Текст книги "Нефть!"

Автор книги: Эптон Билл Синклер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Поль отправился на ученье в лагерь, и с этого дня бледность и безмолвие сделались господствующими чертами во внешности и в характере Руфи.

Вечером она отправилась домой к отцу, так как это была суббота и ей нужно было идти со всеми на другой день в церковь и сидеть там и кусать себе губы, слушая проповедь Эли. Эли был проповедником по образцу ветхозаветных пророков, призывал на врагов Божий гнев, требовал, чтобы все они до одного были стерты с лица земли – все без исключения, даже самые крошечные младенцы, которые были, по его словам, "отродьями дьявола". Как проповедник, Эли сам убивать их не собирался. Лично его война не касалась, так же точно, как не касалась она и его сестры, Мели. Мели разрешила задачу очень просто: вышла замуж за молодого рабочего-плотника и просила м-ра Росса сделать его подрядчиком, чтобы он мог все время оставаться дома. Мели, веселая и легкомысленная болтушка, говорила Бэнни, что Руфь должна была бы последовать ее примеру и тоже найти себе мужа, вместо того чтобы убиваться о Поле. Кто знает – может быть, придет день, когда Бэнни тоже захочет быть освобожденным от призыва, и тогда они оба одновременно могли бы разрешить эту задачу.

V

Это лето было лихорадочным летом в жизни Бэнни. С одной стороны – война, с другой – его увлечение Эвникой. Он проводил большую часть времени в Бич-Сити, объясняя это своими подготовительными военными занятиями; на самом же деле, помимо военных занятий, его удерживали там и настоятельные требования Эвники. Первым облачком на ясном небе их счастья были именно его частые поездки в Парадиз, куда Эвнике не совсем было удобно его сопровождать. Чтобы подразнить его, она повторяла слова, сказанные про него как-то Берти: «маленький нефтяной гном», и прибавляла: «Не понимаю, на что тебе столько денег? А уж если действительно они тебе нужны, то я в любое время могу взять для тебя у папы». Как раз в это время Томми Хойт сделал очень выгодную аферу, скупив за несколько дней до объявления войны старые корпуса судов, стоявших в гавани. Говорили, что это дало ему несколько миллионов чистого барыша. Об этом много писали в газетах – и, разумеется, в очень сочувственном тоне: удачи подобного рода как нельзя более отвечают той мечте о славе, которую создает себе обычно большинство людей.

Но как мог Бэнни объяснить Эвнике, что для него важны были не самые деньги, что его заставляла принимать участие в этом деле та острая нужда в нефти, которую испытывала страна? Такая точка зрения, без сомнения, показалась бы Эвнике чересчур серьезной для восемнадцатилетнего мальчика. Поэтому он объяснил свои поездки в Парадиз нездоровьем м-ра Росса и его желанием почаще видеть сына. Но это вызвало новый взрыв недовольства со стороны Эвники. Кого же Бэнни любит больше – отца или ее, свою возлюбленную? Однажды в порыве нетерпения она схватила его за плечи и энергично тряхнула, говоря, что если он откажется сопровождать ее на танцевальный вечер и опять уедет в свою пустыню, то она этого ему никогда не простит и найдет себе другого друга.

Ее жажда удовольствия не знала границ, ей всегда всего было мало. "Еще один танец! Еще один!" – умоляла она. А потом ей нужен был еще один бокал вина, а после – еще один поцелуй. Когда же Бэнни отказывался пить столько, сколько она требовала, она обижалась. Неужели же обещания, которые он давал своему отцу, он ставил выше ее просьб? И как могла она показываться с ним в обществе своих друзей, если он желал играть роль страшного скелета на веселом пиршестве?

