Текст книги "Пышка. Подарок для босса (СИ)"

Автор книги: Ева Грушка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Ратников посмотрел на меня.

– Вы в порядке?

Я хотела ответить привычно, что да. Что всё нормально. Что справлюсь.

Но нормального сегодня было мало.

– Нет, – сказала я. – Но работать могу.

Он кивнул.

– Вот это уже похоже на правду.

Глава 5

Глава 5

Глава 5

После ухода Артёма я несколько секунд смотрела на закрытую дверь и пыталась собрать лицо

обратно. Именно лицо. Внутри всё уже давно было не в порядке, но на работе у женщины всегда

есть вторая смена – держаться так, будто тебя не только что унизили в собственном кабинете.

Ратников стоял у порога и не торопился уходить.

– Соколова, – сказал он, – вам нужно десять минут?

– На что?

– Прийти в себя.

Я опустила взгляд на стол. Там лежали мои ручки, блокнот, стикеры с задачами по вчерашнему

празднику, детский рисунок Миланы, который я держала у монитора. На рисунке мы все четверо

стояли под огромным солнцем. У Артёма были длинные ноги, у меня фиолетовое платье, у Егора

футбольный мяч, у Миланы корона. Ребёнок нарисовал семью такой, какой хотел её видеть. И вот

это било больнее любой Сонечки в светлом костюме.

– Мне не нужны десять минут, – ответила я. – Если я сяду приходить в себя, то заодно

вспомню половину брака, а у нас рабочий день.

– Хорошо. Тогда берите ноутбук и идёмте.

– Куда?

– В исполнительный блок. Я же сказал, вы временно работаете там.

– Я думала, это начнётся после встречи с Кириллом.

– Началось раньше. Ваш муж слишком быстро ориентируется в коридорах.

Логика в этом была. Артём знал мой график, мои привычки, даже то, где я держу запасные

колготки, потому что однажды сам привозил их мне перед конференцией. Вчера эти мелочи

казались семейной близостью. Сегодня стали уязвимостью.

Я взяла ноутбук, зарядку и папку. Рисунок Миланы тоже сняла со стойки и положила между

документами. Ратников заметил, но ничего не сказал.

Мы вышли в коридор. Сотрудники тут же занялись своими делами с преувеличенным усердием.

Один менеджер так резко отвернулся к принтеру, что тот, кажется, испугался и выплюнул лист с

ошибкой. Я шла рядом с Ратниковым и чувствовала, как на нас смотрят. На него – с

осторожностью. На меня – с любопытством, жалостью и тем самым злым удовольствием, которым

люди часто встречают чужую беду. Чужая беда ведь удобна. На её фоне своя жизнь кажется

приличнее.

У лифта Ратников нажал кнопку своим пропуском. Двери открылись почти сразу. Внутри было

зеркально и тихо.

– Вам тяжело будет работать рядом со мной, – сказал он, когда лифт поехал вверх.

– Спасибо за поддержку. Очень воодушевляет.

– Я не поддерживаю. Предупреждаю.

– А разница у вас в интонации есть?

Он посмотрел на меня боковым взглядом.

– Есть. Просто вы пока не заслужили расширенную версию.

Я неожиданно усмехнулась. Не весело, но живо. И тут же разозлилась на себя. Как можно

усмехаться, когда утром сын спрашивал, придёт ли папа домой? Когда Милана хотела блинчики,

потому что папа их делает? Когда муж только что сказал вслух всё то, чего я боялась с

юности: что без него я не справлюсь, что мой вес – удобный повод считать меня женщиной

второго сорта, что дети станут рычагом?

Лифт остановился. Исполнительный блок встретил тишиной, стеклянными перегородками и людьми,

которые двигались быстро, но без беготни. Здесь всё было иначе. В моём отделе жизнь бурлила:

коробки, баннеры, подрядчики, звонки, нервные смехи, потерянные ножницы. Здесь работали как

в диспетчерской большого аэропорта. На экранах шли графики продаж, карты логистики, статусы

складов, отчёты филиалов. Каждое число было чьей-то зарплатой, поставкой, договором, ошибкой

или спасённым сроком.

