Текст книги "История болезни"

Автор книги: Ева Весельницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Перстень, который я носила уже много лет, никогда не снимая, предательски соскользнул с пальца именно в тот момент, когда уже надо было наверх, но куда там. Я рванулась за ним к самому дну, успела схватить, прежде чем он зарылся в песок, но… ритм был потерян. На мою едва показавшуюся над водой голову обрушилась очередная волна. Как я потом поняла, меня полуоглушенную болтало и носило всего несколько мгновений, но, как часто справедливы банальности, мне они показались вечностью. И все-таки, я не боялась моря. Меня спас инстинкт, я не стала рваться наверх и пытаться выплыть, не зная, где я и что там, на верху, нет, уйдя, сколь смогла, ко дну я расслабленно доверилась воде, и она вынесла меня наверх, ну а там уже все было просто. Море не подвело. Предостерегло, пригрозило, но… не подвело.

– В серьезную игру ввязались, Сонечка, и все-таки при всем уважении, надеюсь, у вас найдется, чем ответить?

Нас осталось двое. Остальные игроки давно сбросили карты и в полной тишине напряженно наблюдали за тем, что происходило за столом. Незнакомое казино, незнакомые игроки, только серьезные рекомендации позволили мне участвовать в этой игре. Мой противник снял традиционные черные очки, взгляд прямой и холодный, профессионально безразличный взгляд игрока в покер.

– Шаг вперед, дорогая, шаг вперед.

Надеясь, что выражение моего лица столь же холодно и безразлично, не отводя взгляд от партнера, нарочито медленно и небрежно – все фишки одним движением на центр стола.

– Ва-банк. Вскрываемся.

Есть у меня для тебя, Иван, одна байка. Рецепт для осуществления самой изысканной чувственной мечты.

Думал ли ты когда-нибудь, Ванечка, о том, что жить в наслаждении надо уметь так же, как жить в роскоши. И, что и тому, и другому порой приходится учиться всю жизнь.

Я заговорила прежде, чем осознала, что я делаю, но ведь и тогда в море я спаслась именно потому, что думать было некогда.

Ранним утром, таким ранним, что оно еще почти ночь будишь дремлющего в круголосуточно работающем цветочном магазине у причала продавца и сообщаешь ему, что тебе срочно, сию секунду необходима сто двадцать одна роза. Именно сто двадцать одна, ни розой больше, ни розой меньше. Сообщаешь ему, совершенно ошарашенному вашим заказом, что они должны быть одного сорта и трех цветов, причем темно бордовых нужно ровно восемьдесят, розовых сорок и одна белая.

Только делать это надо не одному, вы обязательно должны быть вдвоем с той ради которой. Вы так вдохновляете его своим желанием, что он, совершенно проснувшись, вопреки всем правилам, бросает вас одних в магазинчике, где, конечно, в этот неурочный для торговли час, ничего подобного нет и отправляется отпирать склад. Потому что, если человек продает цветы в курортном городе ночью, то он, несомненно, немножко сумасшедший романтик и ни за что не упустит возможность совместить приятное с выгодным: продать такое количество товара и поучаствовать в событии, которое послужит ему пищей для долгих рассказов и домыслов вместе с коллегами и будущими покупателями ни на один день вперед. Тяжесть вашей покупки окажется совершенно непомерной. Вы ловите припозднившегося водителя, который совершенно не хочет заработать немного денег в такой час, а просто спешит домой, но магия вашего груза очаровывает и его, и он уже никуда не спешит, и заинтригован, и, конечно же, какие деньги, когда в его глазах только один изумленный вопрос.

Notabene!

Ни в коем случае ничего не объясняйте. Не отвечайте ни на прямые, ни на молчаливые вопросы. Вы испортите все!

Ваш груз доставлен. Вы вносите его в комнату по частям, небрежно сбрасывая охапки роз на пол и… никуда не спешите. Вы можете выпить чаю или вина, вы можете выйти на балкон покурить или молча, обнявшись, смотреть друг на друга, ощущая как запах роз наполняет комнату и как медленно начинает кружиться голова. Но вот один из вас берет в руки первый цветок и обрывает первые лепестки, и они небрежно рассыпаются на раскрытой постели, как будто сами собрались насладиться на ней любовью.

