Текст книги "Смерть внезапна и страшна"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 6

Повседневная больничная рутина казалась Эстер все более обременительной. Приходилось повиноваться миссис Флаэрти – иначе можно было вылететь с работы. Ей не раз уже приходилось прикусывать язык, чтобы не ответить старшей сестре надлежащим образом, и даже на ходу изменять уже начатую фразу, придавая ей по возможности невинное обличье. Помогала лишь память о Пруденс Бэрримор, хотя Лэттерли не очень хорошо знала покойную. Театр военных действий был велик, а кроме того, полон смятения и боли, и неотступная жуткая необходимость позволяла сестрам милосердия знакомиться, лишь когда им приходилось вместе работать. Эстер работала рядом с Пруденс лишь однажды, но события того дня неизгладимо врезались в ее память. Дело было после битвы при Инкермане в ноябре 1854 года. Прошло три недели после катастрофы в Балаклавской бухте и гибели бригады легкой конницы, в самоубийственном порыве ринувшейся на русские пушки. Стало очень холодно, хлестал безжалостный дождь, и люди ходили по колено в грязи. Все спали мокрыми и грязными в дырявых палатках. Одежда истрепалась, а починить ее было нечем. Все голодали, потому что припасы заканчивались, и были утомлены постоянным трудом и тревогой.

Осада Севастополя не приносила плодов. Русские вкапывались в землю все глубже и глубже, стремительно приближалась зима. Люди и кони умирали от голода, холода, ран и болезней.

А потом произошла битва при Инкермане. Поначалу она складывалась неудачно для британских войск, но когда наконец пришло подкрепление войск от французов – три батальона зуавов и алжирцев, явившихся бегом под трубы, барабаны и гортанные арабские вопли, – она превратилась в еще более кровавое побоище. Из сорока тысяч русских было убито, ранено или взято в плен около четверти. Британцы потеряли убитыми шесть сотен, а французы всего лишь сто тридцать человек. А раненых и у тех, и у других было раза в три больше. Поле боя было укрыто густым туманом, и случалось, что солдаты наталкивались на врага, не ожидая того, или терялись во мгле, а иногда даже получали пули от своих же.

Эстер помнила эти дни до мельчайших подробностей. Стоя в прогретой солнцем госпитальной палате в Лондоне, она могла, не закрывая глаз, увидеть былое, ощутить тот холод, услышать шум, крики, стоны и вопли боли. Похоронные отряды еще работали через три дня после битвы. Девушка часто видела во сне их согбенные силуэты. С лопатами в руках, под воющим ветром, опустив головы и сгорбив плечи, они брели по грязи или нагибались над очередным трупом, зачастую замерзшим в позе яростной рукопашной. На лицах мертвецов оставался ужас, а их жуткие штыковые раны покрывала намерзшая кровь. По крайней мере четыре тысячи русских были похоронены в братских могилах.

Но в кустах все еще стенали раненые, и их искали. Часами трудились хирурги в госпитальных палатках, стараясь спасти солдат, умиравших потом в тряских телегах по пути на корабль или позже, в море. А выдержавших дорогу нередко ждала смерть в госпитале Скутари от лихорадки и гангрены.

Эстер помнила вонь… утомление, тусклый свет раскачивающегося фонаря, жесткие отблески на сосредоточенном лице хирурга, орудующего скальпелем или пилой. Врачи стремились в первую очередь успеть все сделать: скорость требовалась при каждой операции. У них был хлороформ, но медики не могли прибегнуть к подобной роскоши. Впрочем, многие из раненых предпочитали умелое прикосновение «бодрящего» ножа молчаливому нисхождению в смерть под покровом анестетика.

Эстер вспоминала уродливые в своем потрясении несчетные меловые лица мужчин, осознающих полученное увечье, пролитый пурпур теплой крови и аккуратную горку ампутированных конечностей в грязи возле входа в палатку.

Она видела перед собой напряженные глаза Пруденс Бэрримор, ее крепко сжатый рот, капли крови у нее на щеке и на лбу, оставленные рукой, отбрасывавшей волосы с глаз. Эта девушка работала молча и спокойно; усталость мешала ей прибегать к словам, если было достаточно взгляда. Все чувства здесь были общими: ужас, жалость, необходимость, требовавшая не оставлять госпиталь, и ощущение победы, тоже по-своему ужасной. Если человек выдержал такое, сам ад не предложит ему худшего!

