Текст книги "История болезни"

Автор книги: Ева Весельницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

– Соня, я пригласил вас сюда…

– Ну, вы еще Гоголя процитируйте.

Он не обратил внимания на мой выпад.

– Я пригласил вас сюда, чтобы сказать: кончайте прикидываться. Вы ведь уже наигрались ― набаловались. Пора бы, уважаемая и делом заняться.

Нет. Я не дам тебе ни единой зацепки. Ты сам пришел, сам меня позвал, вот теперь сам и выкручивайся. «В ней даже бровь не шевельнулась, не сжала даже губ она». Никогда не пренебрегайте классической литературой. Очень полезная вещь! Давай, дорогой, работай. Маска, я тебя знаю.

– Вы живете игрой, игра спасла вас от смерти, это единственное занятие, которое дает вам чувство собственной реальности, а вы никогда не задумывались, уважаемая, что это вам так везет и за что. Это же неприлично, Соня, хорошая девочка из приличной семьи, образованная, успешная и вдруг ― карты, казино, рулетка, тяга к людям с сомнительной репутацией, какие-то разные жизни, даже одежда разная для разных миров.

Он заговорил громче, напористее. Что-то у него не получалось.

– Неужели вам этого достаточно? Где же ваша страсть к пределу? Вы только прикоснулись к игре, вы только в самом начале. Соня, ведь игра ― это не мелкие выигрыши и не маленькие чудеса, которыми вы удивляете окружающих, игра ― это власть. Когда вы играете, ― вы свободны, вы независимы, не связаны предрассудками, вы творите этот мир, потому что не принадлежите ему. Подумайте, Соня: мужчины, деньги. Вы же так любите свободу!

Бедный демон, ты опоздал, сила по сильнее твоей и голос по проникновенней, уже жили в том месте, куда ты так стремишься сейчас попасть.

Я продолжала, не отрываясь, молча смотреть на него.

― Эк, старается-то! ― шелестнул старческий голос ― Молодец!

Должна признаться, что я пропустила момент, когда все вокруг изменилось: окружающее потеряло ясность очертаний и обрело чувственную мягкость, как будто десятки нежных пальцев касались меня одновременно, рождая ощущение близкое к наслаждению от погружения в обожаемые мною морские волны. Я уже не различала слов моего собеседника, все звуки слились в мягкую чувственную мелодию, таким же нежным и чувственным показался мне глоток вина, который скатился по горлу, как самая изысканная ласка, неизвестно откуда появившийся, чуть прохладный ветерок шевелил волосы, с нежностью возлюбленного. Любовная истома разливалась по телу, как вино и уже там в глубине, этого чувственного облака, как зарницы в грозовой туче посверкивали багровые языки страсти.

Ах, ты, сукин сын, ну это уже последнее дело, за отсутствием аргументов, девушку соблазнять.

– Я повторяю: это только начало, донеслось до меня. Вы всего лишь на пороге.

– Да, на пороге, но только совсем не того дома, ― не спеша избавиться от наваждения, промурлыкала я. ― Вы опоздали. Не игрой я живу, хоть и люблю ее неизбывно, и не она спасла мне жизнь, и не она дает мне чувство подлинности бытия. Игра ― это наиболее подходящая для меня форма, в которую обрекаются мои смыслы. Это одежда моего бытия. Вы опоздали. Я знаю совсем другой источник наслаждения, и он вполне меня устраивает. Спасибо за ужин и доставленное удовольствие. Но сегодня, очевидно, не ваш вечер.

«Барселона!» ― звенел ночной воздух в аранжировке цикад. «Барселона!» ― Журчали струи фонтана. Барселона!

Я стояла на крыльце, наслаждаясь красотой ночи и не спеша вызывать такси.

– Надеюсь, я вам не помешал?

«Господи, еще один соотечественник!» Голос мне был совершенно незнаком, но приятный тембр и мягкие мурлыкающие интонации опытного дамского угодника, и энергия, которую он излучал, показались мне настолько приятными и так вписывались в возбуждающую обстановку этой странной ночи, что захотелось продолжить игру.

– Нет, ни сколько. ― я даже не обернулась на своего собеседника.

– Мы не знакомы. Но я видел вас в нескольких казино, где и сам довольно часто бываю.

«Он, что решил приударить за мной? Фи, какая пошлость». Но собеседник мой, как будто подслушал мои мысли.