Если ты никогда еще не видел, что такое лепестки ста двадцать одной розы, рассыпанные на постели, если твоя голова никогда еще не кружилась от их запаха, а уши не знакомы с тем ни на что не похожим звуком, который издают эти лепестки, когда на них, наконец, опускаются тела любовников, я тебе завидую, потому что у тебя еще все будет.

А дальше, дальше, как обычно пишут в рецептах: по вкусу. Наслаждайтесь. Вы не разочаруетесь.

Жить в наслаждении, Иван, надо уметь так же, как жить в роскоши. И тому и другому порой приходится учиться всю жизнь.

* * *

Похоже, что Иван был не просто удивлен или обижен моей тирадой. Он был ― ошарашен. Когда я, наконец, решилась поднять на него глаза, он все еще смотрел на меня, как старатель на только что найденный слиток ― то ли действительно невиданная удача, то ли опять все труды зря. Так ничего и не решив, пробурчал что-то, типа, «ну, как хочешь». И рявкнул, как старшина на плацу: «Все, чего расселись, погнали!»

Он одним взглядом шуганул охрану из машины, сам сел за руль и втопил педаль газа в пол с таким остервенением, что мне уже никогда не усомниться, до чего же хорошо относится ко мне этот необузданный пренебрегающий человеческими и, боюсь, иногда и божескими законами человек. Он гнал импозантного, рассчитанного на благородную аристократическую жизнь «немца» так, что я была готова к тому, что каждый поворот и каждый перекресток могут стать последним в моей жизни. Не знаю, как уж там справлялось сопровождение, но ни оглядываться на них, ни пугаться у меня не было ни сил, не желания. Он остановился около моего дома. Ох, все-то ты знаешь, Иван.

Заблокировал дверь, чтобы я не выскочила раньше времени, и, рывком повернув меня к себе, выговорил голосом, который я никогда не слышала и вряд ли бы хотела еще когда-нибудь услышать:

– Я тебя не кувыркаться звал, я тебя в жены зову. Думай. Решишь, скажешь, а до тех пор будет, как было.

Перегнулся через меня, открыл дверь, и с трудом дождавшись, пока я выйду из машины, сорвал с места неповоротливую тушу «мерина», как будто это был какой-нибудь прыткий «порш».

Ну вот, весь романтический антураж на месте: ночь, осень, дождь и желтые листья на мокром асфальте. «Приплыли». Картина неизвестного художника. Домой идти не хотелось и я не нашла ничего лучшего, чем забраться в собственную машину, которая стояла тут же у подъезда ― старый испытанный способ уединения. Даже мобильник выключила. Двигатель тихо урчал, мне стало тепло и уютно. Ну да, для таких, как я, машина ― это что-то вместо кошки, для снятия стресса.

* * *

Я увидела себя, расслабленную и мертвенно спокойную, лежащей на развороченной постели и слышала глубокое дыхание спящего удовлетворенного мужчины. На потолке лепнина, хрусталь и неизменные пастушки. Номер в шикарной гостинице, слишком роскошный, чтобы быть элегантным, но на удивление уютный от всей этой бронзы, позолоты и огромных фарфоровых ваз с живыми, в зеленовато-желтых тонах подобранными букетами.

Я всегда знала, что мне нет никакой необходимости ложиться с мужчиной в постель, чтобы понять, какой он любовник, я даже тайно гордилась этим даром и иногда сама с собой заключала пари. Многие из моих мимолетных приключений только потому и случались, что игроцкий азарт требовал проверки ставок. Если бы знали об этом, так гордящиеся своими победами мужчины!

Но в этот раз рядом спокойно спал тот, кто заставил меня проиграть самую большую ставку. Этот мужчина не оправдал ни одного из моих ожиданий, но, как будто по книге прочел все мои тайные мечты. Я поняла, что проиграла с первой же минуты.