Подобные переживания нельзя было назвать дружбой: они были сразу и больше, чем дружеские, и меньше. Но перенесенные страдания образовывали прочную связь и отделяли переживших войну от прочих людей. Такого не расскажешь… нет слов, способных передать весь пережитый ужас, все высоты и глубины эмоций.

Но теперь Пруденс не стало, и Эстер ощущала себя более одинокой. А гнев на убийцу требовал, чтобы она помогала Монку.

В ночное дежурство – миссис Флаэрти отводила их сиделке Лэттерли при всякой возможности, поскольку терпеть не могла сестер, побывавших в Крыму, вместе с опытом и переменами, которые они олицетворяли, – Эстер обходила палаты с фонарем, и воспоминания прошлых дней теснились в ее памяти. Вновь и вновь слышала она тупой звук и, вздрогнув, оборачивалась, ожидая, что увидит ошеломленную крысу, только что свалившуюся со стены. Но ничего не было – лишь повязки, простыни и помойные ведра.

Постепенно Лэттерли познакомилась с другими сестрами и разговаривала с ними, когда предоставлялась возможность, а чаще просто слушала их. Женщины были испуганы и часто вспоминали Пруденс… причем со страхом. Почему она погибла? Неужели безумец все еще бродит по госпиталю и любая из них может оказаться следующей жертвой? Начались россказни о мрачных тенях в пустых коридорах, о глухих стонах, обрывающихся молчанием… Почти каждый мужчина из персонала больницы служил объектом для праздных домыслов.

Как-то в самом начале дня Эстер спустилась в прачечную. Огромные котлы еще безмолвствовали, и пар в трубах не шипел и не бурлил. Смена окончилась. Оставалось лишь собрать и сложить готовые простыни.

– А какова она была из себя? – спросила мисс Лэттерли о Пруденс с деланой невинностью, когда о той снова зашел разговор.

– Одно слово – хозяйка, – скорчив кислую физиономию, ответила пожилая сестра, усталая и полная женщина, с красными прожилками на носу, свидетельствовавшими о ее симпатиях к бутылке с джином. – Всегда приказывала другим. Думала, что раз побывала в Крыму, то все там узнала… Даже докторов иногда учила. – Она ухмыльнулась беззубым ртом. – Они от нее свихнулись.

В комнате рассмеялись. Безусловно, хоть Пруденс временами и недолюбливали, к докторам сестры испытывали еще меньше теплых чувств, и когда она противоречила им, женщины удивлялись, но их симпатии были на ее стороне.

– В самом деле? – отозвалась Эстер с подчеркнутым интересом. – И ей не велели прекратить это? Значит, ей повезло, что ее не уволили!

– Ну, уж ее-то не выгнали бы! – резким голосом расхохоталась другая сестра, опустившая руки в карманы. – Хозяйкой она была, это точно; знала, что делают в палатах и как ухаживают за больными… лучше, чем миссис Флаэрти. Только если ты проговоришься ей, что я так сказала, я тебе глаза выцарапаю. – Она хлопнула о стол последней простыней.

– Так кто ж ей скажет, тупая корова, этой-то кислой ведьме? – едко сказала пожилая женщина, первой ответившая Эстер. – Только я не думаю, чтобы она была такая хорошая… Себе на уме она была – вот что.

– Да, себе на уме! – Теперь вторая сестра уже сердилась, и лицо ее запылало. – Она спасла бездну жизней, в этом богом проклятом месте! Даже пахнуть здесь после ее работы стало лучше.

– Пахнуть лучше? – Еще одна женщина, высокая и рыжеволосая, разразилась хохотом. – Ты, што, решила – здеся дом жельтмена? Ну и дурища! А вот она так понимала, што раз леди, то не чета нам. Всё от уборки носяру воротила… В дохтуры лезла! Истинная дура, слышь, ты, глупая телка! Слыхала б, што его светлость об ей говорил!

– О! Сэр Ерберт? – заинтересовались все присутствующие.