Молодая девушка недолго довольствовалась их уединенными прогулками на берегу моря при свете месяца, молчаливом свидетеле их тайны. Она любила свет залитых электричеством зал, ей нравилась возможность безудержно тратить отцовское богатство, которое досталось так легко. И она отправлялась с Бэнни в Анфель-Сити, в один из самых модных дорогих отелей, где в громадных столовых, убранных с чисто дворцовой роскошью, гремели джаз-оркестры и толпы кутил всяких возрастов придирались к каждому случаю, чтобы организовать шумные пиршества. Все залы были декорированы флагами союзных наций, всюду мелькали мундиры военных. И все это олицетворяло для Эвники войну. Ужинать в залитой огнями комнате под звуки оркестра, вставать, когда ей играет "Усыпанное звездами знамя", а потом танцевать, танцевать всю ночь под звуки "целуй меня, мой миленький, целуй!". Она была необыкновенно агрессивной маленькой танцоркой и так крепко прижималась во время танцев к своему кавалеру, что казалось, что оба были вылеплены из одного куска. Бэнни считал, что вести себя так в публике было не очень-то пристойно, но это было вполне в духе времени, и никто из присутствовавших не обращал на них никакого внимания, особенно после ужина, когда выпитое вино давало себя чувствовать.

Нелегко было оторвать Эвнику от этого так нравившегося ей возбуждения. Она ни за что не соглашалась покидать танцевальную залу, даже когда чувствовала себя до последней степени усталой. Бэнни приходилось ее насильно уводить, почти уносить ее из отеля, и, едва очутившись в автомобиле, она засыпала на его плече, и он сам делал невероятные усилия, чтобы тоже не заснуть. Один из членов их кружка на всю жизнь остался с перебитой переносицей, потому что, задремав, со страшной силой ткнулся носом в рулевое колесо, а другой просидел десять дней в тюрьме за то, что когда был остановлен полицейским за беспорядочную езду, этот последний почувствовал в его дыхании запах ликера. И с тех пор было принято за правило, чтобы все те, кто правил автомобилями, пили исключительно один только джин, – и это не потому, чтобы джином нельзя было допиться допьяна, но потому, что этот напиток не оставлял после себя во рту никакого запаха.

Настало время, когда Эвника решила, что возвращаться домой в Бич-Сити после таких вечеров, делать ночью всю эту длинную дорогу – было чересчур глупо. Она нашла в Энджел-Сити отель, где никто не препятствовал вам зарегистрироваться как м-р и м-с Смит из Сан-Франциско и никто не задавал вам никаких вопросов. Вы платили за номер заранее, а рано утром каждый возвращался к себе домой, и все оставалось шито-крыто. Своим домашним вы говорили, что провели ночь у своей подруги, и никто не проверял ваших показаний, боясь узнать то, чего знать не хотелось.

Все это сильно изменило обычное течение жизни Бэнни и не замедлило наложить отпечаток и на его внешность. Щеки его побледнели, усталое выражение появилось в лице, и м-р Росс не мог этого не заметить, а заметив, не мог не сказать: "Ты дуришь, сынок. Этим поздним возвращениям должен быть положен конец!" После этого Бэнни пробовал несколько раз отказываться от танцевальных вечеров, но каждый раз Эвника при первом его слове бросалась ему на шею и, рыдая, прижималась к нему так крепко и страстно, что у него пресекалось дыхание и он весь был полон ею: сладкими, одуряющими духами, которые она всегда употребляла, прикосновением ее шелковистых, плотно облегающих тканей, ее жгучими быстрыми, непрерывными поцелуями… И в то время, как он заставлял себя убеждать ее и настаивать на своем решении – голова у него шла кругом…

Порой ко всем другим его ощущениям примешивалось еще острое чувство неловкости, замешательства. Это бывало всякий раз, когда подобные сцены происходили в гостиной Хойт и нередко в присутствии одного или обоих хозяев дома. Но что они могли поделать? Они вырастили это молодое своевольное существо, избаловали его, предоставив в его распоряжение с полдюжины слуг, исполнявших каждое желание, каждый каприз своей госпожи. Ей никогда ни в чем не было отказа. И вот теперь ей нужен был ее любовник, и м-с Хойт ничего другого не находила сказать, как только: "Не будьте же таким жестокосердным, Бэнни!" Казалось, что она искренно обвиняла Бэнни за его неуступчивость, приводившую Эвнику в это, несвойственное ей, недовольное настроение духа, принимавшее подчас такие резкие формы.