Кирилл встретил нас у переговорной.

– Рабочее место готово. Я выгрузил ей список задач.

– Не ей, а Варваре, – сказал Ратников.

Кирилл моргнул. Я тоже.

– Варваре, – поправился он без выражения. – Нужно разобрать фотографии с мероприятия,

подготовить внутреннюю рассылку, проверить текст поздравления для партнёров и собрать

короткий отчёт по подрядчикам. Отдельно – список сбоев. Торт, артистка, навигация, задержка

по горячим закускам.

– По горячим закускам задержка была не наша, – автоматически сказала я. – Кейтеринг

поставил дополнительную линию разогрева в технической зоне, а электрики не согласовали

мощность. У них выбило автомат. Мы заменили подачу на холодные позиции на двенадцать минут,

потом вернули горячее. Для гостей это выглядело как плановая смена фуршетных волн.

Кирилл посмотрел на меня иначе. Уже не как на женщину из торта, а как на человека, который

хотя бы помнит, где был автомат.

– Укажите это в отчёте.

– Укажу.

– И без эмоций.

– А можно маленькую эмоцию рядом с тортом?

– Нет.

– Жаль. Там просится.

Ратников не вмешивался. Только слушал. Потом посмотрел на Кирилла.

– Через час покажете мне черновик списка по проверке Соколова и Орловой.

– Будет.

Меня посадили в малую комнату рядом с приёмной. Стол, ноутбук-станция, экран, телефон,

стопка чистых листов. На стене – доска с расписанием совещаний Ратникова. Каждые полчаса

кто-то входил, выходил, приносил папки, забирал подписи, согласовывал срочные вопросы. Я

сразу увидела настоящую кухню большого холдинга. Не глянцевую, не из презентаций для прессы,

а живую. Здесь решения не возникали из красивых фраз. Здесь считали машины на маршрутах,

спорили из-за сроков поставки оборудования, ругались с филиалами, успокаивали партнёров,

закрывали дыры в бюджетах и всё равно успевали отправлять кому-то корзину с фруктами, если у

важного клиента родился внук.

К одиннадцати я уже собрала рассылку. Без фотографий с тортом, как приказали. Хотя рука

чесалась вставить одну маленькую, где Ратников смотрит на меня с выражением человека,

который мысленно закрывает весь кондитерский бизнес в стране.

Текст получился ровный: благодарность команде, итоги вечера, упоминание партнёров,

аккуратный акцент на слаженной работе служб. Я вычитала его три раза. Потом ещё раз. В нашей

работе ошибка в рассылке жила дольше любого успеха. Люди могли забыть, что ты спас

мероприятие, но если ты написала партнёр с мягким знаком в странном месте, это вспоминали

годами.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Егора.

Мам, папа написал, что хотел прийти домой, но ты не разрешила. Это правда?

Я смотрела на экран, и в груди снова поднималась тяжёлая, липкая злость. Вот оно. Ратников

предупреждал. Артём не стал ждать. Он пошёл туда, где больнее.

Я набрала ответ, стерла, снова набрала. Хотелось написать: папа врёт. Папа сам виноват.

Папа предал. Но ребёнку не нужна моя правда в полном размере. Ему нужна опора.

Егор, мы с папой сами разберёмся. Ты не должен нас мирить и выбирать сторону. Я

тебя очень люблю. Вечером поговорим спокойно, хорошо?

Ответ пришёл не сразу.

Хорошо. Милана спрашивает про блинчики.

Я закрыла глаза и выдохнула. Блинчики стали символом рухнувшей империи.

В выходные сделаем. С шоколадом.

Следом пришло сообщение от Артёма.

Зачем ты настраиваешь детей против меня? Егор сухо отвечает. Милана не хочет

говорить по видеосвязи. Ты добилась своего?

Я даже не успела ответить. Дверь комнаты открылась, и вошёл Ратников. Без стука,

разумеется. Люди его уровня, видимо, считали стук необязательной роскошью.

– Расссылка готова?

– Да. Сейчас отправлю Кириллу.