Во-первых, он молчал. Не произнес ни звука, буквально, ни звука.

Во-вторых, он был абсолютно неспешен, то, что он делал со мной, именно так: «он делал», при полном моем согласии и абсолютной покорности ― нельзя было назвать занятием любовью; то что в течении нескольких часов происходило в этой комнате имело только одно название ― пытка. Это была пытка все более изощренной и обостряющейся от витка к витку чувственностью, когда ощущения постепенно становятся так остры, что переходят в настоящую физическую боль, и именно эта невыносимость всегда была моей тайной и до сего момента, казалось, совершенно неисполнимой мечтой.

Он не дал мне ни одного шанса увернуться от этой пытки и сбросить напряжение и все мое существо под его умелыми руками, доходившее до пределов напряжения, в очередной раз расслаблялось, не потеряв ни капли энергии, готовое брать и брать ее до бесконечности. И когда, наконец, предел наслаждения был достигнут, выброс этой энергии был таков, что мелькнувшая на краю сознания, затопленного чувственностью, мысль: древние были правы и от такого умирают, потому что душа в этот момент покидает тело, ― показалась мне совершено естественной.

Вы когда-нибудь пытались вылететь в космос без скафандра? Если да, то вы можете себе представить нечто похожее на то, что я почувствовала в момент, когда мой «мучитель» отпустил меня в этот полет. Мне казалось, тело мое осталось на земле только благодаря тому, что я продолжала чувствовать его руку внутри себя и его губы на своих губах. А еще я почувствовала, как он стремительно овладел этим пустым, оставшимся без меня телом, как будто торопился вселить в него новую жизнь, пока оно, брошенное хозяйкой, не рассталось с ней навсегда.

* * *

Я открыла глаза и обнаружила себя все в той же своей машине, у подъезда собственного дома с четким пониманием того, что такое случайным не бывает.

Я достала телефон и впервые в жизни набрала номер, который был записан им самим несколько лет назад, практически в первые дни знакомства.

– Возьми, Сонечка, время сейчас разное, мало ли что. Баба ты умная, сама понимаешь ― это на край.

Вот он каков ― край, оказывается. Трубку сняли сразу, но ни слова не прозвучало оттуда, из той бездны, куда еще не вернувшись окончательно в мир, так привычно называемый реальным, я позвонила повинуясь чему-то неодолимому, имеющему свои истоки за гранью разума и простого здравомыслия, там же, где брала свое начало моя страсть к игре и свободе, из неодолимого стремления к пределу, за которым каждому воздастся по вере его. Ни слова, ни звука, оглушительное молчание длилось, соединяя миры. Это был мой выход.

– Я согласна, Иван. От такого не отказываются. ― и совершенно уверенная, что так и не услышу ни слова, нажала на кнопку «выкл».

Жить страстно и жить страстями, это две большие разницы, как говорят в Одессе.

Кости, брошенные уверенной и твердой рукой, все никак не могли остановиться.

* * *

― Учить меня начали так рано, что я и сама не понимала, что меня уже учат.

Мы сидели с Катериной все на той же кухне, она всегда отказывалась от всех моих предложений встретиться, как теперь это принято где-нибудь в «приличном месте» и объединить приятное общение с вкусной едой. Нет, она совсем не была затворницей и дикаркой. Знахарство ― это был ее путь и судьба, а кроме этого у нее была совершенно неожиданная работа, она занималась трудными подростками. Думаю, тем, кем занималась она, очень повезло. Со временем я поняла, что разговоры, которые мы вели, действительно были невозможны где-нибудь, кроме этой хитрой квартирки, где все-таки была та самая комната, которую я ожидала увидеть, идя к ней в первый раз. Там были старинные книги и старинные иконы. Там были свечи, и огромный шкаф с травами, мазями, какими-то загадочными порошками, большинство из которых она готовила сама, уезжая обычно на все лето в деревню, или привозила уже готовыми от своего наставника.