Что же касается самого Томми, то всякий раз, когда ему приходилось случайно войти в комнату во время такого "неприятного разговора", на его розовом моложавом лице появлялось испуганное выражение, и он поспешно поворачивался и направлялся к дверям. С него было достаточно своих забот этого же рода. Вполне достаточно! Встретившись однажды, вскоре после одной из подобных сцен, с Бэнни, он высказал ему свою точку зрения на этот предмет следующей много говорящей фразой: "Нормальная женщина – это то чудо, которого не существует на свете!"

VI

Как раз перед началом школьных занятий Бэнни взял наконец себя в руки и отправился в Парадиз провести недельку с отцом, и случилось так, что в это время приехал туда и Поль, которому дали трехдневный отпуск. По-видимому, ему уже не грозила отправка на фронт: его новое начальство приставило его к его прежней работе – постройке бараков, с той только разницей, что теперь вместо десяти долларов в день он получал тридцать долларов в месяц. Вот что значит для рабочего быть патриотом! Какой контраст с тремя миллионами Томми Хойта и со ста двадцатью тысячами долларов в неделю, получаемыми м-ром Россом с его нефтяных договоров!

Поль казался возмужалым и поздоровевшим в своем новом мундире цвета хаки. Руфь сияла от счастья, узнав, что брата не пошлют в эту бойню, где он, наверное, был бы убит. Мели тоже сияла, потому что вскоре должна была сделаться матерью. Сэди была весела и довольна, потому что за ней ухаживал молодой хозяин соседнего ранчо, и м-р Росс тоже чувствовал себя очень счастливым, потому что успех разработки его нового нефтяного участка превзошел все его ожидания.

Да, все были счастливы, за исключением одного только Бэнни, который ни о чем другом не мог думать, как только о безумном гневе Эвники и о том, что он рисковал ее потерять. Она предупреждала его, что не желает оставаться одна, что, если он уедет в Парадиз, она сумеет его наказать. И он знал, что это не были только пустые слова: как до него у нее уже были любовники, так будут, конечно, и после него…

Бэнни совершал длинные прогулки, стараясь ходьбой и усталостью заглушить мучившую его лихорадку. Но ничто не помогало. Возвращаясь домой поздно вечером, он бросался в постель, надеясь заснуть, но сон бежал от него: он опять думал об Эвнике. Ее образ снова стоял перед ним, дразнил его воображение, и он опять всем своим существом стремился к ней. Раз или два он пробовал было рассказать обо всем этом Полю. Поль был в его глазах тем богом, той моральной силой, в которой он мот найти себе поддержку, но всякий раз его охватывало жгучее чувство стыда, и он не находил в себе достаточно мужества побороть в себе это чувство. И вместо того, чтобы исповедаться во всем своему друту, он простился с отцом и, сославшись на какие-то, якобы необходимые дела, уехал из Парадиза на три дня раньше, чем предполагал. И всю дорогу в его ушах звучали слова, которые Поль когда-то сказал ему: "Ты мягок, Бэнни! Ты слишком мягок!"

VII

Бэнни приехал в Бич-Сити поздно вечером. Шел дождь – первый дождь в этом сезоне, и Эвника была дома. И она не осуществила своей ужасной угрозы – не взяла себе другого любовника. Нет, она была занята интересным опытом, о котором прочла в одной из книг своей матери. Это был опыт мысленной телепатии. Надо было сесть, закрыть глаза и сосредоточить все свои помыслы на том, чтобы данное лицо исполнило ваше желание – сделало то-то и то-то. И Эвника была углублена в это занятие, когда на веранде послышались шаги Бэнни. Радостно вскрикнув, она стремительно бросилась к нему навстречу, повисла у него на шее и, осыпая его поцелуями, рассказала ему об успехе своего опыта в области экспериментальной психологии.

– О, Бэнни, – восклицала она, – я знала, я была убеждена, что ты не будешь долго меня мучить! Я знала, что ты придешь ко мне, и именно сегодня, когда я совсем одна. Мама уехала собирать деньги на сербских сирот. О, Бэнни, иди же скорей сюда, в мою комнату!