Он посмотрел на моё лицо.

– Что случилось?

– Ничего рабочего.

– Значит, муж.

Я молча повернула к нему экран телефона. Не знаю зачем. Наверное, сил не было

пересказывать. Он прочитал сообщения без комментариев, положил телефон обратно на стол.

– Не отвечайте сейчас.

– Он пишет детям.

– Он будет писать детям. Звонить детям. Приезжать к школе. Передавать через них подарки,

обиды и просьбы. Ему нужно вернуть контроль.

– Он их отец.

– Это не даёт ему права делать их почтальонами между взрослыми.

Я сжала пальцы.

– Я знаю. Только знание не помогает, когда сын спрашивает, правда ли я не пустила папу

домой.

Ратников сел напротив. Вид у него был деловой, но голос стал спокойнее.

– Составьте для себя одну фразу и повторяйте её детям без изменений. Например: мы с папой

решаем взрослые вопросы, вы в этом не виноваты, мы оба вас любим. Не объясняйте подробности.

Не оправдывайтесь. И не нападайте на него при них.

– Вы опять говорите так, будто проходили это.

Он несколько секунд смотрел на стол, потом ответил:

– Моя мать после развода рассказывала мне всё. Каждый долг, каждую ссору, каждую женщину

отца. Она думала, что делает меня взрослым. На самом деле просто складывала в ребёнка то,

что должен был нести взрослый.

Мне стало неловко. Не жалко его, нет. Он бы эту жалость, наверное, вернул с пометкой не

согласовано. Но в груди что-то тихо дрогнуло. Впервые за всё время он был не только

начальником, а человеком с прошлым, которое объясняло его привычку всё контролировать.

– Простите, – сказала я. – Я не хотела лезть.

– Вы не лезли. Я сам ответил.

– Всё равно спасибо.

Он встал.

– Расссылку Кириллу. Потом ко мне. Нужно подготовить короткий текст для партнёров по итогам

встречи. У вас нормальный язык, когда вы не воюете с десертами.

– Это почти комплимент?

– Не привыкайте.

Когда он ушёл, я отправила рассылку Кириллу и открыла новый документ. Работа помогала. Не

лечила, не успокаивала полностью, но давала рельсы. По ним можно было двигаться, пока личная

жизнь валялась где-то рядом с разбитым колесом.

До обеда я успела переделать текст для партнёров, согласовать с протоколом благодарственные

письма и трижды объяснить подрядчику, почему мы не оплатим лишние цветочные стойки, которые

никто не заказывал. Подрядчик давил жалобным голосом, уверял, что девочки старались, что

цветы красивые, что бухгалтерия у него строгая. Я тоже была строгая. Особенно после того,

как увидела сумму.

– Красота не отменяет смету, – сказала я. – У нас согласовано двенадцать стоек. Привезли

шестнадцать по собственной инициативе. Четыре забираете за свой счёт.

– Но они уже стояли на площадке.

– Они стояли там, где мешали официантам. Вы ещё должны спасибо сказать, что я не выставила

вам счёт за то, что ваш флорист чуть не снёс поднос с тарталетками на члена совета

директоров.

Кирилл, проходивший мимо, остановился у двери.

– Жёстко.

– Это цветочники, Кирилл. С ними иначе нельзя. Они улыбаются и размножают смету быстрее,

чем сорняки после дождя.

Он хотел что-то ответить, но его позвал Ратников.

Через полчаса меня пригласили в кабинет. Там уже сидели Белов из безопасности и Полина

Сергеевна из HR. На столе лежала тонкая папка. Я сразу поняла: это по Артёму и Соне.

Ратников не предложил мне сесть. Сам тоже не сел. Значит, разговор короткий и неприятный.

– Первичная проверка дала результат, – сказал он. – Соколов действительно использовал

переговорные после рабочего времени без служебной необходимости. Несколько раз проходил в

офис вместе с Орловой под предлогом подготовки региональных презентаций. По двум

командировкам есть странные совпадения: Орлова летела теми же рейсами и жила в тех же

отелях, хотя по проекту её присутствие не требовалось.