– Это дочка моя настояла, чтобы я все сюда убрала, ― со смехом рассказывала она мне.

– Я раньше все на кухне держала, так она однажды чуть из заговоренной муки блинов не напекла. Так напугалась: «Убери, ― кричит свои снадобья, ― а то заварю чай из какой-нибудь твоей травы, сама потом будешь хвост с рогами у меня выводить». Шутит, конечно, но в общем-то права. Меня и батюшка за легкомыслие уж столько ругал.

Я ж тебе говорила, что раз в полгода езжу я к нему отчитываться за всех больных. Я их в тетрадку записываю, подробно, что у кого, как лечила, что давала, как болезнь протекает.

Приеду, он тетрадку-то заберет и меня о каждом спрашивает. А за полгода до сотни человек бывает пройдет. Вот я как-то одного и забыла. Что-то у него легкое было, быстро прошло, я и упустила. Батюшка так осерчал, я его тогда первый раз таким видела. Отправил он меня на монастырскую кухню, капусту шинковать и солить. Пока десять ведер не засолишь, на глаза не показывайся.

Я это капусту уже видеть не могла, а люди-то в моей дури не виноваты, им потом ее есть. Так я помню: шинкую, шинкую, чувствую, что невмоготу, злость накатывает на капусту, на батюшку, на себя дуреху, ― я нож положу, руки помою, и в храм. Помолюсь, успокоюсь, душой отойду и снова ― шинковать, солить. Уж не помню, за сколько я дней управилась, но прихожу к нему, глаза добрые, смешливые: «Что, ― говорит, ― умаялась? А это только капуста, а ты людей лечишь. Как ты могла человека забыть».

Я слушала ее каждый раз, как дети слушают сказки, почти не веря и все-таки надеясь, что все это правда. Мы жили в одном городе, в одно время, в странной комнате с травами и иконами стоял навороченный компьютер из последних и телевизор последней модели, но эти внешние признаки знакомого мира только обостряли ощущение инопланетности жизни тех людей, которые для Катерины были своими.

О чем просил батюшка, чем я могла ей помочь? А она мне?

– Расскажи мне про эту историю с салфетками, ты как-то начинала и не закончила, а она мне для моих бесед о женской психологии очень бы подошла, ― неожиданно для себя самой после паузы, привычно стоя у окна на все той же кухне, попросила я Катерину.

За окном все так же мотала ветками высоченная, до шестого этажа береза, хрущевские пятиэтажки казались грибами в траве в этом таком нехарактерном для моего любимого города районе. Здесь пахло землей и деревенским укладом, а совсем не интеллектуальным и культурным центром, где моя жизнь, та жизнь, где сверкали огнями казино, носились по городу «крутые тачки», где вершил свои непонятные дела Иван, и я сама вела светско-деловую жизнь; где все куда-то бесконечно спешили, разговаривали на ходу и в основном по мобильникам, казалась совершенно неуместной и гораздо менее реальной, чем жизнь монастырская, чем история про гадюку, которой должно быть не менее трех лет и которую надо заспиртовать и год держать в земле, чтобы превратить в лекарство и чем история про салфетки, которая почему-то застряла во мне, как заноза.

– Какие салфетки? Да не рассказывала я тебе ничего подобного, ― вскинулась Катерина, и как-то забеспокоилась, бросила хозяйственные дела, которыми никогда не переставала заниматься, (работала она много, времени всегда не хватало). Я обернулась с намерением что-то возразить.

Комната, в которой сидела Катерина была явно частью деревенской избы. Собранная с бору по сосенке обстановка тонула за кругом старой настольной лампы с почти прогоревшим колпаком, кусок стола, покрытого клеенкой, теряющаяся за кругом света фигура и лицо Катерины, чуть поблескивающие окладами иконы и лампадка, все это слегка дрожит и иногда почти исчезает, только руки ее мерными движениями обметывающие белую льняную салфетку, и две стопки таких же салфеток на столе: одна побольше, еще не обметанных, вторая поменьше, уже готовых. Я услышала, как скрипнула дверь, кто-то вошел, но тут все поплыло, размазалось и исчезло.

