Текст книги "Доверие Точка возврата (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Я вообще в стрессе особенно метафорична.

– Я заметил.

– Не сомневаюсь. Ты всегда был внимателен к форме. С содержанием у нас было сложнее.

Он помолчал.

– Ника, я не хочу сейчас ссориться.

– Как удобно. А я вот не планировала сегодня воссоединение с прошлым, но, как видишь, никто не спрашивал.

– Я не про воссоединение.

– Слава богу. А то я уж испугалась, что ты после кардиологии потащишь меня вспоминать молодость под дождем.

Андрей неожиданно посмотрел прямо мне в глаза и тихо сказал:

– Не испугалась бы.

И все.

Этого оказалось достаточно.

Одной фразы. Одной интонации. Одного этого проклятого мужского взгляда, в котором было слишком много непроизнесенного.

У меня внутри мгновенно поднялось раздражение. Ядовитое, горячее, спасительное.

– Нет, Андрей. Не смей.

– Что именно?

– Смотреть на меня так, будто у нас есть какое-то общее «если бы». Нет его. Умерло. Похоронено. Табличка установлена.

– Ты уверена?

– Более чем.

– Тогда почему ты до сих пор злишься так, будто все еще…

Он не договорил.

Но я и так поняла.

Все еще любишь.

Все еще болит.

Все еще не отпустила.

Как же мне хотелось в этот момент стукнуть его чем-нибудь тяжелым и желательно литературным. Например, полным собранием русской классики. Оно и символично, и весомо.

– Потому что ты не имеешь права ставить мне диагнозы, – выдохнула я. – Особенно после того, что сделал.

– А ты не имеешь права делать вид, что тебе совсем все равно, если это не так.

Я уставилась на него.

Потом расхохоталась.

Тихо сначала. Потом громче.

Потому что, если не смеяться, пришлось бы признать: он снова попал в точку, а это недопустимо для моего ментального здоровья.

– Боже, – сказала я, вытирая уголок глаза. – Ты потрясающий. Серьезно. Три года молчания, одно внезапное появление, больница, отец после инфаркта – и ты все равно умудряешься перевести разговор к моим чувствам. Это уровень. Это почти олимпийский вид эгоизма.

Он нахмурился.

– Это не эгоизм.

– Да? А что?

– Попытка наконец поговорить честно.

– Поздновато.

– Возможно.

– Опять это слово. У тебя что, аллергия на определенность?

– Нет. На последствия.

Я замерла.

Эта фраза была слишком точной, чтобы отмахнуться. Слишком честной. Слишком живой.

И именно поэтому мне стало страшно.

Потому что чем дольше он говорил вот так, без привычной брони, тем сильнее во мне шевелилось что-то очень старое. Не любовь даже. Хуже. Надежда на смысл. А надежда – это вообще самый коварный наркотик. После него всегда особенно тяжело ломает.

В коридоре появилась мама.

– Ника, врач сказал, что сегодня можно домой. Ночью здесь делать нечего. Утром снова приедем.

Я кивнула.

– Я останусь на час, – сказала мама. – Подпишу бумаги и поеду.

– Я подожду, – ответила я.

– Не надо. Иди. Тебе отдохнуть надо.

Я уже хотела спорить, но мама посмотрела на меня тем самым взглядом, который не допускал демократии.

– Хорошо, – сказала я.

– Андрей тебя отвезет, – добавила она.

Я закрыла глаза.

Господи.

За что.

Почему.

Какие кармические задолженности я не оплатила в прошлой жизни, что в этой мне снова и снова выдают одного и того же мужчину в комплекте к семейным кризисам?

– Мам…

– Не начинай, – отрезала она. – Не до гордости сейчас.

И знаете что? Когда собственная мать использует против тебя ту же интонацию, что и бывший муж, хочется официально объявить забастовку против авторитаризма. Но сил не было.

Я только выдохнула.

– Ладно.

Андрей молча взял мою сумку.

Я возмутилась автоматически:

– Я сама.

– Я знаю.

– Тогда зачем взял?

– Потому что она сползает с плеча.

– Это не повод.

– Хорошо. Верну.