Меня будто окатили холодной водой. Не один раз. Не случайность. Не вспышка. Они ездили

вместе. Спали в отелях, пока я дома говорила детям, что папа работает и устал.

Полина Сергеевна добавила мягко:

– Мы пока не делаем финальных выводов. Но служебная проверка будет полноценной. На время

проверки Соколов отстранён от участия в новом региональном тендере. Орлова – от

маркетингового сопровождения его направления.

Я кивнула. Сказать было нечего. В голове вспыхивали даты. Та неделя, когда Милана болела.

Та пятница, когда Егор ждал папу на школьном матче. Та командировка, после которой Артём

привёз детям магнитики и сказал, что так устал, что даже город толком не видел.

Он видел. Просто не город.

– Варвара, – сказала Полина Сергеевна, – вам лучше не контактировать с ними по рабочим

вопросам напрямую. Все пересечения через руководителей.

– Хорошо.

Ратников смотрел на меня внимательно.

– Вы бледнеете.

– Это от корпоративной этики. Очень сильное впечатление.

Белов кашлянул, пряча усмешку. Полина Сергеевна отвела взгляд к папке. Ратников не

улыбнулся, но глаза стали чуть мягче.

– Идите к себе. Через час зайдёте ко мне с текстом для партнёров.

Я вышла из кабинета и только в малой комнате позволила себе сесть. Ноги подрагивали.

Хотелось позвонить Артёму и закричать. Хотелось спросить, как он мог. Хотелось перечислить

ему все вечера, когда я сидела с детьми, а он врал. Но я не стала. Достала рисунок Миланы,

поставила его рядом с ноутбуком и открыла документ.

Через десять минут пришло сообщение от Артёма.

Нам надо встретиться. Без Ратникова и твоей мамы. Ты не понимаешь, во что

вляпалась. Он тебя использует.

Я посмотрела на экран и впервые за день не почувствовала желания оправдываться.

Я на работе. По личным вопросам пиши после семи. Детей в наши разговоры не

втягивай.

Ответ прилетел сразу.

Ты стала чужой.

Я медленно набрала:

Нет. Я просто перестала быть удобной.

И тут же стёрла. Нет. Так говорить не надо. Слишком красиво для чужой боли, слишком не

по-настоящему. Я написала иначе.

Я всё та же. Просто теперь слышу, что ты говоришь, и вижу, что ты делаешь.

Отправила.

За стеклом кабинета Ратников разговаривал с Кириллом. На секунду наши взгляды встретились.

Он ничего не спросил, но я вдруг поняла: он уже видел такие моменты. Когда человек ещё

стоит, работает, отвечает на сообщения, а внутри у него рушится целый дом.

И странное дело – рядом с ним мне было не легче. Лёгкости не было вообще. Но я хотя бы

переставала чувствовать себя смешной и беспомощной женщиной, которая вылезла из торта и

теперь не знает, что делать с собственной жизнью.

Я знала следующий шаг.

Работать. Держать детей. Не поддаваться Артёму. И дождаться, когда проверка покажет всё,

что он так тщательно прятал за словами про семью.

Глава 6

Глава 6

Глава 6

К семи вечера я поняла, что рабочий день в исполнительном блоке не заканчивается. Он просто

меняет выражение лица.

Днём здесь ходили быстро, говорили коротко и смотрели в экраны так, будто там решалась

судьба страны. К вечеру люди перестали улыбаться совсем, но двигались ещё быстрее. Кто-то

согласовывал поставку оборудования в Казань, кто-то выяснял, почему в Самаре сорвался монтаж

рекламных конструкций, Кирилл требовал от юристов договор по новому складу, а Ратников за

два часа успел провести три совещания и один разговор с региональным директором таким

голосом, после которого даже я захотела срочно исправить все свои жизненные ошибки.

Мне поручили подготовить внутреннюю справку по вчерашнему мероприятию и список подрядчиков,

которым можно доверять дальше. На обычном языке это означало: написать, кто справился, кто

чуть не утопил праздник, а кто умел красиво улыбаться только до получения предоплаты.

