Текст книги "Тени убийства"

Автор книги: Энн Грэнджер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Наконец приехала скорая. Медики, хоть и ошеломленные представшей перед ними картиной, действовали быстро и эффективно. Яна увезли.

Дамарис устало поднялась наверх, зашла к Флоренс сообщить, что все в порядке, Яна доставили в больницу. Скорее всего, в больничный морг, мысленно уточнила она, нисколько не сомневаясь, что была свидетельницей предсмертной агонии.

Сказала сестре, что приготовит чай. На самом деле ей не хотелось никакого чая, но надо было чем-то заняться. По пути на кухню она собрала осколки разбитого стакана. Видно, Ян пошел на кухню за водой, но выпить не успел, ему стало плохо, он уронил стакан и попытался добраться до телефона, чтобы вызвать помощь. Не стоит оставлять осколки.

Кухня показалась большой, холодной, неприветливой. Дамарис плотней запахнула халат, нашла в ящике бумажный пакет, бросила туда осколки и выкинула в мусорное ведро. Потом пошла к раковине налить чайник.

– А это еще откуда? – пробормотала она про себя.

В раковине лежал столовый нож в каких-то липких коричневых пятнах. Белковая паста «Мармит», догадалась Дамарис, предполагая, что они с Флоренс проглядели нож, когда после ужина мыли посуду.

Пока закипал чайник, она взяла совок, щетку и тщательно смела крошечные стеклышки, оставшиеся в коридоре.

Потом понесла Флоренс чай. Ей надо было обязательно успокоить сестру насчет Яна. Хотя сама никак не могла выбросить его из головы. Выйдя из спальни Флоренс, она замешкалась и направилась к башенной комнате, где гость поселился по приезде и куда почти наверняка не вернется.

На пороге помедлила, потом вошла, огляделась. Уильям Оукли сардонически взглянул на нее с портрета с какой-то триумфальной усмешкой. Она вдруг разозлилась. Шагнула к туалетному столику, сгребла в сторону расческу Яна и прочие мужские принадлежности, которых оказалось немало, сорвала с него вышитую льняную скатерку и с большим усилием набросила на верхний край рамы, завесив портрет.

– Вот, – удовлетворенно сказала Дамарис. – Так тебе и надо!

Глава 12

На следующее утро Стэнли Хакстейбл снова встретился с представителем агентства Рейтер на железнодорожной платформе. Они вместе втиснулись в переполненный поезд до Оксфорда.

Во время недолгой поездки не разговаривали. Стэнли провел беспокойную ночь, сожалея о съеденном за ужином пироге со свининой. Наверняка несвежий. Представитель агентства Рейтер тоже был неразговорчив, время от времени прикрывая отрыжку носовым платком.

Однако, заняв свои места в ложе для прессы, оба отложили на время пищеварительные проблемы и сосредоточились на текущих событиях. Маленький кругленький защитник мистер Грин приготовился к перекрестному допросу миссис Марты Баттон.

Миссис Баттон с апломбом заняла свидетельское место, теперь полностью владея собой. Стэнли гадал, то ли ему кажется, то ли нынче утром красновато-коричневый парик сдвинут дальше со лба. Сегодня она определенно выглядит мрачнее вчерашнего. По опыту известно, что иногда подобные мелочи существенно отражаются на мнении присяжных.

Он бросил взгляд на обвиняемого Уильяма Оукли. Держится точно так же, как с самого начала процесса, – свысока наблюдает за вульгарным спектаклем. Самоуверенный негодяй.

– Итак, миссис Баттон, – жизнерадостно начал мистер Грин, – вы до сих пор служите у мистера Оукли?

Миссис Баттон приняла одновременно возмущенный и обиженный вид:

– Нет, сэр. Мистер Оукли уволил меня ровно через две недели после смерти бедной леди.

– Ах, – многозначительно вздохнул мистер Грин, – уволил. И объяснил, почему?