– Конечно, сэр Ерберт, кто здеся у нас ишшо сэр? Не ерманский же фриц! Ён иностранец, у него в башке всякой глупости полно. Не удивлюся, если немчик-то и убил… Так-то и эти петушки из полиции говорят.

– Неужели? – Эстер тоже проявила интерес к словам рыжей прачки. – А почему? Ведь, по-моему, это мог сделать кто угодно?

Все посмотрели на нее.

– Ты обо што ето? – нахмурилась рыжеголовая.

Лэттерли взялась за край корзины. Подобной возможности она дожидалась давно.

– Ну, убить ведь мог любой, кто здесь был, когда ее убили? – пояснила девушка.

Прачки и сестры вновь поглядели на нее, а затем переглянулись между собой.

– Што… ты про дохтуров, што ли? – удивилась рыжая.

– Конечно, она про их – про благородных! – сказала еще одна полная женщина с возмущением. – Мы, што ль, ее убивать станем? Уж ежели у меня руки зачешутся, так я своего мужика пришью, а не взбалмошную бабенку, возомнившую о себе! Што мне до ей? Зла я ей, глупой телке, не желала, но и слез проливать не стану.

– А как насчет казначея и священника? – небрежным тоном заметила Эстер. – Они с нею не ссорились?

Полная сестра пожала плечами:

– Хто ж знает? Пошто они друг другу?

– Зачем-зачем… она ж была не уродина, – фыркнула старшая из сестер снисходительным тоном. – И если они могут гоняться за Мэри Иггинс, могли и за этой побегать.

– А кто бегает за Мэри Хиггинс? – тут же заинтересовалась Эстер. Она не знала Мэри, но не трудно было догадаться, что это тоже одна из здешних сестер.

– Казначей, – пожала плечами одна молодая прачка. – Нравится она ему, вот оно как.

– И священнику тоже, – фыркнула полная. – Грязный старый боров! Все лапает ее и зовет дорогушей. Мож, ему и Пруденс Бэрримор понадобилась… Мож, далеко зашел, и она решила его вывести на чистую воду? Тогда ён и мог исделать ето.

– А был ли он здесь в то утро? – с сомнением спросила мисс Лэттерли.

Ее собеседницы переглянулись.

– Ага! – уверенно заявила полная. – Торчал всю ночь, тут кто-то важный помирал. – Ён все время здесь провел. Мож, ето ён заделал, а не германчик? А потом ему пациент помешал незаметно уйти, – добавила она. – Тот-то был суприз! Так и было, верняк… вот гад!

После нескольких подобных разговоров, которые она вела, подметая, подавая разные вещи, готовя бинты, унося ведра и перестилая постели, Эстер узнала довольно много о том, что творилось в госпитале в семь часов утра того дня, когда погибла Пруденс Бэрримор. Однако кто мог убить ее, оставалось во многом неясным. Лэттерли наслушалась россказней, по большей части непристойных и в высшей степени сомнительных, и, встретившись с Джоном Ивэном, выложила ему всю добытую информацию. Времени у них было немного: они уединились в одной из небольших боковых комнаток, где хранили лекарства. Миссис Флаэрти только что вышла, распорядившись, чтобы Эстер скатала целую груду бинтов. А сэра Герберта не разрешалось беспокоить в течение примерно получаса после обеда, так что ему мисс Лэттерли тоже не могла понадобиться.

Ивэн сидел на столе, наблюдая за ее пальцами, разглаживающими и скатывающими ткань.

– А вы ничего еще не сообщили Монку? – спросил он с улыбкой.

– Я не видела его с воскресенья, – ответила девушка.

– И чем он занят? – поинтересовался сержант непринужденным тоном, внимательно разглядывая Эстер своими ясными газельими глазами.

– Не знаю, – пожала она плечами, вываливая возле него на стол горку бинтов. – Он сказал, что намеревается выяснить побольше о попечителях. Может быть, кто-то из них был пока неизвестным нам образом связан с Пруденс или ее семьей… даже еще в Крыму.

Джон что-то буркнул и обвел глазами кабинет, уставленный сосудами с сушеными травами, цветными кристаллами, бутылками вина и склянками с хирургическим спиртом.