Я сидела в малой комнате, разбирала счета, фотоотчёты и замечания служб. Голова гудела. От

усталости буквы начали плавать. Я перечитала фразу «задержка горячих закусок составила

двенадцать минут» и вдруг подумала, что моя семейная жизнь тоже задержалась где-то на

двенадцать лет. Все признаки были. Только я, как плохой администратор, решила, что

мероприятие ещё можно спасти.

Телефон лежал экраном вниз. Я специально перевернула его, чтобы не видеть сообщения Артёма.

Но он всё равно умудрялся присутствовать. В голове, в плечах, в каждом движении. Словно

прилип к коже.

В шесть сорок пять пришло сообщение от мамы.

Дети поели. Милана показала танец мне и соседской кошке через окно. Егор молчит,

но держится. Ты как?

Я набрала:

Работаю. Скоро выеду. Не говори им ничего лишнего. Я сама поговорю.

Мама ответила почти сразу:

Я знаю. Береги себя. И не позволяй ему делать из тебя виноватую.

Я долго смотрела на эти слова. Иногда мама одной фразой попадала туда, куда я сама боялась

смотреть.

В семь ровно в дверях появился Кирилл.

– Демьян Андреевич ждёт финальную справку.

– Она у него на почте.

– Он хочет обсудить устно.

– Устно там всё то же самое, только с выражением моего лица.

– Значит, с выражением лица.

Я взяла ноутбук и пошла за ним. В кабинете у Ратникова горел только рабочий свет над

столом. За окном темнел город, отражаясь в стекле десятками огней. На столе лежали

распечатки по проверке Артёма и Сони. Я сразу их заметила, хотя сделала вид, что смотрю

только на свой документ.

Ратников сидел без пиджака, рукава рубашки были закатаны. В таком виде он казался не менее

строгим, но более живым. Не с обложки делового журнала, а из настоящего дня, где тоже бывает

усталость, раздражение и слишком много чужих проблем.

– Справку прочитал, – сказал он. – По кейтерингу согласен. По цветочникам слишком мягко.

– Я хотела написать, что их надо держать подальше от смет и розеток, но Кирилл запретил

эмоции.

– Кирилл прав. Напишите: повторное привлечение возможно только при фиксированной смете и

отдельном техническом контроле.

– Это то же самое, только в галстуке.

– Вот поэтому это попадёт в отчёт.

Я открыла ноутбук, внесла правку. Ратников смотрел на экран, потом неожиданно спросил:

– Вы ужинали?

Пальцы замерли над клавиатурой.

– Что?

– Простой вопрос. Вы сегодня ели?

Я хотела сказать «да», но вспомнила утренний омлет, который так и остался на тарелке, и

половину батончика из ящика Лизы. Очень взрослая, ответственная еда для женщины, которая

собиралась строить новую жизнь.

– Не очень.

– Это как?

– Это когда организм видел еду, но близко не познакомился.

Он нажал кнопку на телефоне.

– Кирилл, принесите что-нибудь нормальное. Без ваших протеиновых батончиков.

– Демьян Андреевич, я…

– Соколова, – перебил он, не глядя, – спорить будете после еды.

– Вы всех так кормите или только сотрудников после торта?

– Только тех, кто выглядит так, будто сейчас начнёт грызть документы.

Я закрыла ноутбук. Спорить сил правда не было. Через пять минут Кирилл принёс контейнеры из

служебной кухни: курицу, овощи, рис, салат. Поставил всё на стол с видом человека, который

участвует в непонятном социальном эксперименте.

– Спасибо, Кирилл, – сказала я.

– Это распоряжение, – сухо ответил он.

– Я всё равно воспитанная.

Когда он вышел, я села за столик у окна. Есть при Ратникове было странно. Ещё вчера я

торчала из торта на его празднике, сегодня он заставлял меня ужинать, завтра, возможно,

уволит половину моей прошлой жизни. Нормальная динамика для романа, совершенно ненормальная

для реальности.

Ратников вернулся к бумагам. Некоторое время мы молчали. Я ела маленькими кусочками, потому

что горло всё равно сжималось. Потом он положил передо мной тонкую папку.