Я продолжала обалдело смотреть на Катерину. Она уже не стояла, а сидела на табуретке, совершенно растерянная и какая-то восторженно удивленная.

– Так ты ж видишь?! Чего молчишь-то?

– Что вижу?

– А я-то думаю, чего это батюшка с тобой так возится? Помоги ей, да помоги. А что помогать? У тебя это давно? Ты об этом знаешь? А ты, когда хочешь видишь или оно само? ― она говорила, засыпала меня вопросами, радовалась и удивлялась чему-то совершенно мне непонятному.

– Да замолчи ты, наконец! Что я вижу? Что ты несешь? Что вы все от меня хотите,?! Я ничего не понимаю, живу себе и живу, как мне нравится, ― я орала не сдерживаясь, ни контролируя ни слова ни голос, как орут грузчики в одесском порту и строители, стоя под стрелой подъемного крана. ― Я живу себе и живу: работаю, как лошадь, играю на свои и развлекаюсь никому не во вред, я сама по себе, мне никто не нужен, мне хорошо и у меня все в порядке.

Она плеснула мне в лицо полный кувшин холодной воды таким рассчитанным и точным жестом, что вода почти не попала ни на мебель, на пол. Я заткнулась, как и бывает в таких случаях, мгновенно и теперь вода стекала с меня на предусмотрительно брошенную мне под ноги тряпку.

– Охолонула? ― Катерина едва сдерживала смех. ― Давай воительница, стаскивай с себя все, сушиться будем. Ишь, разошлась. Вот батюшка-то обрадуется.

И, наверное, чтобы уже полностью меня добить, без всякой мистики, куда-то позвонила и, дождавшись ответа, прокричала в трубку, там, как видно плохо слышали: «Василиса, передай батюшке, Соня-то очнулась. ― и через паузу ― Ничего, живая, матерится».

– Знаю я про тебя немного, ― продолжала свой рассказ уже совершенно успокоившаяся Катерина, когда мы ликвидировали разгром на кухне, развесили сушиться мою одежду и сели пить какой-то хитрый чай из травок, но зато с медом и вареньем. ― Знаю, что ты не должна была родиться, но родилась, должна была в детстве умереть, но не умерла, что после того случая открылся в тебе дар видеть то, что от людей сокрыто, видеть судьбу свою и чужую, что могла бы ты лечить, но не будешь и что, не зная пути и веры, ты так дара своего испугалась, что забыла о нем, и не помнишь, как будто никогда ничего не было, только мучаешься часто, сама не знаешь от чего. Еще знаю, что везет тебе в игре и с мужчинами, но ты все это приписываешь уму своему и ловкости.

– Батюшке на тебя знак был, такое как с тобой случайным не бывает. По знаку тебе и помогать стали, а мне судьба была помочь тебе от страха твоего, как от болезни вылечиться. А учить тебя, если захочешь, уже другие будут. Как, чему и кто, ― предупреждая мой невысказанный вопрос, сказала она, ― Мне неизвестно. Не мое это дело.

Так и не сказав больше не слова, я встала и оделась. Совершила перед зеркалом все необходимые для приличной женщины ритуалы и стояла перед ним пока, наконец, не отражение не стало почти привычным, и, не говоря ни слова, ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

– В час добрый, прошептала мне вслед Катерина.

― Меня удивляет, что вы до сих пор не увидели в чем суть вашего дара, ― голос Артиста отчетливо звучал в моей голове. ― Все, что вы в последнее время вспомнили про свою жизнь, именно потому и вспомнилось, чтобы подтолкнуть вас, наконец, к этому видению. Вы достаточно повзрослели и окрепли, чтобы начать действовать сознательно, и увидеть, зачем вы тогда не умерли в той петле на трансформаторной будке.

– Меня бабушка Марина спасла.

– Вы так боитесь, что даже не слышите, что я вам говорю, голос стал холоден и резок ― я же не спрашиваю, почему вы не умерли, реальность пользуется теми средствами, какие есть в наличии, я предлагаю вам увидеть, зачем вы не умерли тогда.