Миссис Баттон еще сильней возмутилась:

– Нет. Не объяснил. Просто сказал, чтобы я собирала вещички и получила жалованье за месяц. Очень грубо. Я удивилась. По-моему, мной всегда были довольны. Никто никогда не высказывал замечаний. – Она прильнула к ограде и хрипло провозгласила: – По-моему, это из-за его нечистой совести. Каждый раз, попавшись ему на глаза, я напоминала о погибшей жене.

– Допустим, – кивнул мистер Грин. – Но ведь это свидетельствует об искреннем горе, а не о нечистой совести?

– Он никогда о ней не горевал, по крайней мере, я не видела никаких признаков! – отрезала Марта Баттон. Парик начал заметно сползать на лоб. Скоро, подумал Стэнли, она будет похожа на гвардейца в медвежьей шапке.

Мистер Грин сложил пухлые ладошки:

– Вам известно, что присутствовавший на месте скорбного события доктор Перкинс заявил, что не заметил там ничего необычного?

Миссис Баттон заволновалась:

– Доктор Перкинс не видел того, что я видела, правда? Не видел ту самую банку и проволоку. Не слышал жуткий запах.

И тут она с легкостью угодила в поставленный мистером Грином капкан.

– Ах да, – прожурчал он. – Банка, куски железа, запах чеснока… На предварительном следствии вы об этом не упоминали, миссис Баттон.

Миссис Баттон смутилась и впервые не нашла ответа.

– Отвечайте, свидетельница, – потребовал судья.

– Я сама была в шоке, – выпалила она. – Увидела жуткую картину, правда? В голове совсем помутилось. Только позже подумала и припомнила.

– Да, – встрепенулся мистер Грин, – гораздо, гораздо позже. Только после того, как мистер Оукли вас уволил! Только тогда вы отправились к родителям миссис Оукли, изложив свои домыслы о чесночном запахе, которого никто, кроме вас, не заметил, и о каких-то обломках, которых, кроме вас, никто не видел.

Глаза свидетельницы наполнились слезами.

– Я видела, сэр.

– Но не упомянули об этом, – настаивал защитник. – Я бы сказал, миссис Баттон, что вы, оскорбленная увольнением, обратились к родителям миссис Оукли, чтобы отомстить своему бывшему работодателю, выдвинув против него абсолютно ложные обвинения.

Гнев сразу высушил слезы домоправительницы.

– Неправда! Все подтвердят, что я честная женщина! Стоя на этом месте, я поклялась говорить правду!

– Действительно, вы принесли присягу, – подтвердил мистер Грин. – А я еще раз напоминаю, что необъяснимо ждали две недели, прежде чем сделать данные необоснованные заявления.

– Не понимаю, что это значит, – угрюмо пробормотала миссис Баттон.

– «Необоснованные»? Это значит, что, кроме вас, никто ничего подобного не видел и подтвердить не может.

– Кто мог видеть, когда я была там одна? – взорвалась свидетельница в сбившемся набок парике.

Самый молодой присяжный заметил и ухмыльнулся.

– Его спросите! – крикнула она, ткнув пальцем на Уильяма Оукли. – Спросите, что он вытворял. Я видела собственными глазами, как он волочился за Дейзи Джосс, и лично сделала ей строгий выговор. Другие тоже знали. Бедная миссис Оукли в день своей смерти сама мне сказала, что утром уволит Дейзи.

Мистер Грин знал, что дело у него в руках.

– Вы вольны утверждать, миссис Баттон, что и другие знали. Однако, кроме вас, никто публично не заявил.

Несмотря на обуревавшие ее эмоции, миссис Баттон наконец ощутила, что парик покосился, подняла руку и водрузила его на место.

– Другие слуги знают, но боятся потерять работу, поэтому молчат! А джентльмены не сплетничают, правда? Только это вовсе не означает, что им сказать нечего!