– Только не подумайте, что это банальная попытка воспользоваться ситуацией, чтобы приударить за красивой женщиной. Я не имею привычки смешивать ситуации.

«Надо же?! Я тоже»

– Я совершенно неожиданно для себя имел возможность слышать большую часть вашего разговора с тем элегантным испанцем. Стол, за которым я играл, стоял совсем близко к тому месту, где вы сидели, а в чужой стране люди часто теряют бдительность и говорят слишком громко, уверенные, что их никто не поймет.

«Молодой человек, ваши объяснения затянулись, вам так не кажется?» ― еще мгновение, и я была готова прекратить этот, вдруг ставшим мне совсем не интересным, разговор.

Тот, кто стоял у меня за спиной, казалось, вовсе не заметил надвигающегося раздражения. Раздалось какое-то шуршание, щелкнула зажигалка, он закурил, и порыв ветра донес запах табака и модного парфюма. Ох, уж эти мне ловеласы!

– Дело в том, мадам, что игра для меня, похоже не менее важна, чем для вас. Но я категорически не могу принять вашего мистического к ней отношения. Мне кажется, что вы перегружаете чистоту этого занятия и приписываете совершенно не присущие ему смыслы. Вы совсем не учитываете, что игра математична, в ней есть свои законы и логика, которую возможно постичь. Я наблюдал не раз, как вы играете. Я должен признать, что, действуя чаще всего вопреки всякой логике и законам игры, вы вполне удачливы, и все-таки я убежден, что дело не в ваших многим известных мистических способностях, а в каких-то правилах, которых я еще не знаю.

В его голосе уже не было ни вальяжной неспешности, ни соблазнительного мурлыканья. В нем были напор и страсть, плохо скрываемый интерес, и легкая картавость человека не привыкшего произносить столь длинные монологи. Он замолчал, как будто ожидая ответа или возражений. Мне нечего было ему сказать. Он был по-своему абсолютно прав, но и это была не моя правда.

– Я убежден, мадам, игра ― это, прежде всего, строжайшая самодисциплина, это подчинение своих прихотей и порывов, своих желаний ее законам и ее логике. И тогда она сдается вам, как сдается женщина, хотя такое сравнение, может быть, будет вам не приятно. И вы постигаете ее, и, постигнув, властвуете над ней. Вы же, как мне удалось увидеть, вы не любите игру.

«Хм, по крайней мере, это было неожиданно.»

Он сделал еще одну небольшую паузу, ожидая от меня хоть какой-то реакции, почти мгновенно понял, что ничего не дождется, и выговорил, почти с вызовом:

– Вы, мадам, не игру любите, вы любите себя играющую в игры.

«Какой, молодец! Какая точность определения!» У меня даже мурашки по спине побежали. Вот вам и математика. Я понимала, что этот человек, стоящий за моей спиной, делает мне подарок, который редко делают даже самые близкие. Он делился со мной самым сокровенным, выстраданным, я была растроганна и благодарна.

Я выдержала паузу и, сбегая со ступенек, сделала знак внимательно наблюдавшему за нашей странной беседой охраннику: «Такси, пожалуйста.»

Когда я обернулась, чтобы все-таки увидеть этого неожиданного человека, за ним уже почти закрылась тяжелая, стеклянная, но непрозрачная дверь.

– Не уходите, вам же совсем не хочется уходить.

Мой неизвестный собеседник спокойно придержал уже готовую закрыться дверь, и в свете качающихся на ветру тяжелых бронзовых фонарей я успела увидеть, как в глазах его промелькнуло сначала удивление, потом радость и все это было быстро стерто улыбкой молчаливого согласия.

Как разнообразны пути ищущих предела, как непохожи мы между собой, как бесконечны грани наслаждения.

Мы медленно шли вдоль аллеи, ветер шевелил кроны деревьев, тихо шелестел гравий дороги под колесами мягко следовавшего за нами мерседеса, а там, в ночном, но каждый вечер, как на праздник освещенном городе, все также тек песок вечности по шпилям творения великого Гауди.

* * *

Мой новый знакомый уже давно распрощался и ушел, а я продолжала сидеть все у того же автомата, деньги в котором не кончались уже невозможно долго. Иногда мне казалось, что вот, сейчас я, наконец, все проиграю и пойду, но вдруг на последней ставке, он выдавал редкую большую игру или игру призовую, а забрать эту мелочь и уйти или бросить ее на радость казиношной шушере мне в голову не приходило. Мне упорно хотелось доиграть «до конца». Хорошо бы еще знать «конец» ― это что?