– Предварительный отчёт по Соколову.

Я отодвинула вилку.

– Мне можно это читать?

– Часть, которая касается ваших показаний и рабочего нарушения. Личная переписка и закрытые

данные вырезаны.

Я открыла папку. Строки были сухие, деловые. Время входа в офис. Совпадения по пропускам.

Бронирования переговорных. Командировки. Внутренние заявки, где Артём согласовывал участие

Сони в проектах без явной необходимости. Ничего романтичного. Ничего грязного в лоб. Просто

аккуратная рабочая картина, из которой торчала ложь.

– Он возил её в Нижний, – тихо сказала я.

– Да.

– В тот день у Егора был матч. Артём сказал, что не успевает, потому что клиент перенёс

встречу.

Я закрыла папку. Если читать дальше, можно было развалиться прямо здесь, на дорогом кресле

возле окна. А мне ещё нужно было ехать к детям.

– Проверка не закончена, – сказал Ратников. – Но оснований достаточно, чтобы отстранить его

от части проектов. Завтра с ним будет официальный разговор.

– Он скажет, что я вас настроила.

– Пусть скажет.

– И что я мщу.

– Пусть попробует доказать, что камера в коридоре тоже мстит.

Я не выдержала и усмехнулась.

– У вас бывает чувство юмора. Очень хорошо прячете.

– В вашем присутствии оно вынуждено защищаться.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала странное тепло. Не радость. Не лёгкость. Просто

рядом с ним я не слышала привычного «успокойся», «не выдумывай», «подумай о семье». Он не

гладил по голове, не жалел, не обещал чудес. Он разбирал факты, ставил границы и почему-то

видел меня не смешной толстой женой, которую можно отодвинуть, а человеком.

Для моего разбитого состояния это было опаснее комплиментов.

Телефон завибрировал. На экране высветилось имя Артёма. Я не взяла. Через секунду пришло

сообщение.

Я внизу. Нам надо поговорить. Не прячься за своего босса.

Я почувствовала, как руки похолодели. Вот это было очень в стиле Артёма. Сначала писать

детям, потом обвинять меня, потом приехать и поставить перед фактом. Он всегда считал, что

если прийти лично и говорить уверенно, собеседник уступит.

Ратников заметил моё лицо.

– Он здесь?

Я кивнула и показала экран.

Он взял телефон со стола.

– Кирилл, Соколов внизу?

Пауза.

– Не пускать в исполнительный блок. Я спущусь сам.

– Не надо, – быстро сказала я. – Это мой разговор.

– Согласен. Но это моё здание.

Он встал и взял пиджак.

– Демьян Андреевич, я не хочу, чтобы выглядело так, будто вы за меня решаете семейные

проблемы.

– Я и не решаю. Я прослежу, чтобы сотрудник компании не устраивал давление на другого

сотрудника у служебного входа.

– Он мой муж.

– Он ваш муж вне здания. Здесь он руководитель направления, который проходит проверку.

Иногда его логика раздражала до зуда. Потому что спорить было не за что.

Мы спустились на лифте молча. Я стояла рядом и чувствовала, как сердце стучит в горле. Не

от страха даже. От усталости перед очередной схваткой. Сколько можно объяснять человеку, что

слово «семья» не стирает измену? Что дети – не верёвка, которой можно привязать жену обратно

к плите, шкафу и общим фотографиям?

Артём ждал у служебного входа. В дорогой рубашке, с телефоном в руке, злой и красивый.

Раньше я бы отметила именно красоту. Сегодня увидела другое: напряжённую челюсть, взгляд

собственника, раздражение человека, которому не открыли привычную дверь.

Когда он увидел Ратникова рядом со мной, лицо стало жёстким.

– Я хотел поговорить с женой.

– Говорите, – спокойно сказал Ратников. – Я подожду.

– Это личное.

– Тогда не надо было приезжать к служебному входу компании.

Артём посмотрел на меня.

– Варя, скажи ему, чтобы ушёл.

Я вдруг ясно поняла: он всё ещё ждал, что я выполню его просьбу автоматически. Как раньше.