– А мы об этом даже не подумали… – Он скривился. – Дживису подобное и в голову не придет! Он привык мыслить в пределах очевидного и обычно бывает прав. Ранкорн рискнет побеспокоить дворян лишь в том случае, если не останется иного выхода… А вам не кажется, что это дело может иметь личный характер?

Мисс Лэттерли усмехнулась:

– Уильям мне этого не говорил! Но все возможно. Похоже, что священник провел здесь всю ту ночь, как и доктор Бек.

Ивэн поднял голову:

– Священник? Я не знал этого! Он умолчал об этом, когда мы с ним разговаривали. Хотя, откровенно говоря, не помню, спрашивал ли его об этом Дживис. Его больше интересовало мнение священника о Пруденс и общее отношение к ней…

– Ну и как, выяснил он что-нибудь? – спросила Эстер.

Джон улыбнулся, и в глазах его блеснуло удовлетворение. Он знал, что она все до последнего слова перескажет Монку.

– Ничего многообещающего, – начал сержант. – Миссис Флаэрти не любила ее, но этому едва ли стоит удивляться. Сестры в основном едва ее терпели: у них было мало общего. Одна или две – из тех, что помоложе, – ею восхищались: она была для них в известной мере героиней. Один из практикантов вроде бы ощущал нечто похожее, но она не стремилась поощрять его. – На лице полицейского промелькнуло сочувствие, словно бы тот молодой человек предстал перед его мысленным взором. – Другой практикант, высокий, со светлыми волосами, отброшенными назад со лба, ее недолюбливал… полагал, что подобные амбиции просто неприличны для женщины. – Глаза Джона встретились со взглядом Эстер. – Надменный парень, как мне показалось, – добавил он. – И не симпатизирует полисменам: мы мешаем ему работать – вмешиваемся в личные дела.

– Он вам не понравился, – Лэттерли подвела очевидный итог его словам и потянулась к новой кипе бинтов. – Но был ли он в госпитале в ту ночь?

Сержант скривился:

– Увы, нет, как и тот, который ею восхищался.

– И кто же находился здесь в ту ночь, по вашим сведениям?

– Около половины сестер, священник – как я узнал сейчас от вас, – казначей, доктор Бек, сэр Герберт, двое врачей-практикантов по фамилии Говард и Кантрелл и миссис Флаэрти, а также один из попечителей, сэр Доналд Маклин, и еще леди Росс-Гилберт. Все входные двери были открыты, так что любой мог войти незамеченным. Не слишком-то полезная информация, не так ли?

– Не слишком, – кивнула девушка. – Но как я слышала, возможность совершения преступления еще не доказывает вины.

Джон расхохотался:

– Какая формулировка! Вы настоящая правая рука Монка… Его помощник, точнее – помощница.

Эстер уже собиралась было взорваться и заявить, что уж кому-кому, а Монку она не намеревается оказывать никакой помощи, когда в дверях возникла худая и прямая фигура миссис Флаэрти. Лицо главной медсестры разом порозовело от гнева, а глаза засверкали.

– И что же вы делаете, сестра Лэттерли, вместо того чтобы заниматься своим делом? Беседуете с молодым человеком? Вы здесь работаете очень недавно, и, невзирая на ваше знакомство с некоторыми влиятельными персонами, я напоминаю вам, что мы здесь следим за нравственностью. А если вы не будете выполнять наших требований, мы вас уволим!

На мгновение Эстер онемела: до нее не сразу дошла абсурдность сомнений в ее добропорядочном поведении, когда речь шла о Джоне Ивэне.

– Я из полиции, старшая сестра Флаэрти, – холодно промолвил сержант, выпрямляясь. – И я допрашиваю мисс Лэттерли. Она обязана отвечать мне, как и все, кто здесь работает, если они намереваются помогать закону – чтобы не заработать обвинение в противодействии ему.

Краска бросилась в лицо миссис Флаэрти.

– Что за чушь, молодой человек! – отрезала она. – Сиделка Лэттерли здесь еще не работала, когда бедная Бэрримор встретила свою смерть! Если вы не выяснили даже этого, значит, вы безнадежно некомпетентны. Не знаю, за что мы вам платим.