Он протянул сумку обратно.

Я посмотрела на нее.

Потом на него.

Потом снова на сумку.

И вдруг, против воли, фыркнула.

– Ненавижу, когда ты бываешь таким нормальным.

– Мне прекратить?

– Нет. Это еще подозрительнее.

Мама посмотрела на нас так, будто одновременно устала, растрогалась и мысленно перекрестилась.

– Идите уже, оба.

Мы пошли к выходу.

И я вдруг отчетливо поняла: этот вечер только начинается.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

На улице было так холодно, что воздух казался стеклянным – еще шаг, и треснет. Снег валил густо, не романтично, не киношно, а по-хозяйски, с выражением лица коммунальной катастрофы. Под фонарями метель крутилась белыми столбами, словно кто-то там, наверху, яростно взбивал небо в старом миксере.

Я шла быстро, почти зло, сунув руки в карманы пальто. Андрей держался рядом, не навязываясь, но и не отставая. Его присутствие ощущалось почти физически – как тепло батареи в холодной комнате: вроде не смотришь на нее, но каждой клеткой знаешь, где она.

Ненавижу это.

Ненавижу, когда человек по-прежнему существует для твоего тела как нечто узнаваемое, даже если головой ты давно выдала ему пожизненный запрет на доступ.

– Ты можешь не молчать так выразительно? – спросила я, когда мы дошли до парковки.

– А как именно я молчу?

– Как будто в твоей голове происходит что-то серьезное и взрослое, а я снова это чувствую.

Он открыл машину, подождал, пока я сяду, обошел капот и сел за руль.

– У тебя богатая фантазия, – сказал он, заводя двигатель.

– Это я книжный держу. У меня профессия такая – все драматизировать.

– Ты раньше драматизировала красивее.

– А ты раньше лучше врал.

Вот так. Без разгона. Прямо в лоб.

Иногда я сама себе напоминала человека, который приходит на светский прием и вместо визитки раздает окружающим осколки стекла. Не потому что злая. Потому что нервная система давно выбрала тактику «бей первой, пока не стало больнее».

Андрей выехал со стоянки.

– Я тебе не врал, – сказал он.

Я повернулась к окну.

– Не сейчас. Я уже не готова к вечерней порции ретроактивной честности.

– Это не ретроактивная честность. Это…

– Это что? – Я резко посмотрела на него. – Позднее просветление? Запоздалое благородство? Сезон открытых признаний от мужчины, который три года назад с легкостью уровня офисного менеджера сообщил мне, что наш брак закончился?

Он сжал руль чуть сильнее.

– Не с легкостью.

– Да? А выглядело именно так. И знаешь, Андрей, проблема даже не в том, что ты ушел. Люди вообще имеют мерзкую привычку уходить. Проблема в том, как ты это сделал. С такой холодной вежливостью, что мне потом полгода хотелось поджигать все, что пахнет дорогим парфюмом и юридической грамотностью.

– Я не хотел делать тебе больнее.

Я засмеялась. Искренне. Даже с интересом.

– Вот это заявление. То есть ты, получается, решил, что лучшее обезболивающее для женщины – полное отсутствие объяснений?

– Я решил…

– Нет. Погоди. Дай угадаю. Ты снова «не мог». У тебя удивительно много решений, которые почему-то всегда сводятся к тому, что мне остается собирать себя по частям.

Машина остановилась на светофоре.

Красный свет лег ему на лицо – жесткий, тревожный, почти театральный. Под ним Андрей выглядел так, будто был не человеком, а своей собственной неудачной версией. Собранный, красивый и уставший до костей.

– Я не собираюсь оправдываться, – сказал он.

– Конечно. Упаси господи. Это же испортит образ.

– Ника.

– Что?

– Ты можешь хотя бы один вечер не воевать со мной?

– Могу. Но это был бы очень скучный вечер.

Он посмотрел на меня.

Я – на него.

И в эту секунду между нами проскочило что-то старое, знакомое, почти интимное: раздражение, перемешанное с искрой. Когда-то на таком топливе держалась половина нашего брака. Мы могли спорить о чем угодно – о мебели, отпуске, политике, книгах, температуре кофе – и все равно каким-то образом заканчивали это в одной постели, смеясь и ненавидя друг друга ровно настолько, чтобы было жарко.