Передай, принеси, прикрой, улыбнись, не начинай, пойми правильно.

– Нет, – сказала я.

Одно короткое слово. Нормальное, простое. Но Артём будто получил пощёчину.

– Значит, вот как? Уже с боссом ходишь? Быстро ты устроилась.

Я услышала эту грязь и даже не сразу поверила. Всего сутки назад он убеждал меня, что его

измена ничего не значит. А теперь стоял у входа и пытался прилепить мне такое же пятно,

чтобы самому стало легче.

– Не смей, – сказала я тихо.

– А что не так? Ты вчера вылезла к нему из торта, сегодня сидишь у него в блоке, он тебя

домой возит, теперь сопровождает. Отличная карьера.

Ратников сделал шаг вперёд, но я подняла руку. Не для него, для себя. Я должна была сказать

это сама.

– Артём, ты сейчас говоришь не про меня. Ты описываешь себя, только в женском варианте. Это

удобно, да? Если я тоже грязная, то тебе вроде бы не так стыдно.

Он прищурился.

– Я приехал нормально поговорить.

– Нет. Ты приехал напугать.

– Я хочу домой.

– К детям ты можешь приехать по договорённости. Домой – нет.

– Это и мой дом.

– Квартира съёмная, договор на мне. Ты это прекрасно знаешь. Ты сам говорил, что тебе так

удобнее, потому что твоя зарплатная карта нужна для других расходов.

Он скривился. Ратников слушал молча, но я боковым зрением видела, как он запоминает детали.

Артём тоже это понял и занервничал.

– Ты выставляешь меня монстром.

– Я выставила твои сумки. Остальное ты делаешь сам.

Он резко приблизился и схватил меня за запястье.

– Варя, хватит.

Больно не было. Но жест был такой привычно-хозяйский, что меня будто обожгло. Он и раньше

мог так взять за руку, остановить, повернуть к себе. Я считала это близостью. Сегодня

поняла, что иногда власть маскируется под привычку.

Ратников оказался рядом мгновенно.

– Руку убрали.

Голос у него был низкий и такой спокойный, что от него стало страшнее, чем от крика.

Артём не отпустил сразу. Ошибка. Очень большая.

Ратников перехватил его запястье и сжал ровно настолько, чтобы Артём побледнел и разжал

пальцы. Никакой драки. Никакого эффектного удара. Просто короткое движение человека, который

не привык повторять дважды.

– Вы забываетесь, Соколов, – сказал он.

Артём отступил.

– Вы вмешиваетесь в чужую семью.

– Я вмешался в нарушение границ сотрудницы у входа в моё здание.

– Она моя жена!

– Она уже сказала, что разговор окончен.

Артём смотрел на него с ненавистью. Потом перевёл взгляд на меня.

– Ты сама это выбрала.

– Да, – ответила я. – Сама.

Он развернулся и ушёл к парковке. Шёл быстро, но уже без прежней уверенности. Я стояла и

чувствовала, как дрожат колени. Всё-таки дрожали. Как бы ни хотелось быть железной, тело

помнило, что его только что схватили.

Ратников повернулся ко мне.

– Запястье болит?

– Нет.

– Покажите.

– Демьян Андреевич…

– Варвара.

Я замолчала. Он впервые назвал меня по имени без фамилии. Не мягко, не ласково, но так, что

спор остановился где-то на полпути.

Я протянула руку. На коже уже проступали красные следы от пальцев. Ничего страшного, через

час пройдёт. Но Ратников смотрел на эти следы так, будто перед ним был не пустяк.

– Зафиксируйте фото, – сказал он.

– Зачем?

– Чтобы завтра он не сказал, что просто хотел помириться.

Я достала телефон и сфотографировала запястье. Руки дрожали, кадр вышел смазанным. Ратников

забрал телефон, сделал второй снимок чётко и вернул.

– Домой вас отвезёт водитель.

– Я могу вызвать такси.

– Можете. Но водитель уже здесь.

– Вы всегда так решаете за людей?

– Только когда люди держатся на упрямстве и плохом питании.