Когда я окончательно очнулась, было уже почти светло. А «почти светло» в этом городе поздней осенью ― это уже, ой, как не рано.

* * *

«Я иду играть, я просто иду играть в казино. Сегодня мой день. Я чувствую удачу. А все остальные пусть делают, что хотят и думают, что хотят или вообще могут убираться восвояси со своими предложениями и своими советами. Господи, как все было хорошо!

Я свободна, я самостоятельна.

И я никому, ничего не должна.

И я заплатила за это сполна».

Машину, заведенную, у самого входа оставила, сами отгонят, шубку на руки гардеробщику, почти не глядя, сбросила, личико независимое, походка уверенная, по сторонам не смотрю. «Где тут пропасть для свободных людей?»

― Вам сегодня невероятно везет, госпожа София.

Этот заискивающий голос вторгся в пространство, где все было хрупко, зыбко и переменчиво, где не было вещей, людей, предметов и звуков, в мой мир, в мое пространство. Цветные переливающиеся линии замерли испуганно, съежились… и распались, как будто кто-то поправил фокус, навел резкость и волшебный туман оказался обыденным плотным, узнаваемым и совершенно ненужным миром. Геолог замер и побледнел, наткнувшись на мой взгляд, что-то извиняясь забормотал и как-то нелепо попятился назад, но было уже поздно. Наваждение развеялось, связи распались. Гора фишек около меня действительно внушала уважение.

«Странно, как это «мальчики» Ивана допустили, чтобы мне помешали играть, обычно они были очень внимательны» ― мысль промелькнула и исчезла. Я поменяла все на кэш, оставила несколько фишек Геологу и ретировалась к бару. Не спеша потягивая свою любимую «клубничную Маргариту», я, наконец, огляделась. Вроде все, как всегда. Знакомые лица, привычный шум, правда, Ивана со свитой не видно, но и это случалось, и все же, все же. Было в пространстве нечто, что совершенно не вязалось ни с этими людьми, ни с тем, что здесь обычно происходило. В этом коктейле из жадности, пошлости, похоти, азарта и время от времени вспыхивающей агрессии, сегодня присутствовало нечто неопределимое, но явственное, устойчивое и совершенно независимое.

Позиция для наблюдения у стойки была удобная, весь зал, как на ладони. Рулетка, покер, блэк-джек. Все как всегда, издалека кивнула Барину, компания китайцев, какие-то совершенно не знакомые дамы, одни, без кавалеров, странно, но все равно не то. Молодой человек, южного, именно южного, точнее даже средиземноморского вида, стоял у рулеточного стола, делая редкие, почти всегда точные ставки. Он несомненно играл от какого-то только ему слышимого внутреннего импульса и в другой раз я бы с удовольствием понаблюдала за ним по внимательнее, но и это было не то, не то.

― Соображайте быстрее, а то ваша медлительность мне уже дороговато обходится, ― голос загадочного господина был слегка насмешлив, но вполне доброжелателен.

– Я же… ― попыталась ответить я тем же способом, но он весьма бесцеремонно меня перебил.

– Не тратьте зря энергию. Чему быть, того не миновать.

Я поставила недопитый бокал с «Маргаритой» на стойку и, отодвинув так далеко, как получилось, страшок, направилась в зал игровых автоматов.

– Присаживайтесь.

* * *

«Европа! Черт, побери! Лучшее казино! Тащись теперь неизвестно куда за город, километров за сорок, в ночь, на такси. Правда, портье гарантировал полную безопасность, такси вызвал сам, и ответственность за его надежность ― на отеле. Что это я нервничаю? Ну, съезжу в казино, развлекусь. Мало я, что ли казино в своей жизни видела? И совершенно этот привидевшийся мне от жары псевдо-Коровьев ни при чем. Осмотрюсь, понюхаю, поиграю по маленькой, и назад. Завтра самолет с самого утра. Вот, еще мальчиков Ивана бы в прикрытие и совсем порядок.