Непростительная химия.

Даже спустя годы.

Я отвернулась первой.

– Прекрасно, – сказала я. – Молчим. Но только не включай джаз. Он меня сейчас раздражает своей моральной устойчивостью.

Андрей без слов ткнул кнопку, и в салоне окончательно воцарилась тишина.

Мы ехали через заснеженный город, а он выглядел так, будто кто-то взял привычную ноябрьскую хандру, встряхнул ее с мандаринами, гирляндами и добавил щедрую щепотку коммунального ужаса. Витрины старались быть праздничными, люди – не поскользнуться, машины – не въехать друг в друга. Уличная жизнь продолжалась с тем равнодушием, которое всегда особенно обидно, когда твой внутренний мир горит, тонет и одновременно проходит переаттестацию на выживание.

Я первой нарушила молчание.

– Мама давно тебе звонила?

– Вчера ночью.

– И ты был в городе?

– Да.

– По работе?

– Да.

– Конечно. – Я кивнула, как будто это что-то объясняло. – Ты ведь всегда вовремя там, где нужно. Кроме тех случаев, когда нужен был мне.

Он не ответил.

А я тут же мысленно врезала себе по затылку.

Низко, Ника.

Хотя и правда.

Хотя и заслужил.

Хотя…

Черт. Как же утомительно быть человеком с нюансами. Намного проще было бы делить мир на однозначных злодеев и невинных пострадавших. Но Андрей никогда не помещался в простые категории. В этом и была часть моей старой беды. Он не был чудовищем. Он был человеком, которого я любила, и который однажды сделал что-то настолько непоправимое, что вся прежняя сложность рухнула в одну точку боли.

– Почему ты не сказал маме, что не обязан? – спросила я уже спокойнее.

– Потому что обязан.

Я резко повернулась к нему.

– Нет, не обязан.

– Для тебя – нет. Для себя – да.

Ну все.

Слова сегодня явно решили добивать меня точечно, профессионально и с любовью к деталям.

– Не говори так, – сказала я.

– Почему?

– Потому что я не знаю, что с этим делать.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно выйти в сугроб и там полежать, пока чувства не отморозятся естественным путем.

– А я знаю? – тихо спросил он.

И вот тут я замолчала.

Потому что… ну а что тут скажешь?

Что я ждала от него чего угодно, только не этой растерянной честности? Что все мои внутренние сценарии были рассчитаны либо на холодную отстраненность, либо на уверенную, удобную ложь, либо на красивое мужское раскаяние в упаковке из контроля? Но никак не на это – не на человека, который сам не знает, куда девать правду, если ее слишком долго прятали.

Мы подъехали к моему дому.

Старый кирпичный дом в тихом переулке стоял под снегом, как усталая, но гордая пожилая актриса: с облупленной лепниной, тяжелой дверью, скрипучим подъездом и претензией на характер. Я любила его за это. За отсутствие лоска, за узкие лестницы, за окна во двор и ощущение, что здесь можно быть несовершенной и никому от этого не станет неуютно.

Андрей припарковался.

Я потянулась к ручке двери.

– Ника.

Конечно.

Ну конечно.

Куда же без этого.

Я замерла, но не обернулась.

– Что?

– Завтра я заеду за тобой в девять. И отвезу в больницу.

Я медленно повернула голову.

– Нет.

– Это не просьба.

– Тем более нет.

– Ты не выспалась, на нервах и…

– И потому, по-твоему, я должна радостно впустить тебя в расписание своей жизни?

– На один день.

– На один день обычно заходят простуды и финансовые проблемы. У тебя масштаб всегда был опаснее.

Он чуть наклонился ко мне.

– Это не про нас.

Я нервно усмехнулась.

– Всё, что происходит между нами, к сожалению, всегда про нас.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах – всего на секунду, не больше. Но этого хватило, чтобы у меня внутри что-то вспыхнуло так быстро и ярко, что я тут же обозлилась окончательно.

