подробностям.

– Алиса…

– Только не говори, что это «долго объяснять». У нас, между прочим, вся зима впереди, а у меня носки новые, теплые, я высижу.

Я вздохнула.

И рассказала.

Не все сразу. Кусками. С паузами. Иногда сбиваясь, иногда начиная со смешного, потому что если начать прямо с боли, можно захлебнуться. Про отца. Про больницу. Про диагноз Андрея. Про письмо. Про его мать. Про звонок. Про то, как у меня теперь ощущение, будто мне выдали обратно часть жизни, но в мятом виде и без инструкции по применению.

На том конце долго молчали.

Потом Алиса очень тихо сказала:

– Охренеть.

– Именно.

– Нет, я знала, что жизнь любит странные сюжеты, но это уже какой-то автор, который ненавидит своих героев лично.

– Спасибо. Очень поддерживает.

– Я не закончила. Во-первых, я хочу найти его мать и посмотреть на нее так, чтобы ей стало неуютно даже в собственных бриллиантах. Во-вторых, твой бывший, конечно, редкостный клинический идиот, но… – она сделала паузу, – но, кажется, не злодей.

Я уставилась в потолок.

– Прекрасная характеристика для любви всей моей молодости. Не злодей. Спасибо, Алиса, я сейчас прямо на стену это повешу.

– А что? Очень жизненно. Злодеи вообще скучные. Проблема всегда в тех, кто любит, но делает это как ненормальный медведь с дипломом.

Я расхохоталась.

Вот за это я ее и любила.

За способность одной репликой превратить эмоциональную мясорубку в почти переносимую картину.

– Ненормальный медведь с дипломом, – повторила я.

– Именно. Большой, умный, опасный и не умеющий обходиться с хрупким.

– Ты только что описала половину мужчин страны.

– Да, но этот твой.

Я резко села.

– Он не мой.

– Конечно. А кто тогда у тебя чуть не остался на кухне до поцелуя?

Я замерла.

Медленно.

Очень медленно.

– Откуда ты…

– Ника, – перебила Алиса голосом женщины, у которой нюх на романтические катастрофы лучше, чем у сомелье на вино. – Я не знаю деталей, но я знаю тебя. Ты так дышишь только в двух случаях: после бега и после мужчины, с которым тебе опасно.

Я провела ладонью по лицу.

– Не было поцелуя.

– Значит, будет.

– Нет.

– Хорошо, не будет. Но тогда у тебя такой тон, будто ты сама себя убеждаешь, а не меня.

Я застонала и сползла по спинке дивана.

– Почему ты всегда права в самые отвратительные моменты?

– Потому что у меня низкая личная жизнь и высокая наблюдательность.

– Это почти тост.

– Я и есть тост. Намазанный сарказмом.

Мы помолчали.

Потом она спросила уже серьезно:

– Что ты чувствуешь?

Я рассмеялась.

Тихо, безрадостно.

– Все.

– Конкретнее.

– Я злюсь. Мне больно. Мне жалко его. Мне жалко себя. Я хочу узнать, где правда заканчивается и начинается очередная ловушка. Я хочу никогда его больше не видеть. И я хочу, чтобы он снова вошел в эту дверь прямо сейчас.

– О, – сказала Алиса. – Ну, поздравляю. Это любовь. Незапланированная, недолеченная и снова в активной фазе.

– Не говори так.

– Почему? Боишься?

– Да.

Я сказала это слишком быстро.

Слишком честно.

И сама от этого замолчала.

Потому что одно дело – думать. Другое – произнести вслух. Страх всегда становится реальнее, когда слышишь собственный голос.

– Это нормально, – мягко сказала Алиса.

– Ненавижу нормальное.

– Я знаю. Но все равно. После того, что ты узнала, было бы странно не поплыть.

– Я не хочу плыть.

– Тогда хотя бы не строй из себя волнорез. Не поможет.

После разговора с Алисой я приняла душ. Стояла под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, а зеркало в ванной не запотело до полного исчезновения отражения. Иногда очень хочется не видеть собственное лицо. Особенно когда оно слишком явно напоминает женщину, которая вот-вот снова влюбится в неприятности.

Потом заварила себе чай.

Потом не пила его.

Потом взяла книгу.

Потом не читала.

Потом выключила свет и легла, хотя было еще рано.

Заснуть, конечно, не смогла.

Телефон лежал рядом.

Темный.

Молчаливый.

Невыносимый.

Я смотрела на него минут десять.

Потом пятнадцать.