– Ну, я-то прекрасно представляю, что делаю. – Ивэн не скрывал раздражения. – Поскольку она не может быть виновна в преступлении, ее наблюдения могут оказаться весьма полезны.

– Какие наблюдения? – Старшая сестра высоко подняла белые брови. – Я ведь только что сказала вам, молодой человек: в тот день ее здесь не было! Что она могла видеть?

Джон изобразил крайнее нетерпение:

– Миссис Флаэрти, пять дней назад кто-то удушил одну из ваших сестер и затолкал ее тело в желоб. Подобный поступок нельзя считать изолированным актом безумия. Тот, кто совершил это, действовал, повинуясь могущественному побуждению, быть может, корнями уходящему в прошлое. Аналогичным образом отпечаток этого преступления и страх разоблачения способны обнаружиться в будущем, и наблюдательный человек уже сейчас может многое заметить.

Старшая сестра что-то буркнула и поглядела на Эстер: на ее волевое лицо, стройную и тонкую, с прямой спиной и широкими плечами фигуру. Потом перевела взгляд на Ивэна, стоявшего возле стола, загруженного бинтами: челка мягких каштановых волос упала ему на лоб, прикрывая длинноносое, чувствительное и смешливое лицо, и фыркнула, выражая свое недоверие. Наконец раздраженная женщина повернулась на каблуках и вышла.

Полицейский даже не знал, смеяться ему или сердиться. Все эти чувства явно проступали на его лице.

– Прошу прощения, – Ивэн развел руками. – Я не хотел компрометировать вас. Подобная мысль просто не приходила мне в голову.

– И мне тоже, – признала Эстер, и щеки ее чуть порозовели. – Нелепая ситуация! Быть может, если нам придется встретиться еще раз, мы сделаем это за пределами госпиталя?

– Только так, чтобы Дживис не знал, – быстро добавил Джон. – А то ведь он решит, что незачем оказывать помощь врагу.

– Врагу? Это я враг?!

– Я предполагаю, как может развиваться ситуация. – Сержант опустил руки в карманы. – Ранкорн по-прежнему ненавидит Монка и не перестает твердить Дживису, как ему приятно с ним работать. Но люди-то еще не забыли Уильяма, а Дживис не дурак. Он понимает, почему Ранкорн предпочел его, и намеревается доказать свои способности и превзойти Монка, изгадив его из памяти людей. – Ивэн улыбнулся. – Но на это он не способен! Наш начальник не может забыть те годы, когда Уильям наступал ему на пятки. Он помнит все случаи, когда оказывался прав не он, а Монк, помнит все пустяки: невысказанное пренебрежение, костюм от дорогого портного, хорошо поставленный голос… – Джон следил за глазами Эстер. – Не может он забыть даже того, что, несмотря на все старания, ему так и не удалось унизить Монка. Пусть в конце концов победа осталась за ним, но она оставила неприятный привкус. Ранкорну хотелось бы вернуть Уильяма назад, чтобы на сей раз по-настоящему победить его – и получить истинное наслаждение.

– О боже! – Лэттерли скатала последний из бинтов и завязала его. Ей было жаль и Дживиса, и даже слабого колеблющегося Ранкорна, но больше всего ее порадовало мнение Ивэна о Монке. От этих его слов она едва не улыбнулась. – Бедный инспектор Дживис!

Джон на мгновение удивился, а потом понимание, окрашенное внутренним благородством, осветило его лицо.

– Пойду-ка повидаюсь со священником, – склонил он голову. – Благодарю вас!

В тот день Эстер отправилась ассистировать сэру Герберту при операции. Распоряжение ей передала рослая сестра – плечистая, с грубым лицом и удивительными глазами. Лэттерли видела ее несколько раз, и при этом ее всегда охватывало сложное чувство; и только на этот раз она поняла, что же притягательного было в этих глазах. Один из них оказался голубым, а другой зеленел весенней травой. И как Эстер могла не заметить этого прежде? Быть может, впечатление, оставленное физической силой этой женщины, затмевало все остальное и места для других впечатлений просто не оставалось?