Нет.

Нет.

Нет.

Только не это.

Не сейчас.

Не после всего.

Нельзя, чтобы тело вспоминало быстрее, чем гордость успевает сопротивляться.

Я открыла дверь.

– Спокойной ночи, Андрей.

– Ника.

Я выдохнула.

– Что еще?

– Закрой дверь магазина завтра. Хотя бы на день.

– Ты теперь еще и моим бизнесом управляешь?

– Нет. Просто не хочу, чтобы ты развалилась где-нибудь между детективами и подарочными изданиями.

– Удивительная забота. Почти хочется сохранить ее в рамочку.

– Я серьезно.

– А я устала.

И на этот раз в моем голосе не было ни капли остроты. Только правда. Устала. До костей. До странной пустоты за ребрами, где обычно жила злость.

Он это услышал. Конечно, услышал.

– Иди домой, – сказал он уже совсем тихо.

Как будто имел право.

Как будто когда-то уже говорил это мне в другие вечера, другие годы, когда я засыпала у него на плече, а он осторожно будил меня после долгой дороги.

Я выбралась из машины, захлопнула дверь и почти бегом дошла до подъезда. Код набрала с третьего раза – пальцы не слушались. То ли от холода, то ли от нервов, то ли от всего сразу.

Перед тем как дверь закрылась за мной, я все-таки обернулась.

Машина стояла на месте.

Он не уехал.

Ждал, пока я войду.

И это было так знакомо, так невыносимо по-прежнему-его, что я резко отвернулась и нырнула в подъезд.

На лестнице пахло сыростью, старой краской и чьими-то котлетами. Это был запах нормальной жизни. Обычной. Несовершенной. Без дорогого парфюма, тяжелых взглядов и катастрофических признаний. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь квартиры и только внутри, в темноте прихожей, поняла, что дрожу.

Не снаружи. Не красиво. Не театрально.

Мелко. Глубоко. Безжалостно.

Я сбросила ботинки, пальто, сумку и прошла на кухню. Включила свет.

Моя кухня встретила меня чашкой на столе, хлебом в бумажном пакете, недочитанной книгой на подоконнике и фикусом, который я упорно не могла убить уже полтора года. Всё было на месте. Всё было мое. И все равно сегодня казалось слегка чужим, будто квартира успела заметить: ее хозяйка вернулась не одна, а с целой толпой незваных воспоминаний.

Телефон завибрировал.

Алиса.

Разумеется.

Я ответила.

– Ну? – спросила она без приветствия. – Я уже мысленно испекла тебе пирог, прокляла всех мужчин и готова приехать с лопатой. Что случилось?

Я села на табурет и прикрыла глаза.

– Папа в больнице. Инфаркт. Сейчас стабильно.

На том конце воцарилась тишина. Настоящая. Без шуток.

– Господи, Ник, – тихо сказала Алиса. – Я сейчас приеду.

– Не надо.

– Это не вопрос.

– Алиса.

– Что?

– Я не выдержу еще одного человека сегодня. Даже любимого.

Она помолчала.

– Ладно. Но если ты не ответишь мне через час, я все равно приеду и выломаю тебе дверь силой заботы.

Я хмыкнула.

– Это очень твой жанр.

– А что с этим… – она замялась. – С твоим бывшим?

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.

Хороший вопрос.

Что с ним?

Что вообще может быть «с ним», если человек три года не существовал в твоей повседневной жизни, а потом вдруг привозит тебя в больницу, смотрит так, будто не успел разлюбить, и говорит фразы, от которых у тебя внутренности завязываются в морской узел?

– Он был там, – сказала я.

– Я, конечно, заметила. Я не слепая и не глупая. Я имею в виду – зачем?

– Длинная история.

– У нас зима длинная. Рассказывай.

Я закрыла глаза сильнее.

– Не могу пока. У меня ощущение, что я весь вечер ходила по комнате с низким потолком и постоянно билась об него разными частями души.

– О. То есть совсем плохо.

– Метафорично плохо.

– Это хуже.

– Намного.

Алиса тихо выдохнула.