– Очень точная характеристика.

Он посмотрел на меня внимательно.

– С детьми сегодня поговорите спокойно. Без героизма. И предупредите мать, чтобы Соколова

не пускала без вашего согласия.

– Мама и так его не пустит.

– Хорошая женщина.

– Вы её ещё не видели.

– Уже уважаю.

Я неожиданно улыбнулась. Улыбка вышла короткой, усталой, но настоящей. И от этого стало

страшно. Потому что рядом с ним я начинала улыбаться не тогда, когда надо скрыть боль, а

когда он говорил что-то сухое, точное и до странности человеческое.

В машине я сидела у окна и смотрела на город. Телефон лежал на коленях. Сообщений от Артёма

пока не было. Зато пришло от Лизы.

Ты жива? В офисе говорят, что Ратников лично спускался к Соколову. Это правда?

Я набрала:

Правда. Но без фейерверков. Просто один мужчина напомнил другому, что женщина не

вещь.

Отправила и сразу поняла, что это слишком громкая фраза для нашего офисного чата. Лиза

ответила мгновенно.

Варя, я сейчас заплачу и одновременно поставлю попкорн.

Я засмеялась тихо. Водитель не обернулся, за что я была ему благодарна.

У мамы дети уже были в пижамах. Милана кинулась ко мне с зайцем, Егор стоял в дверях

комнаты и пытался выглядеть равнодушно.

– Мам, папа звонил, – сказал он.

Я присела перед ним.

– Знаю.

– Он сказал, что ты злишься и поэтому не пускаешь его.

Милана прижалась ко мне сбоку. Я обняла обоих.

– Я скажу вам одну важную вещь. Мы с папой решаем взрослые вопросы. Вы в этом не виноваты.

Вам не надо нас мирить. Вам не надо выбирать. Мы оба вас любим. Если папа будет говорить с

вами о наших ссорах, вы можете сказать: поговори об этом с мамой сам.

Егор молчал, переваривая.

– А если он обидится?

– Взрослые умеют справляться с обидами. Это не твоя работа.

Он кивнул. Не радостно. Но, кажется, чуть спокойнее.

Позже, когда дети уснули, мама вышла на кухню и поставила передо мной чай. Я не стала пить.

Просто грела ладони о кружку.

– Он приходил? – спросила она.

– К офису. Пытался поговорить.

– Плохо пытался?

Я показала запястье. Мама побелела.

– Варя.

– Ничего страшного. Просто след.

– Страшно не это. Страшно, что он решил, будто может.

Я опустила глаза. Вот это была правда. Больная, взрослая, без красивых фраз.

Ночью я долго сидела у кровати детей. Милана спала, разметав волосы по подушке. Егор держал

руку под щекой, как в детстве. Я смотрела на них и понимала, что назад дороги нет. Не из

гордости. Не ради мести. Ради вот этих двух спящих людей, которые должны видеть рядом с

собой мать, умеющую не только терпеть, но и защищать себя.

Телефон мигнул. Сообщение от неизвестного номера.

Варвара, это Демьян. Завтра в девять у нас встреча по проверке. И купите

нормальный завтрак. Чек приложите к авансовому отчёту, если вам так спокойнее.

Я перечитала сообщение два раза. Потом ещё раз. И всё-таки улыбнулась.

Вы всем сотрудникам пишете про завтрак?

Ответ пришёл быстро.

Только тем, кто портит мне день рождения и потом забывает есть.

Я подумала и набрала:

Тогда завтра постараюсь испортить только рабочее утро.

Пальцы зависли над экраном. Стереть? Слишком легко. Слишком лично. Слишком не вовремя.

Я всё-таки отправила.

Он ответил через минуту.

Попробуйте. У меня крепкая нервная система.

Я положила телефон экраном вниз и наконец позволила себе закрыть глаза. Впереди не стало

проще. Артём не исчез. Соня не растворилась. Проверка только начиналась. Дети всё ещё ждали,

что взрослые починят мир.

Но сегодня я впервые почувствовала, что не стою одна посреди этого разрушенного мира.

И это было опасно. Очень опасно.