– Тебя требует сэр Ерберт, – мрачно бросила эта женщина. Звали ее Дорой Парсонс: это Лэттерли помнила, хотя еще не сумела запомнить все имена.

Эстер поставила ведерко, которое несла.

– Куда?

– В его кабинет, конешно. Выходит, тебе ее место предоставят? Или ты не поняла?

– Чье место?

Огромная уродливая физиономия сестры напряглась.

– Ты со мной дуру-то не строй! Раз просидела в Крыму и здесь все от этого с ума посходили, не думай, шо ты сможешь кого-нибудь одурачить! Нечего пялиться на нас с таким превосходством. – Она плюнула, чтобы высказать пренебрежение.

– Значит, ты имеешь в виду сестру Бэрримор, – проговорила Эстер с холодком, хотя физическая сила собеседницы внушала ей трепет. Надо будет проследить, чтобы не оказаться с Парсонс наедине, скажем, в прачечной, когда никого не будет поблизости. Но хулиганы опасны лишь для тех, в ком они ощущают страх.

– Конешно, я про сестру Бэрримор! – Дора с насмешкой передразнила Лэттерли. – Ты, шо ли, решила, что у нас от вас, крымских сестричек, отбоя нетути?

– Ну это тебе лучше знать… – заметила Эстер. – Судя по этим словам, ты ее не любила?

– И не одна я… было кому не любить ее, окромя меня, – согласилась Парсонс. – Но только посмей сказать, шо, по-твоему, это я ее прикончила, я с тобой тогда в два счета разделаюсь! – пригрозила она. – Я твою тощую шею переломаю, вот шо!

– Мне незачем такое говорить. – Лэттерли с трудом сохранила спокойствие. Ей представилась Пруденс – сперва в госпитальной палатке на поле боя, а потом мертвая в прачечной, и она рассердилась на себя – незачем бояться этой несчастной! – Ты сама своим поведением делаешь все настолько очевидным, что догадается даже самый глупый констебль. И часто ты сворачиваешь шеи тем людям, которые тебя раздражают?

Дора открыла рот, чтобы ответить, но потом поняла, что вот-вот попадет прямо в ловушку, и пошла на попятный:

– Ладно. Так ты, што ль, идешь к сэру Ерберту или мне сказать ему, шо не пойдешь, потому как, мол, занята?

– Иду.

Эстер двинулась с места, стороной обогнув огромную фигуру Парсонс, и заторопилась из комнаты по коридору, стуча каблучками по полу. Оказавшись перед дверью сэра Стэнхоупа, она торопливо постучала, словно Дора преследовала ее.

– Входите! – раздался повелительный голос Герберта.

Повернув дверную ручку, девушка вошла внутрь.

Хирург сидел за столом, разложив перед собой бумаги. Он поглядел на вошедшую:

– А, мисс Лэттерли! Вы имеете опыт работы в Крыму, не так ли?

– Да, – проговорила она, став прямо и в знак уважения сложив руки за спиной.

– Хорошо, – с удовлетворением кивнул врач, складывая статьи и убирая их в ящик. – К нам поступил важный пациент, которому следует сделать деликатную операцию. Я хочу, чтобы вы помогли мне, а потом позаботились об этом пациенте. Мне не удается успевать повсюду одновременно. Я читал некоторые новые теории на эту тему. Очень интересно. – Он улыбнулся. – Впрочем, не думаю, чтобы они вас интересовали…

Медик замолчал, словно бы рассчитывая на любопытство сестры милосердия. Мисс Лэттерли и в самом деле хотела бы узнать что-то новое из области медицины, но помня, что в первую очередь она должна удержаться в госпитале – а это зависело от взглядов сэра Герберта, – девушка ответила в расчете на его вкусы:

– Думаю, что это выходит за пределы моего понимания, сэр, – проговорила она невинным тоном. – Конечно, я не сомневаюсь, что все это чрезвычайно интересно, и, наверное, с удовольствием поучилась бы у вас, если вы сочтете это нужным.

В небольших умных глазах хирурга блеснуло острое удовольствие.

– Конечно, мисс Леттерли, позже я расскажу вам все, что требуется знать при уходе за этим пациентом. Очень правильная позиция!