– Тогда ложись. Прямо сейчас. Чай, душ, одеяло, сериал без глубокого смысла. И не смей анализировать мужчин после полуночи. Это всегда заканчивается либо слезами, либо бывшими.

– Один уже, как видишь, материализовался.

– Вот именно. Не зови второго.

Я улыбнулась. Слабо, но все-таки.

– Спасибо.

– Не за что. И, Ника?

– Мм?

– Если он сделал тебе больно снова, я его чем-нибудь ударю. Я пока не решила чем, но во мне живет творческий подход к насилию.

– Учту.

Мы попрощались.

Я поставила чайник. Потом вспомнила, что не хочу чай. Потом все равно поставила. Потому что в моменты, когда реальность становится слишком острой, бытовые ритуалы – единственное, что удерживает человека от полного внутреннего распада.

Пока кипела вода, я подошла к окну.

Во дворе валил снег. Машин почти не было. И в свете фонаря я все еще видела его автомобиль.

Он по-прежнему стоял.

Сердце сделало что-то нехорошее.

Я разозлилась мгновенно.

– Уезжай, – сказала я в стекло.

Машина, разумеется, не отреагировала.

Я схватила телефон.

Не знаю, зачем.

Правда. Не знаю.

Открыла сообщения. Нашла номер, который был у меня не записан, но который, конечно же, я узнала сразу. Некоторые номера мозг хранит там же, где запах первой любви и список собственных унижений.

Написала:

Уезжай.

Смотрела на экран секунд десять.

Потом нажала отправить.

Почти сразу внизу загорелось: прочитано.

Еще через секунду пришел ответ:

Уеду, когда увижу, что у тебя на кухне включился свет.

Я посмотрела на лампу над столом.

Потом снова на сообщение.

И вот тут у меня, кажется, окончательно закончились силы злиться. Я просто прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Потому что это было нечестно.

Нечестно знать меня так хорошо спустя три года.

Нечестно помнить, что я всегда иду на кухню, когда мне страшно.

Нечестно оставаться тем самым человеком, который до сих пор чувствует, где именно во мне хрупкое место.

Я не ответила.

Через пару минут машина тронулась и медленно выехала со двора.

А я еще долго стояла у окна, глядя в снег, и думала о том, что некоторые люди уходят из твоей жизни, но так и не выходят из настроек сердца.

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Ночь была дрянной.

Не трагической, не кинематографичной, не из тех, что потом красиво описывают в интервью под названием «самые трудные времена». Нет. Она была именно дрянной – липкой, рваной, с короткими провалами в сон и бесконечными возвращениями в явь, где мозг сразу же начинал отрабатывать сверхурочные.

Мне снился папа. Потом Андрей. Потом папа говорил голосом Андрея. Потом Андрей лежал в кардиологии и с папиным упрямством отказывался пить таблетки. Потом я почему-то бегала по своему книжному и пыталась спрятать от всех книгу без названия, потому что знала: если кто-то ее откроет, оттуда вывалится вся моя личная жизнь, аккуратно скрепленная скрепкой и позором.

Под утро я проснулась окончательно и села на кровати с выражением лица человека, который морально уже прожил три развода, один пожар и налоговую проверку.

За окном едва серело.

Я посмотрела на телефон.

Пять тридцать две.

Сообщений не было.

И это почему-то разозлило меня почти так же сильно, как если бы они были.

Прекрасно, Ника.

Ты официально вступила в стадию, где тебя нервирует и присутствие, и отсутствие человека. Следующая остановка – полноценная клиника неврозов, где тебе выдадут халат, валерьянку и табличку: «Не анализировать взгляды мужчин натощак».

Я встала, пошла на кухню и сварила себе кофе. Настоящий. Крепкий. Горький. Такой, чтобы не пить, а вести с ним переговоры о выживании.

Кофе пах надеждой и сердечной аритмией.

Я стояла у плиты в старой футболке и теплых носках с лисами, когда телефон наконец ожил.

Мама.

– Да?

– Мы уже у папы, – сказала она. – Ночь была спокойная. Давление нормализовалось.

Я выдохнула так глубоко, будто только что вспомнила, как это вообще делается.