Потом сдалась и открыла переписку с Андреем. Там было одно вчерашнее сообщение: Уезжай. И его ответ. Все. Как будто наши отношения можно уместить в четыре слова и один недосказанный пульс.

Я набрала:

Ты доехал?

Смотрела на текст.

Удаляла.

Писала снова:

Как прошло?

Снова удаляла.

Потом в приступе редкой зрелости отложила телефон в сторону и уткнулась лицом в подушку.

Через минуту телефон завибрировал сам.

Сообщение от него.

Я уехал от нее.

Сердце ударило слишком сильно.

Я села.

Прочитала еще раз.

Потом еще.

Написала:

И?

Ответ пришел не сразу.

Минут через пять.

Пять мучительных, длинных минут, за которые я успела придумать двадцать сценариев, дважды обидеться и трижды мысленно объявить монастырь все-таки неплохой идеей.

Наконец экран загорелся:

Я не знал, что человек может стать таким чужим за один вечер.

И все.

Я перечитала.

Потом еще раз.

И, к моему огромному стыду, у меня защипало глаза.

Потому что это было сказано не как упрек, не как красивая трагическая реплика. А как факт. Очень человеческий. Очень одинокий.

Я написала:

Ты где?

На этот раз ответ пришел почти сразу:

Еду.

Я смотрела на экран.

Потом спросила:

Куда?

Три точки.

Исчезли.

Появились снова.

И только потом:

Не знаю.

Вот так.

Одиннадцать букв, которые прозвучали почти как крик.

Я вскочила с кровати.

Села обратно.

Встала опять.

Господи.

Нет.

Да.

Нет.

Да чтоб тебя.

Я набрала:

Если хочешь, можешь заехать.

Отправила раньше, чем успела испугаться.

Сразу пожалела.

Потом еще раз пожалела.

Потом решила, что раз уж репутация разумного человека сегодня и так мертва, можно не церемониться с остатками.

Ответ пришел быстро.

Хочу.

Я уставилась на это слово так, будто оно сейчас начнет светиться, петь и в принципе вести себя неприлично.

Потом пошла на кухню.

Потом вернулась.

Потом снова пошла.

Потом включила свет.

Потом выключила верхний и оставила только лампу над столом, потому что в мягком свете всегда легче переживать собственную эмоциональную деградацию.

Он приехал через двадцать минут.

Я открыла дверь почти сразу, будто стояла за ней все это время. Хотя нет. Не будто. Именно стояла.

Андрей выглядел так, как будто день прошел по нему катком, а потом еще раз на всякий случай сдал назад. Пальто нараспашку, волосы мокрые от снега, взгляд усталый и какой-то слишком открытый. Опасно открытый.

– Привет, – сказал он.

Господи.

Привет.

Ну конечно.

Не «я, возможно, только что потерял мать как моральную величину». Не «я не понимаю, как дальше жить с этим знанием». Не «помоги». Нет. Просто «привет».

Мужчины и их удивительная способность приходить с апокалипсисом в душе в тоне, будто зашли соль попросить.

– Заходи, – сказала я.

И он вошел.

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Он снял пальто в прихожей, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю не на него целиком, а на детали. На то, как он проводит рукой по волосам, стряхивая воду. Как медленно разувается, будто каждый жест требует усилия. Как на секунду прикрывает глаза, когда теплый воздух квартиры сталкивается с тем холодом, который он принес с улицы и, кажется, изнутри тоже.

Усталость всегда делает людей красивее и опаснее одновременно. С красивыми все понятно – черты резче, взгляд глубже, в лице появляется что-то настоящее, незащищенное. А опаснее – потому что именно в такой незащищенности мы, идиотки, и начинаем видеть душу там, где вчера еще вполне успешно строили стену.

– Чай? – спросила я.

– Да.

Пауза.

– Или что покрепче, если у тебя есть.

– У меня есть варенье из черной смородины. Считай, почти настойка для нервных.

Он коротко усмехнулся и прошел на кухню.

Я включила чайник. Снова. Этот чайник за последние двое суток работал больше, чем психологическая помощь по стране.

Мы молчали, пока я ставила чашки, доставала мед, печенье, которое вообще-то берегла для Алисы, но что там уже – сегодня день полного разгрома запасов и самообладания.

Андрей сел за стол. Локти на колени, руки сцеплены, взгляд в пол. И в этой позе было столько нехарактерной для него потерянности, что мне пришлось буквально приказать себе не подходить, не касаться его плеча, не делать глупостей с заботой на автопилоте.

Я поставила перед ним чай.