― Ну, что давайте знакомиться, Соня? ― мне показалось, что так поощрительно насмешливо на меня никто не смотрел с самого детства.

– Давайте, Андрей Вадимович, я как вы уже знаете, Соня. А вот, кто вы, Андрей Вадимович, ума не приложу. Вас последнее время стало так много в моей жизни, а кто, что, и главное, зачем?

– Да, предупреждал меня батюшка, отец Владимир, что просто с вами не будет.

«Господи, Катерина, ты это имела в виду: «А учить тебя, если захочешь, уже другие будут. Как, чему и кто ― мне не известно»».

Я растерянно молчала, а он невозмутимо продолжал нажимать на кнопки автомата, у которого сидел.

– Вам это ничего не напоминает? ― вопрос прозвучал неожиданно, после того, как я просидела в полном недоумении почти час, наблюдая, как этот очень непростой господин с видимым удовольствием и интересом занимается таким странным и, на мой взгляд совершенно не достойным серьезного игрока, делом― играет на автоматах. Я откровенно продолжала быть в недоумении.

– А мне кажется, что это очень точная аналогия устройства человеческой жизни. ― он едва заметно, хитро подмигнул, или мне показалось? «Шутит он, что ли», ― волна не просто недоумения, а раздражения подкатилась с такой силой, что я едва сдерживалась. А он невозмутимо продолжал:

– Мы вкладываем, и он иногда дает что-то в ответ, иногда ничего не дает, иногда одаривает неожиданной удачей, а где-то всегда маячит «Джек-пот», который почему-то всегда выигрывает кто-то другой и именно в тот момент, когда нас нет в этом зале. И мы уже одушевляем его и ждем от него отдачи и благодарности, ведь мы так много в него вложили, а он, неблагодарный, этого не ценит и стоит нам отойти, как кто-то совершенно чужой и «недостойный» подходит к нему и с первой же ставки получает то, ради чего мы столько сделали. Вам это ничего не напоминает?

– Вот уж не ожидала, что вам так не нравятся люди. ― мне хотелось встать и уйти, уйти и больше никогда не слышать этот проникающий в мозг, в тело в душу голос. «Да, что ему от меня надо, в конце концов?!» Так, что же держало меня, что?

– Нет, люди-то мне как раз и нравятся, а вот жизнь, которой они живут ― нет.

– А где это вы видели, чтобы люди отдельно, а жизнь отдельно. Это же не мухи с котлетами? ― я попыталась вернуть себе боевой настрой и уверенность.

– А я всегда так вижу. Вот человек, а вот ― жизнь, которой он живет, а если в этом контексте быть совершенно корректным, которая его живет.

– А как же вы сами? Вы ведь тоже человек, и тоже среди людей живете, вот в казино играете, поесть вкусно, как мне удалось заметить, любите, одеты со вкусом ― выпалила я, но, еще продолжая говорить, залилась жгучей давно забытой краской стыда и неловкости за непроходимую банальность, очевидную глупость и неуместность своей защиты. Какая защита, Соня, перед кем?

― Правильно, правильно, Сонечка, защищайтесь. Вы же свободный человек, Сонечка, все в ваших руках, деньги, мужчины, удовольствия. Предложение все еще в силе. ― мерзкий скрипучий голос почти торжествующего Демона раздался так неожиданно громко, что я невольно обернулась в поисках его хозяина.

В тот же миг я откуда-то знала, что никакая защита мне больше не нужна, что тот, кто называет себя Андрей Вадимович, видит меня насквозь и знает обо мне гораздо больше, чем я сама и что это мой первый? последний? единственный? шанс. Реальность поставила меня перед зеркалом и, и может быть, у меня даже была возможность отвернуться и не узнать себя, но стоило ли это того?

Из автомата неслась бездушная механическая развеселая мелодия. В период начальной всеобщей «мобильной телефонизации» я почти возненавидела то, что принято называть популярной классической музыкой. Искаженные, кастрированные мелодии Моцарта, Баха, Бетховена, Чайковского, которые раздавались с десятков телефонов в самых неожиданных местах и в самое неподходящее время не раз заставляли меня думать: «Как хорошо, что авторы их давно покоятся в земле и никогда этого ужаса не услышат». Правда, некоторые утверждали, что я не права, и хоть и в таком виде, но изобретатели мобильников поспособствовали повышению уровня культуры населения и теперь имена великих композиторов знают и такие люди, до которых в иных обстоятельствах они никогда бы не дошли.