– Слава богу.

– Врач хочет поговорить с нами в одиннадцать. Ты успеешь?

– Конечно.

– Андрей заедет за тобой.

Я прикрыла глаза.

Вот.

Началось.

– Мам.

– Ника, не устраивай с утра революцию. У меня нет на это ресурса.

– Я и не устраиваю. Просто я могу приехать сама.

– Можешь. Но не будешь. Потому что человек уже предложил помощь, а ты не в том состоянии, чтобы из принципа ехать через весь город с пересадкой и выражением мученицы.

– У меня нет выражения мученицы.

– Есть. Еще какое. Ты с ним в десятом классе родилась.

Я невольно улыбнулась.

Мама умела бить точно, как опытный фехтовальщик: без лишней крови, но в самую уязвимую точку.

– Ладно, – сказала я. – Во сколько?

– В девять.

– Хорошо.

Мы попрощались.

Я поставила чашку в раковину и уставилась на свое отражение в темном окне. Вид был так себе. Волосы в беспорядке, лицо бледное, под глазами – легкий налет ночной катастрофы. Красота женщины, которая вчера пыталась удержать себя в рамках здравого смысла, а сегодня уже не уверена, что эти рамки вообще были.

К девяти я, впрочем, собралась.

Платье-свитер цвета темного вина, плотные колготки, высокие сапоги, волосы в небрежный пучок, серьги-кольца – минимальный комплект для случая, когда хочется выглядеть как человек, а не как пережитое последствие. Немного консилера, немного туши, немного бравады поверх внутренней неразберихи.

В дверь позвонили ровно в девять.

Конечно.

Андрей всегда приходил вовремя. Даже когда уходил, умудрился сделать это с пугающей точностью.

Я открыла.

И на секунду просто замерла.

Он стоял на лестничной площадке с двумя бумажными стаканчиками кофе в руках и пакетом из булочной.

Ну нет.

Ну это уже было просто коварство.

Потому что мужчина, который знает, какой кофе ты пьешь утром после бессонной ночи, – это не бывший муж. Это биологическое оружие.

– Доброе утро, – сказал он.

– Спорное заявление.

Он протянул мне стаканчик.

– Без сахара. С корицей.

Я посмотрела на кофе, потом на него.

– Ты еще и память не потерял. Какая досада.

– Стараюсь держать форму.

– Для чего? Для внезапных вторжений в чужую жизнь?

Он чуть улыбнулся.

– Можно войти? Или ты предпочитаешь, чтобы соседи получили бесплатный сериал?

Я оглянулась через плечо. Да, у двери квартиры напротив явно уже начиналась невидимая активность. В нашем доме новости распространялись быстрее, чем вайфай. Достаточно было кому-то кашлянуть с выражением, и к вечеру об этом знал весь подъезд.

– На две минуты, – сказала я.

Он вошел.

И вместе с ним в квартиру вошло прошлое.

Не метафорически. Физически. В виде мужского пальто, запаха морозного воздуха и той самой собранной тишины, которая всегда окружала Андрея, как личный микроклимат. Он снял перчатки, поставил пакет на стол, оглядел кухню.

– У тебя уютно.

– Не начинай.

– Я просто сказал.

– А я просто предупредила.

Он поставил второй стакан на стол.

– Завтракала?

– Конечно. Я каждое утро ем воздух и тревогу. Очень питательно.

– Тогда хотя бы возьми круассан.

– С чего ты решил, что я люблю круассаны?

Он посмотрел на меня.

Молча.

Я закатила глаза.

– Ах да. Мы были женаты. Как неловко.

И все-таки взяла. Назло ему. Назло себе. Назло тому факту, что желудок, оказывается, не интересуется драмой и хочет углеводов.

Круассан был теплый.

С маслом.

И это, черт возьми, тоже было нечестно.

– Как спала? – спросил Андрей.

– Как человек, которому слишком многое приснилось.

– Ясно.

– А ты?

– Никак.

Я подняла глаза.

Он сказал это спокойно, без жалобы, без игры. Просто факт.