Бэнни попробовал было протестовать, но на его протесты она отвечала только поцелуями.

– Глупый мальчик! – говорила она. – Не думаешь ли ты, что мы можем отправиться сейчас куда-нибудь на лоно природы? В такой дождь! Или, может быть, ты намерен пригласить меня в какой-нибудь отель? Здесь, в этом городе, где нас все знают?

– Но твоя мать, Эвника…

– Мать ровно ничему не мешает, – сказала Эвника. – У нее тоже есть любовник, и ей известно, что я это знаю. Если я ничего ей о нас с тобой до сих пор не говорила, то у нее было достаточно времени самой об этом догадаться. Поэтому идем сейчас ко мне.

– А каким же образом я от тебя уйду, дорогая?

– Ты уйдешь тогда, когда я тебе это позволю, и, по всем вероятиям, это будет утром. А до тех пор ты будешь пользоваться моим гостеприимством, и тебе будет оказан должный почет.

– Эвника, я никогда еще в жизни не слыхал ни чем подобном!

– Бэнни, ты говоришь точь-в-точь как твоя бабушка!

– Но как же прислуга?

– Ерунда! – сказала Эвника. – Тебе предоставляется право бежать из твоего дома, если ты желаешь заслужить одобрение своих слуг, но здесь мы этого делать не будем, и тем более сегодня.

Чтобы не подвергать Бэнни невольному неприятному смущению, она оставила его утром у себя в комнате, а сама пошла сообщить новость своей матери. Но о том, как все произошло, – испытала ли м-с Хойт известную душевную агонию, – Бэнни никогда не узнал, так как патронесса сербских сирот завтракала в постели, читая в утренней газете отчет о своей светской филантропии.

После этого случая лед был сломан. "Важен только первый шаг", – говорят французы. Сомневаюсь, однако, чтобы нашелся хотя бы один родитель во всей старомодной Франции, который был бы вынужден сделать до такой степени громадный шаг!

Дождливый сезон продолжался, о поездках за город нечего было и думать, и потому Бэнни по первому требованию являлся к Эвнике, оставался у нее до утра, и все происходило спокойно и мирно, согласно передовым современным взглядам. Но была, однако, маленькая подробность, о которой они ничего не упоминали до тех пор, пока Бэнни не начал однажды об этом разговора.

– Эвника, – сказал он, – почему нам не пойти в мэрию и не пожениться, чтобы все это упростить?

Горячность протеста Эвники удивила молодого м-ра Росса.

– О, Бэнни, мы переживаем сейчас такое счастливое время! Зачем ты хочешь его портить?

– Но почему же это может его испортить? – не понимаю.

– Потому что все те, кто замужем, несчастны. Я это прекрасно знаю, потому что наблюдала за своими. Мама и папа дали бы миллион долларов… Ну, может быть, не миллион – я немного преувеличиваю, но во всяком случае двести тысяч долларов наверное бы уж дали, если бы могли вернуть себе свободу без того, чтобы иметь дело со всей этой бесконечной судебной процедурой и с этими отвратительными газетами, которые будут писать всякую гадость, помещать их портреты и все такое…

– Но нам не пришлось бы к этому прибегать, моя дорогая.

– А как ты можешь знать, что не пришлось бы? Если мы поженимся, ты будешь думать, что имеешь на меня какие-то, права, и перестанешь делать то, что я тебе буду говорить, и сделаешь меня несчастной… Пожалуйста, пожалуйста, Бэнни, будем жить так, как нам самим нравится, а не так, как это нравится другим. Всю мою жизнь меня хотели заставить сделать то, чего я не желала, и я со всеми воевала. Даже с тобой, Бэнни, медвежонок мой милый!