Итак, музыка играла, кружились танцовщицы, взрывались фейерверки и безумные лимоны, апельсины и помидоры противными скрипучими голосами беспрестанно требовали «More money, more money». Еще одна очевидная польза ― народ иностранные языки вынужден осваивать.

– Знаете, существует старинное и очень глубоко укоренившееся убеждение, что каждый получает, то, что заслуживает. Блистательное оправдание всего. Дальше следуют подпункты и уточнения, типа: «но не в этой жизни», «а судьи кто?», «не оценили», «нет в мире справедливости», ― и кайф самопотакания и самоуничижение, которое паче гордыни, и упреки к «несправедливой» судьбе и претензии к Богу. Вам никогда не приходило в голову, почему никто не хочет сделать одно простое уточнение: от кого получает, у кого заслуживает?

Но когда вы, наконец, открываете глаза и у вас обнаруживается, хоть капелька мужества, которая не даст вам отвернуться от того, что вы увидели в ту же секунду, то вы ясно видите, что все это туман, обман и наваждение. И вот он ― отдельно человек и вот она отдельно ― жизнь, в которую его родили, впихнули, поместили и мнения его по этому поводу не спросили. И стоят они друг перед другом и у каждого из них свое «хочу». У жизни ― свое, у человека ― свое. И чье сильнее узнать можно будет только по плодам. Вот и получается, что не то, что «заслуживает», а то, что «хочет». Но это взгляд непопулярный, сами понимаете, в случае чего виноватым сделать некого.

Все мы дети божьи, все по его, образу и подобию, беда в том, что всегда найдутся те, кому больше нравится быть безответным и безответственным рабом.

– «Каждый выбирает по себе?…» ― робко процитировала я любимую строчку, даже не для того, чтобы спросить, а скорее, чтобы узнать, что я еще тут, что не растворилась в этом потоке, который обрушивался на меня, не давая вздохнуть, не позволяя возразить или взять паузу на размышления. Мне было одновременно жарко и меня знобило от холода, мне хотелось встать и уйти, и я знала, что нет силы, которая заставит меня сейчас подняться.

– Чтобы выбирать, надо сначала быть. Когда вы висели в той петле на трансформаторной будке, вот тогда вы были.

– Откуда вы знаете про петлю, кто вам сказал?

– Не болтайте глупостей, я всегда знаю все, что мне нужно знать в данный момент. ― он говорил по-прежнему тихо, но мне показалось, но голос его был похож на удар бича. ― Вы, что так никогда и не удивились тому, что висели и одновременно видели вашу спасительницу и вашего отца, который выбежав из подъезда, бросился не к вам, а к тому глупому, повесившему вас мальчишке. Простили бы вы его уже, наконец, ― неожиданно мягко и чуть слышно вдруг почти прошептал он мне прямо в ухо, ― А то и сами извелись, и память о нем никак не успокоится. ― и продолжил уже прежним голосом ― Я жил в соседнем дворе. Оттуда, где вы висели, ваш подъезд не виден.

– Так я же все сверху видела, ― ошарашено услышала я свой голос.

– Я и говорю: вы были, ― когда ее повесили, и так испугались, что до сих пор боитесь быть. О каком пределе, а тем более выходе за него можно мечтать, живя в таком страхе. Сами подумайте. Отец Владимир, конечно, не зря вас дурой называет, но не до такой же степени. ― он неожиданно весело рассмеялся. Сунул в ненасытную пасть автомата очередную купюру. Уверенным жестом уважаемого завсегдатая подозвал официантку ―Мне как всегда, Наташенька. Есть, пить будете? Не все же автоматы кормить.

– Мне тоже… как всегда, ― улыбнулась я знакомой официантке. Мой собеседник впервые взглянул на меня вполне по-человечески― А вы иногда совсем даже ничего, молодцом. ― и уже когда я судорожно вцепилась в свой излюбленный фрэш из смеси апельсина с лимоном, а он допил свой двойной эспрессо с молоком, продолжил.

– Расслабьтесь: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Ну, в вашем случае наоборот. Да, впрочем, это и не важно.

Все это он произносил неспешно, не прерывая мерного нажатия кнопки на автомате, который жил своей отдельной жизнью, то забирая, то возвращая ставки.