Он поднял глаза.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Это редкое событие.

– Что именно?

– Ты сказала «пожалуйста» без яда.

– Не привыкай.

– Уже поздно.

И вот эта крошечная искра юмора – почти дохлая, едва живая – почему-то подействовала на меня лучше валерьянки. Потому что если между двумя людьми все еще может вспыхнуть смешное, значит, они не до конца утонули. Даже если уже идут ко дну в дорогих ботинках.

– Как все прошло? – спросила я.

Он долго не отвечал.

Пил чай.

Смотрел на пар над кружкой.

Потом сказал:

– Плохо.

– Это я поняла по твоему лицу. Я имею в виду – насколько?

Он откинулся на спинку стула и провел ладонью по челюсти.

– Она не считала, что сделала что-то ужасное.

У меня внутри все скрутило.

– Конечно.

– Говорила, что защищала меня. Что я тогда был слабый, эмоционально нестабилен и не понимал, что делаю.

– Какая поразительная материнская забота. С оттенком уголовной драмы.

– Ника.

– Что? Я стараюсь не ругаться так, как хочется. Это уже почти личностный рост.

Он кивнул.

Но не улыбнулся.

Нет, ему сейчас точно не до улыбок.

– Я спросил, понимала ли она, что ломает тебе жизнь, – сказал Андрей. – Она ответила, что жизнь ломал себе я, а она пыталась минимизировать ущерб.

Я закрыла глаза.

– Господи.

– Потом сказала, что ты все равно не подходила мне. Что в кризисе это стало особенно очевидно. Что я выбрал тебя из упрямства, а не из равенства. Что чувства проходят, а уровень остается.

Я открыла глаза так резко, что заболели веки.

– Вот сука.

Слово вылетело тихо.

Даже не зло.

Скорее устало.

Как диагноз.

Андрей посмотрел на меня.

И к моему удивлению, в его глазах мелькнуло что-то очень близкое к облегчению.

– Спасибо, – сказал он.

Я моргнула.

– За что?

– За точную формулировку.

Я не выдержала и коротко рассмеялась.

Потому что да. Да, вот так тоже бывает. Иногда человеку не нужна моральная поддержка, психотерапевтическая развёртка и мудрый анализ. Иногда ему просто нужно, чтобы кто-то еще посмотрел на ситуацию и сказал человеческим языком: да, это именно то, чем кажется. Не ты сошел с ума. Это действительно ужасно.

– И что ты ответил? – спросила я.

Он взял кружку, но не сделал глоток.

– Что если после всего, что она сделала, она еще раз назовет тебя неподходящей, я уйду и больше не вернусь.

У меня по коже пошли мурашки.

И вовсе не от радости.

Скорее от тяжести момента.

Потому что некоторые фразы, сказанные взрослым сыном родной матери, не звучат как победа. Даже если на твоей стороне правда. Они звучат как надлом. Как треск там, где, казалось, должно было держаться всегда.

– И? – тихо спросила я.

– Она сказала, что я неблагодарный.

Я фыркнула.

– Классика жанра.

– И что, если я сейчас уйду, то сам разрушу семью.

– Нет. Это уже даже не классика. Это золотой фонд манипуляции.

Он поставил кружку.

– Я ушел.

Мы замолчали.

Чай остывал.

Лампа над столом мягко светила. За окном падал снег. Где-то у соседей сверху двигали мебель с той степенью решимости, будто в полночь решили срочно переосмыслить интерьер и судьбу.

Я смотрела на Андрея.

На его лицо.

На руки.

На то, как усталость сидит в нем уже не как временный гость, а как старая привычка. И вдруг очень отчетливо поняла: ему сейчас не к кому идти.

Не потому, что он бедный и брошенный, нет. Наверняка у него есть коллеги, друзья, знакомые, номера врачей, адвокатов, водителей и людей, которые умеют решать вопросы по щелчку. Но это все – не то. Не про вечер, когда рушится не бизнес, не репутация, не планы. А мать внутри тебя.

От этого понимания внутри что-то болезненно смягчилось.

И я возненавидела себя за это с тем же чувством, с каким иногда ешь ночью холодную котлету над раковиной: понимаешь, что не лучший выбор, но сил спорить с организмом уже нет.

– Оставайся, – сказала я.

Он поднял на меня взгляд.

Медленно.

Очень медленно.

– Ника…

– Только без пафоса. Я не про жизнь, не про любовь и не про совместное будущее под саундтрек. Я про ночь. Ты сейчас не в состоянии ехать куда-то и делать вид, что у тебя все в порядке.