Лихо они, конечно, ездят. Вон сто сорок на спидометре, а обходят нас как стоячих. Ну, вот и указатель, а то у меня при всех их сладких разговорах как-то уже на душе неспокойно ― куда едем. … Вот это да!

Мерседес, на котором я ехала, а здесь все такси ― «мерседесы», бедные наши новые русские, свернул, наконец, с трассы под указатель. Роскошная аллея, которая предстала перед моими глазами, напомнила мне все виденные наяву и в романтических фильмах усадьбы сразу. В метрах пятистах от дороги, в конце прямой, как стрела аллеи купался в изысканной подсветке барский дом с центральным зданием в два этажа и двумя крыльями одноэтажных пристроек. Что за деревья стояли вдоль аллеи в темноте, было не разобрать, но они были очень высоки и стояли так плотно, что казались стенами, только шевеление ветвей и шум листьев выдавали их подлинное происхождение. В конце аллеи огромный прямоугольник фонтана, по углам которого стояли классические римские статуи и перед каждой фонтан извергал огромную струю, которая взлетала вровень с к крышей центрального здания и, рассыпаясь, орошала статуи сверканием брызг, не давая увидеть подробности.

Неизвестный художник сделал все, чтобы поместить здание в живую раму деревьев и воды, тогда, как большинство его коллег, обычно заслоняют архитектуру, преподнося зрителю не здание, а сам фонтан. Это было необычно и очень впечатляло. Вся середина прямоугольника была заполненная белыми кувшинками и только, когда такси подкатило к самому фонтану, я поняла, что это искусственные, подсвеченные стеклянные кувшинки, по которым непрерывно тоненькими струйками течет вода.

Ну, уже точно не зря приехала. Да и приоделась, явно не зря. Все правильно, не подвела интуиция, какие брючки, какие блузки. Платье, длинное, из тех странных нарядов, которые можно приспособить и на пляж и на вечер, которое само по себе ничего не значит: не одежда, ― а фон для украшений и аксессуаров, которые заберут на себя внимание и спрячут в нужный момент выражение глаз и истинность намерений, и оставят о тебе неясное воспоминание: а та дама в необычном колье и с очень оригинальными серьгами. Да, конечно, помню!

Я заметила, что умение жить в наслаждении, которое приносила в мою жизнь игра, постепенно прорастает в самые неожиданные части моей жизни. Оно превращало их в пространство игры, где смещаются акценты и цель уже не так важна, как процесс ее достижения, и пропадает чувство растерянности и страх, что достижение цели ― это конец, сродни смерти, за которым может ничего не быть. И приходит уверенность, что пока ты жива ничто и никогда не кончится и всегда есть следующий ход и новая неизведанная еще грань наслаждения ждет своего открытия, я поняла, что можно уже больше не беспокоиться о сюжете, наступило время смыслов.

Таксист с трудом объяснил, что, сколько бы я тут ни оставалась, он меня дождется. Здесь это обычный порядок, потому что никаким другим способом ночью мне отсюда не выбраться. Это уж точно хорошо.

Задержавшись на несколько секунд дольше, чем было необходимо, я выпорхнула из машины, почти не опираясь на руку спокойно ожидавшего меня ливрейного лакея, короткая полуулыбка в его сторону, почтительно открывавшего старинную, под старину, стеклянную дверь с резными наличниками и коваными ручками.

Ну, что тут у вас? Иллюзия прибытия почетной гостьи на бал в дом богатого испанского сеньора, мгновенно исчезла.

Секьюрити в черных костюмах, помассивней, тех, что стояли на пьедесталах у входа, документы, фейс-контроль. Вся эта знакомая до мелочей, практически нигде не отличающаяся атмосфера расслабила меня окончательно. Формальности пройдены, дежурные стандартные вне особенностей культуры, языка, страны улыбки служащих, еще одна распахнутая дверь

– Прошу сеньора. Good luck!