Вдруг там, далеко за границей вибрирующего мира особенно громко и противно заголосил автомат. Лампочки на нем замигали и начали вертеться, на экране сыпались ниоткуда розы, кружились пары и взрывались петарды.

– Но иногда мы оказываемся в нужное время, в нужном месте и нам все-таки выпадает главный приз. Он повернулся ко мне всем телом, и хотя в действительности это было совсем не так, я могу поклясться, навис надо мной, глядя в глаза неожиданно жестко, как будто смотрел на что-то очень важное для него за моей спиной: ― В такой момент самое важное ― не приписать удачу своим заслугам, и не ошибиться в том, что с этим призом делать.

Деньги, наконец, кончились. Я с трудом заставила свое тело подняться и сообщила ему, что «мы уходим». Как хорошо дрессированная лошадь выручает своего обессилившего хозяина, так выручало меня сейчас мое хорошо, как оказалось, обученное тело. Оно дотащило меня до гардероба, и я впервые, а ведь, действительно, впервые, не думала о том, как выгляжу, какое впечатление произвожу, и что обо мне подумают.

– Подождите, Соня, ― Дмитрий, профессиональный и игрок и философ стоял передо мной взволнованный и какой-то даже растерянный. ― Не уходите. Может быть, я никогда больше не решусь на столь необдуманный поступок.

– Скажите, Соня, ― он сделал шаг и оказался очень близко, почти вплотную, мне пришлось поднять голову, чтобы видеть его глаза. Все, что я успела понять про этого человека, абсолютно не вязалось с его поведением, это было так неожиданно, что я не знала, как реагировать, да и не было у меня сил реагировать хоть как-нибудь.

Он уверенно взял меня за руку повыше локтя, притянул почти вплотную к себе, словно боясь, что я сбегу и не дам ему договорить, и прошептал, как выдохнул:

– Что вы такое знаете, Соня, что вы знаете такое, что неизвестно мне, и что дает вам право и силу, так играть, так жить, что они все знают про вас, а вы про себя. Я что-то чувствую, что лишает меня покоя, выводит из равновесия. Соня, я не могу играть! Да не влюблен же я в вас, черт побери!

– Есть проблемы? ― секъюрити вырос за его спиной. Я помотала головой успокаивающе. Все в порядке.

– Ваша внешность, ваши странные наряды, ваши как бы неприбранные небрежно подобранные кудряшки, ваши знакомства, наконец, все это было так понятно, так читаемо, но я чувствую, что-то происходит в последнее время, что-то что касается и меня. Что происходит, Соня!

Когда с человеком происходит такое, ему можно простить все: и дерзость, и напор, и небрежение приличиями.

– Все хорошо, Дмитрий, все хорошо. Просто скорлупа лопается, и нет больше сил делать вид, что вы сами по себе и мир вас не касается. Великая мистерия не имеет ни начала, ни конца и мы не выбираем себе роль, и участвуем в ней, даже ничего об этом не зная. ― и, придвинувшись к нему совсем уже вплотную, прошептала, делясь сокровенным: «В мистерии зрителей не бывает. Добро пожаловать».

И, не удержавшись, приподнялась на цыпочки и легко коснулась губами его щеки: «Быть ― это совсем не страшно. Уж я-то знаю. Удачи».

Гардеробщик накинул мне на плечи шубку, секъюрити отдал ключи от машины, и, придерживая передо мной дверь, прошептал, наклонившись к самому уху вопреки всем правилам и субординации:

– Вы уже знаете? Господина Кошевого застрелили сегодня утром.

* * *

― Мама, мама! Смотри дед Дед Мороз! ― я от удивления сама не заметила, что кричу на всю улицу.

Не помню, как и почему мы с матерью оказались на одной из центральных улиц старого города тем ранним воскресным утром. Но я до сих пор уверена, что это было утро, это было воскресенье, и это был конец лета, того странного лета моей жизни, когда меня сначала порезала практически ни за что в песочнице Люська, потом повесили, как героиню партизанку незадачливые мальчишки. И это событие, которое сейчас так неожиданно встало у меня перед глазами, и было, по всей вероятности, завершением, какой-то неведомой для меня закономерности, изменившей всю мою жизнь. Хотя бы потому, что и его я вижу во всех деталях и в нем, как и в тех предыдущих, я вижу себя или ее, ту Сонечку, как часть этого события со стороны.

Я не знаю о том, что это со мной было, я вижу это.