На поверхности того общества, в котором вращался Бэнни, этого модного, более чем обеспеченного, купающегося в золоте общества все дышало представительностью и порядочностью, в полном соответствии с требованиями общественных законов и церкви. Но все это было только на поверхности. Стоило же вам опуститься немного вглубь – и всюду, как в верхних, так и в нижних слоях, вы наталкивались на тот факт, что люди, не найдя того счастья, какого искали, приходили к необходимости тайных соглашений. Мужья и жены предоставляли друг другу свободу, обменивались своими партнерами и вводили в свои семьи друзей, которые в действительности были заместителями мужей или жен. Приятели, секретари, гувернантки, кузены и кузины исполняли эти же роли, и в тех случаях, когда во всем этом разбирались, они получали возможность оказывать известное давление на родителей. Происходил в некотором роде неформальный домашний шантаж, благодаря которому дети получали то автомобили, то меха, то жемчужные ожерелья, а главное – что они ценили выше всего – право поступать так, как им самим заблагорассудится.

VIII

В начале того года, когда Америка готовилась вступить в Великую войну, русский народ свергнул своего царя и учредил республику. Большинство американцев отнеслось к этому очень сочувственно, так как всем было гораздо, конечно, приятнее находиться в союзе с республикой, чем с абсолютной монархией. Но вот произошло потрясающее событие. В России была новая революция, и на этот раз ее сделали не почтенные профессора и не деловые люди, но дикие фанатики, именуемые «большевиками», которые начали с того, что конфисковали всю частную собственность и смели, сокрушили весь старый порядок вещей.

Сразу стало ясно, какими бедствиями это грозило всем союзным державам. Россия отпадает от них, и все германские силы, действующие на Востоке, почувствовав себя свободными, ринутся на слабый, пришедший в полнейшее истощение Западный фронт. В русских войсках уже начиналась дезорганизация, солдаты покидали свои посты и бежали в города и деревни, и одновременно с этим лидеры нового правительства вели широкую, всесветную пропаганду, направляя ее в ряды союзных войск.

Кто, собственно, были эти лидеры? По сведениям американских газет, целая группа лиц, скрывавшаяся в Швейцарии, была по приказу германского правительства перевезена в запечатанном вагоне через германскую территорию и Россию, для того чтобы там произвести самый грандиозный переполох, на какой только она была способна. Таким образом, судя по газетам, оказалось, что Ленин и его окружающие были тайными агентами гуннов, и когда начали свои нападения на то, что они называли "союзным империализмом", то это был голос кайзера, изъясняющегося по-русски. Когда же большевики опубликовали секретный договор с союзниками, добытый из царских архивов, то американские газеты поспешили заявить, что эти документы были не чем иным, как явной подделкой.

М-р Росс, как всякий добродетельный американец, верил газетам своей страны, Он считал, что эта "большевистская резолюция" – самое страшное событие изо всех, какие только происходили на свете в течение всей его долгой жизни, и бледнел всякий раз, когда говорил об этом с Бэнни. Америка не могла собрать войска для Франции раньше весны, а тем временем в распоряжении германцев оставалась целая миллионная армия, которую они могли передвинуть на Западный фронт – небольшое расстояние в несколько сотен миль. Они не замедлят наброситься на Париж, захватят, может быть, даже всю Францию, и на долю американцев выпадет колоссальный труд извлекать их оттуда. Все бремя войны ляжет теперь на плечи американского народа, и пройдут, может быть, десятки лет, прежде чем все это кончится. Возможно, что не только м-ру Россу, но и Бэнни не дождаться окончания этой чудовищной бойни.

М-р Росс читал Бэнни выдержки из газет, сообщавшие подробности о всех тех ужасах, которые творились в России: целые миллионы убитых – все сплошь представители образованного, культурного класса. Подробно обо всех тех пытках и насилиях, которые там производились, газеты не решались даже печатать. Коммунистические теории применялись на практике ко всем русским женщинам: все они были национализированы, сделавшись общественной собственностью в силу официального, правительственного декрета, и все комиссары продавали их "оптом и в розницу". Ленин собирался убить Троцкого, а Троцкий намеревался заключить Ленина в тюрьму. Общественный "колодец" весь снизу и доверху представлял собой одну кипящую массу, не было пределов человеческой жестокости.