– У меня нет проблем с гостиницей.

– Да я и не сомневаюсь. У тебя вообще, наверное, даже трагедия бронируется через консьержа с хорошей скидкой. Но я говорю не об этом.

Он чуть склонил голову.

– А о чем?

Я посмотрела на свою чашку.

Потом на него.

– О том, что иногда человеку просто нельзя быть одному.

И вот после этого мы оба замолчали так, будто в воздухе вдруг прозвучало что-то большее, чем имелось в виду.

Потому что, конечно, я говорила не только о нем.

И не только о сегодня.

Иногда человеку просто нельзя быть одному.

Например, когда он узнает, что его оставили не потому, что разлюбили.

Или когда выясняет, что прожил три года внутри чужой лжи.

Или когда стоит на кухне женщины, которую однажды потерял собственными руками, и понимает, что до сих пор дышит чуть легче, если она рядом.

– Хорошо, – сказал Андрей очень тихо.

– Спать будешь на диване.

– Как скажешь.

– И не думай, что это шаг к примирению.

– Я и не думаю.

– А выглядишь так, будто думаешь.

– Это усталость.

– Отлично. Пусть и дальше выглядит за тебя. У нее неплохо получается.

Он вдруг улыбнулся.

Слабо.

По-настоящему.

И у меня внутри от этой улыбки снова все поехало.

Проклятье.

Нельзя же так.

Глава 14

Глава 14

Глава 14

Постелить мужчине на диване – действие до смешного бытовое. Почти скучное. Особенно если этот мужчина не просто мужчина, а твой бывший муж, с которым ты еще вчера мысленно обменивалась острыми репликами и культурной ненавистью, а сегодня ищешь запасной плед, потому что человек после встречи с токсичной матерью не должен мерзнуть.

Вот в такие моменты особенно ясно понимаешь: жизнь вообще не признает логичных сценариев. Она предпочитает абсурд, высокую эмоциональность и крайне сомнительное чувство юмора.

Я достала белье из шкафа.

Подушку.

Плед.

Потом вспомнила про вторую подушку, потому что Андрей всегда спал, подложив одну под голову, а вторую под плечо или локоть – не знаю зачем, но без этого долго ворочался, как морально недоустроенный медведь. И, конечно же, тут же одернула себя.

Стоп.

Нет.

Хватит.

Не надо так легко соскальзывать обратно в привычку заботиться о нем так, будто тело до сих пор числится в браке, а мозг просто не успел переподписать документы.

Я взяла только одну подушку.

Отнесла в гостиную.

Разложила диван.

– Если что, одеяло теплое, – сказала я.

Он стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня когда-то слабели колени. Сейчас они, конечно, не слабели. Нет. Они просто хотели устроить забастовку на фоне слишком большого количества прошлого в одном квадратном метре.

– Спасибо, – сказал он.

– Пожалуйста. Не привыкай.

– Поздно, ты уже второй раз добрая за сутки.

– Это случайность и гормоны погоды.

– Уверен, что нет.

Я выпрямилась и посмотрела на него.

– Ты всегда был отвратительно самоуверен в вещах, касающихся меня.

– Не всегда.

– Ну да. Иногда ты предпочитал просто принять судьбоносное решение и ничего не сообщить.

Попала.

Опять.

Его лицо дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Этого было достаточно, чтобы я сразу же почувствовала укол вины.

И в который уже раз за эти сутки ужаснулась тому, что до сих пор умею причинять ему боль с хирургической точностью.

Боже, какой же из нас двоих все-таки более опасный человек? Он, который однажды все разрушил из страха? Или я, которая умеет каждую правду заточить до состояния лезвия?

– Извини, – сказала я прежде, чем успела передумать.

Он вскинул взгляд.

– За что?

– За это.

– Не надо.

– Почему? Ты же весь день просишь у меня прощения. Мне теперь тоже можно.

– Мне нужно. Тебе – нет.

Я усмехнулась.

– Как удобно. Ты и в извинениях пытаешься контролировать ситуацию.

– Нет. Просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой за закономерную реакцию.

– Ой, перестань. Я взрослая женщина. Я имею полное право иногда быть стервой по выбору, а не по обстоятельствам.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

– Это успокаивает.

– Что именно?

– Что я не один такой.

Я посмотрела на него, прищурившись.

– Какой – такой?

Он чуть пожал плечами.

– Сложный.