Сестра прикусила язык, чтобы не ответить колкостью, и промолчала, оставив без внимания столь сомнительный комплимент, чтобы голос не выдал ее сарказм.

Однако начальник ждал ответа.

– Быть может, вы хотите, чтобы я проследила за пациентом, прежде чем его доставят в операционную, сэр? – спросила Эстер.

– Нет, не надо. Его готовит миссис Флаэрти. Вы спите в общежитии сестер?

– Да.

Это была больная тема для мисс Лэттерли. Она ненавидела общежитие: ряды кроватей в длинной комнате, похожей на палату работного дома, где она была лишена уединения и где не было тишины, чтобы спать, думать или читать. Вокруг постоянно шумели другие женщины, они мешали ей своими движениями, разговорами, а иногда смехом; они приходили и уходили… Умываться приходилось под краном над одной из двух больших раковин, а есть – какие-то крохи, когда предоставлялась возможность между долгими двенадцатичасовыми сменами.

Не то чтобы она не привыкла к трудностям. Господь ведает – в Крыму было неизмеримо хуже! Там было холоднее, нередкий голод совмещался с крайним утомлением, а жизни ее грозила самая прямая опасность. Но там это было неизбежно, там шла война, а еще – дружба с другими сестрами и врачами и общий враг. А здесь можно было обойтись без ненужных сложностей, и Эстер была недовольна. Лишь память о Пруденс Бэрримор заставляла ее терпеть.

– Хорошо. – Герберт улыбнулся. Улыбка осветила лицо медика, чуть изменив его, и хотя это был просто жест вежливости, за маской профессионала проглянул человек. – У нас лишь несколько сестер живут у себя дома, но это не очень удобно, в особенности когда им приходится ухаживать за пациентом, нуждающимся в постоянном внимании. Прошу вас, будьте здесь в точности в два часа дня. До скорой встречи, мисс Лэттерли.

– Благодарю вас, сэр Герберт, – ответила девушка и немедленно ушла.

Операция действительно оказалась очень интересной. Почти на два часа она полностью забыла о собственном неудовольствии госпитальной дисциплиной и расхлябанностью сестер, о жизни в общежитии и угрожающей физиономии Доры Парсонс. Да что там, Эстер забыла даже о Пруденс Бэрримор и причине, приведшей ее сюда! Хирург удалял камни у очень полного джентльмена, доживавшего шестое десятилетие. Мисс Лэттерли почти не видела лица больного: пухлый от переедания бледный живот и слои жира, которые Стэнхоуп срезал, чтобы обнажить внутренние органы, привлекли все ее внимание. Пациент находился под анестезией, и можно было ни о чем не тревожиться. Отсутствие спешки и сознание того, что больного не терзают невыносимые муки, давали ощущение едва ли не эйфории.

С восхищением, близким к трепету, сестра следила за ловкими руками сэра Герберта, с утонченными к подушечкам пальцами. Эти деликатные и сильные руки двигались быстро, но без излишней спешки. Врач был настолько поглощен делом, что ни разу не позволил себе отвлечься. Хирургическая операция в его исполнении обладала собственной красотой, заставлявшей Эстер забыть обо всем прочем. Она больше не видела внимательных лиц практикантов, хотя в обычных условиях черноволосый молодой человек, стоявший возле нее и все время присвистывающий при каждом вздохе, привел бы ее в крайнее раздражение. Но в тот день мисс Лэттерли почти ничего не замечала.

Наконец, закончив операцию, сэр Герберт отступил назад. Довольное выражение на лице хирурга свидетельствовало о том, что он прекрасно понимает, насколько великолепно справился с делом, своим искусством избавив человека от боли… Теперь, при хорошем уходе и удаче, рана заживет, и больной выздоровеет.

– Как вы видите, джентльмены, – проговорил Стэнхоуп с улыбкой, – еще десятилетие назад мы не могли бы даже думать о такой затяжной операции. Мы живем в веке чудес. Наука движется вперед гигантскими шагами, и мы находимся в ее авангарде. Открываются новые горизонты, новые методы… Итак, сестра Лэттерли, я закончил свою работу, а вы наложите повязку. На вас лежит ответственность за возможные осложнения: приглядите, чтобы больной не простудился. Я зайду к нему завтра.