Бэнни мог убедиться теперь в несостоятельности того "идеализма", о котором он мечтал в своем полном неведении жизни, когда говорил о том, чтобы удовлетворить все требования бастовавших нефтяных рабочих, вплоть до передачи промышленности в руки пролетариата. Теперь он видел осуществление такого плана на практике. Ну и как же это ему нравилось?

Бэнни принужден был признаться, что это ему не очень нравилось. Он чувствовал себя донельзя подавленным.

И как раз в это самое время ему предстояла задача выяснить свою долю участия в этом мировом кризисе. Он кончал в этом году Высшую школу в Бич-Сити. Пора было решать, что он думал предпринять дальше. Между отцом и сыном происходили серьезные, полные сознания важности момента беседы. М-р Росс полагал, что тяжелая ответственность, которую налагало на него его дело, давала ему право искать себе поддержки в своем единственном сыне, и был уверен, что м-р Кэрин не сочтет за малодушие его просьбу освободить Бэнни от военной службы для того, чтобы он мог помогать ему в нефтяном деле. Но Бэнни продолжал настаивать на своем желании отправиться на фронт. Он говорил даже, что думает немедленно бросить школу и записаться добровольцем, как это сделали уже многие из его товарищей. В конце концов они остановились на компромиссе: подождать с решением вопроса до того дня, когда Бэнни окончит школу, и тогда поступить так, как того будут требовать обстоятельства. А пока что от Бэнни требовалось (это было его долгом как по отношению к родине, так и по отношению к самому себе) больше времени посвящать занятиям и меньше – развлечениям. Каждый юноша, если только он действительно понимал всю серьезность данного мирового кризиса, должен был посвятить себя всецело какой-нибудь работе, а не растрачивать зря своих сил. Эти слова отца заставили Бэнни покраснеть и опустить глаза. Он сказал, что вполне с этим согласен и что скоро докажет это на деле.

IX

Бэнни отправился к Эвнике в самом серьезном настроении духа и объяснил ей, каким тяжелым бременем ложилась на их плечи задача спасения цивилизации. Эвника вполне с ним согласилась. Она сказала, что у нее только что был серьезный разговор с матерью, которая объяснила ей, что теперь скоро будет недостаток как в съестных продуктах, так и во всякого рода материалах, – результат войны и необходимости оказывать помощь союзникам, – и что члены женского клуба уже выяснили свои обязанности по отношению к стране. Обязанности же эти заключались в том, чтобы они покупали для себя одни только самые дорогие продукты, картофель же, капусту и сало предоставили в распоряжение бедных.

М-с Хойт отдала все свои носильные вещи Армии спасения и истратила целое состояние на приобретение самых дорогих и модных туалетов, какие только она могла здесь найти. Разумеется, Эвника изъявила полную готовность следовать ее примеру и с этого дня покупать все только самое дорогое, но ее немного смущало, что у ее тети Алисы была на этот вопрос как раз противоположная точка зрения: она накупила себе уйму всевозможных дешевых вещей, для того чтобы дать этим пример женщинам рабочего класса. И Эвника не знала, кто был более прав, и просила Бэнни ей это выяснять.

Но серьезное, деловое настроение было совершенно несвойственно Эвнике, и оно продолжалось у нее очень недолго. Два дня спустя она приняла уже приглашение на бал в пользу бельгийских сирот и на слова Бэнни, что ему нужно работать, заявила, что если он с ней не поедет, то она пригласит Билли Чальмерса, красивого мальчика, победителя на футбольном состязании. Бэнни ответил, что это вполне ее дело, что она может ехать с кем хочет. В результате такого разговора они не виделись целых полторы недели, но, в конце концов, Бэнни не выдержал. Это было как раз в одну из суббот, а м-р Росс говорил, что изредка, раз в неделю, можно всегда позволить себе развлечься, что в этом он ничего не видит предосудительного. Поэтому Бэнни позвонил Эвнике по телефону, и они помирились. Оба проливали горячие слезы и страстно сжимали друг друга в объятиях, и Эвника заявила, что она никого, кроме своего Бэнни, по-настоящему не любила и не понимала, как мог он быть так жесток, чтобы отказать ей тогда в таком удовольствии…