– Андрей, ты не сложный. Ты – как дорогой сейф, который сначала хочется открыть, потому что красиво и интересно, а потом выясняется, что инструкция на китайском, код сбоит, а внутри вообще может лежать динамит.

Он медленно кивнул.

– Очень лестно.

– Я старалась быть точной.

Он сделал шаг в комнату.

Потом еще один.

И вот опять. Опять это странное натяжение воздуха, которое возникает между людьми не из-за действия, а из-за его возможности. Когда до поцелуя еще далеко, но уже слишком близко для спокойной беседы о текстиле.

– А ты? – спросил он.

– Что – я?

– Какая ты?

Я фыркнула.

– Сейчас? Уставшая. Злая. Невыспавшаяся. В спортивных штанах под достойным свитером.

– Нет. Вообще.

Я замолчала.

Потому что это был опасный вопрос.

Не в смысле интимности даже. Хуже. В смысле честности. Люди редко спрашивают друг друга по-настоящему: какой ты? Обычно они имеют в виду удобную версию – для свидания, для семьи, для работы, для истории, которую потом можно рассказать друзьям без лишнего неловкого молчания.

А он сейчас спросил всерьез.

– Я? – переспросила я, чтобы выиграть секунду.

– Ты.

Я опустилась в кресло. Просто чтобы не стоять напротив него, как на тонкой границе между прошлым и глупостью.

– Я человек с хорошей фантазией и плохими механизмами самозащиты, – сказала я. – Я умею быть очень веселой, если не больно. И очень колючей, если страшно. Я люблю порядок только в книгах и на полках, а в жизни всегда немного живу как попало. Я быстро привыкаю к людям, если люблю, и очень долго потом отвыкаю. Я иногда говорю слишком резко, потому что боюсь сказать слишком нежно. И я… – я запнулась, – я, кажется, все еще не научилась жить так, чтобы не надеяться на лучшее даже там, где уже видела худшее.

Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила из себя не ответ, а оголенный нерв и положила между нами.

– Твоя очередь, – сказала я быстро, пока не передумала и не умерла от стыда.

Он сел на край дивана.

Плечи его впервые за вечер немного расслабились.

– Я упрямый.

– Это я уже заметила. Еще лет шесть назад.

– Я привык все держать под контролем, потому что не умею иначе справляться со страхом. Я часто принимаю решения слишком быстро, если думаю, что медлить опасно. Я хуже, чем кажусь, в доверии. И лучше, чем кажусь, в верности.

У меня внутри что-то болезненно дернулось.

Лучше, чем кажусь, в верности.

Вот тебе и весь наш брак в одной строке. Я строила себе сценарии с другой женщиной, а он, оказывается, боролся не с искушением, а с собственной головой и смертью.

– Я люблю молчать рядом с теми, кому доверяю, – продолжил он. – И ненавижу объяснять очевидное. Это, как выяснилось, не всегда достоинство.

– Мягко сказано.

– Я знаю. Еще я… – он сделал паузу, – я очень плохо переживаю мысль, что могу стать для любимого человека слабостью вместо опоры.

Вот.

Вот оно.

Сердце моей беды.

Сердце его ошибки.

И, может быть, сердца всей той любви, которая с самого начала была слишком гордой, слишком сильной и слишком неумелой в уязвимости.

– Андрей, – сказала я тихо, – иногда быть слабостью и быть любимым – это одно и то же.

Он не ответил сразу.

Потому что, кажется, это было именно то, что он и сам начинал понимать, но слишком поздно.

Я поднялась.

– Ладно. Хватит философии на квадратный метр. Я пойду спать, пока мы окончательно не превратились в пару людей, которые обсуждают душу под пледом и чай. Это уже не роман, а коварная ловушка для психики.

Я направилась к двери в спальню.

– Ника.

Я обернулась.

Он смотрел на меня прямо.

– Спасибо, что не оставила меня одного.

У меня сжалось горло.

И вот тут мне пришлось включить последний уцелевший механизм обороны – шутку.

– Не обольщайся. Это временная гуманитарная акция. Как только ты выспишься, я снова стану неприятной.

– Буду ждать.

– Не надо. Это у тебя обычно плохо заканчивается.

Я ушла в спальню и прикрыла дверь.

Легла.

Выключила свет.

Закрыла глаза.

И, конечно же, поняла, что теперь заснуть будет еще труднее.

Потому что по ту сторону стены спал мужчина, которого я любила, ненавидела, потеряла и, кажется, только что начала заново видеть. Не как символ своей боли. Не как красивого предателя. Не как бывшего. А как человека.

А это, к сожалению, всегда самый опасный этап.