– Да, сэр Герберт. – На этот раз восхищение Эстер этим человеком было достаточно искренним, и она отвечала с неподдельной скромностью.

Пациент пришел в сознание не сразу. Ему сделалось плохо: болей особых не было, но пожилого мужчину рвало, и мисс Лэттерли очень боялась, что у него разойдутся швы. Поэтому она старалась всеми возможными способами облегчить положение больного и предотвратить потерю крови. Но определить наличие внутреннего кровотечения девушка не могла, и оставалось только ожидать появления лихорадки, увлажнения кожи и замедления пульса.

Миссис Флаэрти несколько раз заглядывала в небольшую палату, где находились они с пациентом, и во время третьего из ее визитов Эстер узнала имя своего подопечного.

– Ну, как там у нас мистер Прендергаст? – проговорила, хмурясь, старшая сестра. Бросив кислый взгляд на ведерко, прикрытое тряпкой, она не смогла удержаться от комментариев. – Не сомневаюсь, что оно пустое, да, мисс Лэттерли?

– Увы, его вырвало, – ответила Эстер.

Белые брови миссис Флаэрти поднялись.

– А я-то считала, что вы, крымские сестры, не разрешаете даже ставить ведерки рядом с пациентами. Выходит, поступаете не так, как проповедуете, а?

Девушка набрала было в грудь воздуха, чтобы объяснить этой ехидной женщине очевидное, но вовремя вспомнила, зачем она здесь.

– Я вижу в этом меньшее зло, – сказала она, избегая взгляда голубых ледяных глаз миссис Флаэрти, чтобы не выдать ей своего раздражения. – Ему плохо, и если его снова стошнит, а меня не будет рядом, швы могут разойтись. Кроме того, у меня лишь одно ведерко, и лучше воспользоваться им, чем пачкать простыни.

Старшая сестра ответила ей холодной улыбкой:

– Вижу, в вас есть чуточка здравого смысла. А это куда более нужная вещь, чем все образование на свете. Быть может, мы еще сделаем из вас хорошую медсестру, чего о большинстве крымских дамочек не скажешь. – И, прежде чем Эстер успела ответить, она затараторила: – А его не лихорадит? Какой пульс? Вы приглядываете за раной? Кровотечения нет?

Лэттерли ответила на все эти вопросы и уже намеревалась попросить, чтобы ее ненадолго подменили – она хотела поесть, так как с того часа, когда сэр Герберт прислал за ней, успела только попить воды, – но миссис Флаэрти выразила умеренное удовлетворение ее ответами и вышла. Позвякивание ключей и ее шаги затихли в глубине коридора.

«Быть может, я и несправедлива к ней, – подумала Эстер, – но миссис Флаэрти превосходно знает, сколько времени я провела здесь, имея возможность отлучиться, лишь покоряясь зову природы, и явно испытывает от этого известное удовольствие».

Одна из младших сестер, восхищавшихся Пруденс, забежала к ней около десяти часов вечера, когда уже темнело, с кружкой горячего чая и толстым сэндвичем с бараниной. Она торопливо закрыла за собой дверь и протянула мисс Лэттерли еду.

– Должно быть, вы умираете с голода, – проговорила она, блеснув глазами.

– Я голодна, как волк, – с благодарностью подтвердила Эстер. – Огромное тебе спасибо!

– Ну, как он? – спросила юная медсестра, девушка лет двадцати с каштановыми волосами и живым благородным лицом.

– Страдает от боли, – ответила сиделка с набитым ртом, – но пульс хороший, и я надеюсь, что кровотечения нет.

– Бедняга. Но сэр Герберт великолепный хирург, правда?

– Да, – без всяких колебаний согласилась Лэттерли. – Блестящий мастер. – Она хорошенько приложилась к кружке, хотя чай был еще слишком горячий.

– А вы ведь тоже были в Крыму? – продолжила ее собеседница, и ее лицо озарилось энтузиазмом. – И знали бедную сестру Бэрримор? А мисс Найтингейл вам встречать не приходилось? – Голос ее чуть понизился в трепете перед великим именем.