Настало Рождество, и хитрый и настойчивый м-р Росс придумал для Бэнни целый ряд искушений: колоссальную индейку, которую должна была зажарить Руфь, и две новых нефтяных скважины, не говоря уже о перепелах, голоса которых начинали уже раздаваться в часы солнечного заката на излюбленных ими местах, по ту сторону холма. Бэнни обещал и твердо решил поехать на праздники в Парадиз. Он сказал об этом Эвнике, и никогда еще до тех пор она не приходила в такое дикое исступление, как в этот раз. Схватив Бэнни за волосы, она потащила его через всю гостиную матери, причем м-с Хойт находилась тут же и безмолвно смотрела на происходившее. Эвника кричала, что Бэнни негодяй, что она немедленно позвонит Билли Чальмерсу и они в этот же день уедут куда-нибудь далеко и вернутся только по окончании рождественских праздников, а может быть, и того позднее…

Но Бэнни все-таки уехал в Парадиз. Он наблюдал за новыми скважинами, рассматривал чертежи новых обсадных труб, ходил с отцом на охоту за перепелками, а ночи опять проводил без сна и чувствовал себя глубоко несчастным. Он лежал в постели с открытыми глазами, и ему казалось, что он превращается постепенно в старика и что утром, подойдя к зеркалу, он, наверное, увидит себя совершенно седым. Он потерял за эти ночи больше сил, чем если бы он исполнял требования Эвники и возил ее на вечера. И какой был во всем этом смысл? В школе ему преподавали биологию и английских поэтов девятнадцатого столетия, но разве это могло помочь выгнать германцев из Франции? Эвника была такой хрупкой, такой очаровательной, а что, кроме горя, ждало ее впереди? Она так не похожа была на всех других девочек, ее так трудно было понять, и никто из заместителей Бэнни не смог бы никогда относиться к ней так хорошо, как относился он… Да, мир старался оторвать их друг от друга, тот самый мир, слепой и глупый, который убивал теперь столько народу. Его бабушка была, по-видимому, права: весь свет представлял собой какой-то сплошной хаос жестокости, и что бы вы ни делали, какая бы сторона ни победила, – изменить создавшегося положения вещей было невозможно.

Наступало утро, и воздух оглашался шумом и скрежетом новой колоссальной машины м-ра Росса. Да. У отца Бэнни было по крайней мере нечто, на что он мог положиться, в чем он был уверен. И как он все понимал! Он, казалось, знал все, что переживал Бэнни, хотя никто не сказал ему об этом ни слова, был полон заботливого участия к сыну и придумывал всякие предлоги для того, чтобы они могли быть все время вместе. Может быть, и ему пришлось когда-нибудь пережить то же, что переживал теперь Бэнни? Было бы так хорошо поговорить с ним обо всем совсем-совсем откровенно, но очень уж это его смущало… Потом Бэнни подумал о своей "мамочке", которую он не видел уже более года. Она переселилась в Нью-Йорк, и Бэнни подозревал, что его отец увеличил посылаемые ей субсидии, с тем чтобы она оттуда не уезжала. Бэнни было очень жалко, что он не мог поговорить с ней об Эвнике, не мог спросить ее мнения по поводу этой практиковавшейся смене любовников.

В конце концов ему удалось взять себя в руки настолько, что, вернувшись в Бич-Сити, он не поехал к Эвнике, а завидев ее издали на улице, – несмотря на то что сердце начинало биться в его груди как безумное, – тотчас же сворачивал с дороги и шел не останавливаясь несколько миль, до полного изнеможения.

Среди членов "Общества зулусов" ходила молва, что на этот раз они поссорились с Эвникой не на шутку, и несколько юных леди не замедлили этим воспользоваться, чтобы повести правильную атаку на нефтяного принца. Но Бэнни совершенно их не замечал. Сердце в нем умерло. Он говорил себе, что никогда уже, никогда теперь он не посмотрит ни на какую другую девушку.

Что же касается Эвники – ее неизменно сопровождал на всех ее прогулках победитель на футбольном состязании, но, по-видимому, ей все же удавалось не давать повода тем сплетням, которых так опасался для нее Бэнни.