И выглядел соответствующе – рубашка без галстука, темное пальто, чуть осунувшееся лицо, тень усталости под глазами. Не так, чтобы драматично, но заметно. Мне бы порадоваться. Вот, мол, жизнь и по тебе прошлась каблуком. А я… я почему-то только сильнее напряглась.

Потому что уставший Андрей был опаснее обычного.

В нем становилось меньше брони.

Больше человека.

А человек всегда сложнее ненависти.

– Почему ты не уехал из города вчера? – спросила я, не отрываясь от кофе.

– Не мог.

Я хмыкнула.

– Вот и встретились два слова, которые портят мне жизнь.

– Я остался из-за твоего отца. И из-за тебя.

Сказано было тихо.

Очень тихо.

И от этого попало точнее.

Я сжала стаканчик так, что крышка жалобно треснула.

– Не надо, Андрей.

– Что именно?

– Вот этого. Полуправды с человеческим лицом.

Он поставил свой кофе на стол и оперся ладонями о спинку стула напротив меня.

– Это не полуправда.

– А что? Полноценная трагедия в двух действиях?

– Ника…

– Нет, серьезно. Что ты хочешь от меня услышать? Что я растаю? Что мне станет легче? Что я вдруг посмотрю на тебя и скажу: о, конечно, теперь все сходится, спасибо, что решил объясниться, когда я уже научилась жить в обломках?

Он молчал.

Я сделала глоток кофе и тут же обожглась.

Естественно.

Потому что утро без внутреннего и внешнего ожога – это, видимо, не мой жанр.

– Я ничего от тебя сейчас не хочу, – сказал он наконец. – Кроме того, чтобы ты доехала до больницы без обморока и упрямства.

Я посмотрела на него поверх стакана.

– А потом?

Он выдержал паузу.

– А потом посмотрим.

Вот в этом весь он.

Умеет одной фразой одновременно и не давить, и дать понять, что он никуда не делся.

Меня от этого буквально передергивало.

– Терпеть не могу неопределенность, – сказала я.

– Я знаю.

– И все равно ей меня кормишь.

– Потому что определенность сейчас прозвучит как давление.

Я усмехнулась.

– А ты, оказывается, поумнел.

– Ты тоже.

– Да. Теперь я хотя бы сразу понимаю, когда мне опасно.

– И все еще открываешь дверь?

Я замерла.

Ну надо же.

Укусил.

Точно. Тонко. В ответ.

На секунду между нами снова вспыхнуло то старое: напряжение, ум, азарт, непроговоренная химия. От него у меня когда-то кружилась голова. Сейчас – только сбоил пульс.

– Не обольщайся, – сказала я. – Я открыла дверь, потому что ждала такси в человеческом обличье, а не личную драму с кофе.

– Тогда считай, что сервис оказался расширенным.

– Это худший премиум-пакет в моей жизни.

Он усмехнулся.

И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что скучала по этому. Не по нему целиком – нет, упаси боже. По этому обмену репликами. По ощущению, что кто-то рядом успевает ловить мои колкости на лету и возвращать их назад, уже острыми с другой стороны.

– Нам пора, – сказал он, глянув на часы.

Я кивнула и поднялась.

Пока я надевала пальто, Андрей молча взял с подоконника мои перчатки и подал мне. И в этом маленьком, до боли привычном жесте было столько прошлого, что я на секунду зависла.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Не за что.

– Опять ты это говоришь так, будто у нас все нормально.

– А у нас не нормально, Ника.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо на меня.

Без улыбки.

Без защиты.

– Я это очень хорошо знаю.

И вот после этого спорить стало нечем.

Мы вышли из квартиры.

На лестнице я шла на полшага впереди, но все равно чувствовала его за спиной. Как раньше. Тогда мне это нравилось – ощущение, что сзади идет кто-то, кто точно поймает, если я оступлюсь. Сейчас оно пугало. Потому что у меня давно уже была только одна точка опоры – я сама. И если вдруг начинало казаться, что это не так, внутри сразу срабатывала сирена.

Снаружи снова шел снег.

Машина была теплой.

Кофе – допит.

Разговор – не закончен.

И день, кажется, собирался добить меня окончательно.