«Хоть бы по-испански, а то просто какой-то «хяпи бёздей» в тульской губернии. Да бог с ним, это я так. Кураж проверяю. Ну, хватит мяться, сеньора. Пожалуйте во вневременье. Пора.»

Да, южане, любите вы удивлять. Зал показался мне в первую минуту, просто огромным, но нет, все нормально, просто, очень просторный игровой зал. Зеркала, правда, от пола до потолка, вписанные в орнамент и лепнину мавританского стиля и, совершенно белые, стены с позолотой и пол, покрытый синим-синим ковром с большими розовыми цветами, что-то среднее между дикорастущим шиповником и цветами вишни… Да!

Здесь явно не любили американскую рулетку. В дальнем углу, отведенном для ее любителей, толклось несколько наименее респектабельных игроков.

Здесь царствовала снобистская, аристократическая «француженка».

Огромные столы, роскошные кресла. Каждый стол отделен от других резными деревянными перегородками. Неспешные ленивые игроки, не утруждают себя суетливым раскидыванием фишек по сукну, а небрежно передают их крупье, которые важно восседают в четырех углах стола. И вот она, вершина их профессионального искусства, не нагибаются, не тянутся к нужной цифре, а почти небрежно бросают фишки со своего места на нужное число под пристальным взором старшего, и никогда не промахиваются, и никогда не путают кто, куда и сколько поставил. Профессионалы. Служители Игры.

– Вы собираетесь делать вид, что просто пришли поиграть? Или сразу побеседуем?

«Вот как!»

Белый льняной слегка мятый, чтобы подтвердить подлинность, костюм, шейный платок, подтянутая, спортивная, гибкая фигура, ну ни дать ни взять знаменитый тореро на отдыхе, сбежавший от назойливых поклонников из солнечной и темпераментной Андалусии, где никуда не спрятаться от славы, в респектабельную и спокойную Каталонию, где не любят безумие боя быков, кровь на песке и даже сами разговоры от этом кровавом символе Испании.

– Что вы, сеньора? Какая коррида? Вы же в Каталонии, среди цивилизованных людей.

Я оглянула, в поисках барной стойки, привычного места для бесед и переговоров… Но нет. По краям зала, приподнятые на две ступеньки тянулись опять же резные, белые перила, отгораживая пространство для игры от пространства для неспешной беседы за небольшими столиками, покрытыми белыми же скатертями с золотой вышивкой. Они не путали удовольствия, устроители этого казино.

Я кивнула, предоставляя возможность изящному господину самому выбрать место и антураж предстоящей беседы. Он сделал решительный приглашающий жест в сторону одного из столиков, стоявших несколько в углу и поодаль. Интересно, но все знаменательные события, менявшие мою жизнь, почему-то всегда начинались с моего молчаливого согласия. Вот уж чему я действительно научилась, так это помалкивать, во всяком случае, мне очень хочется верить, что научилась.

Он обсуждал меню ужина с таким удовольствием и неспешностью, как будто пробовал на вкус каждое из блюд прежде чем, решить заказывать его или нет. Он не советовался со мной ни о чем. Они говорили по-испански, и это полностью освободило меня от необходимости создавать хоть какую-то видимость участия. Светский ужин, благородный кабальеро и симпатичная иностранка, банальная ситуация для этого места. Только уж очень небанален был сам кабальеро, чью внешность я никак не могла зафиксировать Что я там говорила об одежде, способной спрятать человека? Чем дольше я наблюдала за своим кавалером, тем больше убеждалась, что он прячется не только за одеждой, но и за телом, которое напялил на себя исключительно для этого вечера. Только вот глаза, глаза, он, оказывается, заменить не мог. Ну, а про уловку с одеждой я и сама знаю.

Наконец, ритуал заказа был закончен, вино и бокалы на столе.

– Да, сеньора, я был уверен, что вы догадаетесь, кто я и не имел намерения прятать от вас свою истинную суть, ― он говорил на моем родном языке, и я готова была поспорить, что это и его родной язык, если у этого существа вообще существует что-либо родное, кроме постоянства сути.