Мы, не спеша, шли по почти пустой тихой улице, когда возле церкви в нескольких метрах впереди остановился огромный черный автомобиль, уже одно это во времена моего детства могло стать событием, Дверцы машины с обеих сторон распахнулись, из него вышли два высоких, крепких, молодых человека, в длинных черных одежда, с длинными волосами и в каких-то странных шапочках и стали очень осторожно, как хрупкий, могущий каждую минуту разбиться предмет вынимать из брюха автомобиля кого-то, кого я сначала не увидела за их крепкими фигурами. Потом вся группа как-то перестроилась, на крыльце церкви замер быстро вышедший на встречу приезжим священник и я увидела того, чье появление вызвало у меня такую неожиданную реакцию. А ведь он не был похож на Деда Мороза. Он был маленький, худой и в черном. Правда длинная борода и волосы были белы как снег и глаза, ясные, каких почти не бывает у стариков, сияли.

Мать зашикала на меня, стараясь скрыть неловкость и смущение, стала тянуть меня за собой, чтобы быстро перейти на другую сторону, но необычайный старик уже увидел нас и шепнул что-то одному из своих подручных. Как интересно, а ведь слово «подручный» вполне могло когда-то означать именно это, тот, кто поддерживает под руку. И тот помахал нам, подзывая подойти ближе. Я чувствовала, что мать уже не просто смущена, но сердита, но меня уже ничего не могло остановить, и она покорно последовала за мной, сохраняя достоинство.

– Тебя как зовут? ― рука легкая, сухая и горячая, именно такое ощущение навсегда осталось в памяти, на коже, или где-то, что я не знаю, как назвать, легла мне на голову.

– Ее зовут Соня, ― очень холодно, очень вежливо прозвучал голос матери.

Старик поднял на нее глаза:

– Не смущайтесь, дитя, оно дитя и есть.

– Нет, дорогая, я не Дед Мороз, ― заговорил он, обращаясь ко мне, глядя в глаза и не убирая руки. Я раб Божий. Прими, дитя, благословение именем его, ибо сказано «Будьте, как дети»…

Я смотрела на это чудо, забыв дышать.

– Понимаете ли… ― голос матери утратил обычную твердость, но чудесный старик не дал ей закончить.

– Ты хочешь сказать, дочь моя, что вы другой веры, или вообще не веруете. Успокойся, Господь равнодушен, пред ним все души равны.

Он убрал руку с моей головы, перекрестил меня и, кивнув на прощание, все также осторожно, но твердо поддерживаемый своими спутниками, направился к церкви, где в удивлении так и продолжал стоять, наблюдая за происходящим, ожидавший его батюшка.

Утренняя улица была неестественно пуста и тиха, хрустальный еще теплый воздух конца лета, уже позванивал первыми льдинками осени, дарил всему окружающему немыслимую ясность очертаний, унося все случившееся во вневременье, туда, где ничего не исчезает и не забывается.

* * *

Тело еще продолжало идти, но меня в нем уже опять не было.

– Я сегодня улетаю, заграницу. У меня командировка.

Главное не приписать удачу себе.

Я обнаружила себя, едущей почти по встречной полосе на какой-то совершено неизвестной мне улице. Слава Богу, хоть машин вокруг не было. Не хватало только романтически угробиться в аварии, завершив этим полный набор банальностей: внезапное предложение руки и сердца, внезапно погибший герой и встреча равнозначная повороту судьбы. Хотя банальностей и так хватало: осень, поздняя ночь, незнакомая улица, залитое дождем стекло автомобиля и залитое слезами лицо героини. Самое смешное, что ведь все именно так и выглядит. У жизни, как у плохого режиссера, мизансцены повторяются из спектакля в спектакль.

«Вчера, рано утром у подъезда своего дома был расстрелян из автоматического оружия известный в городе предприниматель Иван Кошевой, более известный в криминальном мире, как Иван Четвертый. Считалось, что господин Кошевой покончил с криминальным прошлым, и давно ведет жизнь респектабельного бизнесмена, но правоохранительные органы полагают, что бизнес служил только прикрытием для продолжавшейся нелегальной деятельности. Вместе с хозяином погибли и двое, сопровождавших его телохранителей.

Правоохранительные органы»…

Я всегда не любила слушать радио в машине. «Ну, что Ванечка, вот все твои проблемы и разрешились. Надеюсь, что Он упокоит твою душу и простит… А я? Я ведь действительно улетаю через несколько часов. Заграницу. Работать».