Публике понравилось замечание. Многие присяжные улыбнулись. Но Стэнли записал в блокноте: «По-моему, она сломалась» – и показал листок представителю агентства Рейтер.

– Успокойтесь, миссис Баттон, – лицемерно проговорил мистер Грин, явно очень довольный. – Вернемся к тому самому вечеру. Вы сказали, что слышали, как хозяин направился в спальню незадолго до десяти.

Свидетельница с опаской подтвердила.

– А вы не ложились до одиннадцати. Что в это время делали?

– Исполняла свои обязанности, – высокомерно заявила она. – Проверила, что служанка вымыла посуду как следует и ничего не разбила. Приготовила горячее питье для простуженной девушки. С медом и лимонным соком. Проследила, чтобы выпила. Потом пришел мистер Уотчетт, садовник, насчет овощей. Я еще посидела, подумала, что завтра подать к столу, написала записку прачке… потом сама направилась в свою комнату, верней, пошла по лестнице…

– Хорошо, – перебил ее мистер Грин. – Но давайте еще раз вернемся на кухню. Во сколько пришел мистер Уотчетт?

Миссис Баттон замешкалась и сказала, что точно не помнит. Возможно, в половине десятого.

– Не поздновато ли? – заметил мистер Грин. – И долго пробыл?

– Полчаса, может, больше, – сказала миссис Баттон.

Мистер Грин улыбнулся ей, отчего она насторожилась.

– Чтобы поговорить об овощах? Действительно, интересная тема, так долго вас занимавшая. Больше ни о чем не говорили?

Миссис Баттон слишком поздно вспомнила об осторожности.

– Я про миссис Уотчетт расспрашивала. У нее ноги больные. Жутко распухают, водой наливаются, доктор откачивает.

– Значит, говорили об овощах и о ногах миссис Уотчетт. А может быть, и о семье, которой оба служите?

Миссис Баттон верно почуяла, куда дует ветер, и решительно объявила:

– Нет, сэр. Я не сплетничаю.

Но она уже была в руках мистера Грина.

– Но если Уотчетт пришел в половине десятого, как вы заявили суду, и просидел более получаса, значит, он был еще там, когда вы услышали, что мистер Оукли направился в спальню? По вашим словам, это было около десяти.

Миссис Баттон подтвердила, что, может быть, был.

– «Может быть?» – Мистер Грин ничего не упускает. – Должен был быть. Мне кажется странным, миссис Баттон, Что во время оживленной беседы по поводу овощей и болезни миссис Уотчетт вы услышали шаги мистера Оукли на лестнице.

– Услышала, – кисло настаивала миссис Баттон.

– И сказали об этом Уотчетту?

– Возможно, сэр.

– И заметили также, – продолжал защитник, – что хозяину рановато ложиться?

– Возможно, – повторила миссис Баттон.

Мистер Грин пошел в атаку, напомнив маленького пушистого хищника, готового вонзить в добычу острые зубы.

– Вы рассказывали Уотчетту, что миссис Оукли страдает от боли после удаления зуба? И что она поэтому тоже рано легла?

– По-моему, да, – осторожно ответила миссис Баттон. Только было понятно, что осторожничать поздно. – Сказала только, что у бедняжки ужасные боли.

– И все-таки утверждаете, будто не говорили о семейных делах? – вкрадчиво спросил мистер Грин.

Миссис Баттон отчаянно заявила:

– Это несправедливо, сэр!

На что ей было указано:

– Мы говорим не о справедливости, а о фактах. Итак, пока Уотчетт…

Обвинитель Тейлор тоже хорошо видел, что дело идет не туда, куда нужно, и высказал достойный протест:

– Милорд, защита пытается запутать свидетельницу и направить суд по ложному следу самым возмутительным образом.

У судьи тоже были сомнения.

– Мистер Грин, вопросы насчет садовника относятся к делу?

– Конечно, – твердо ответил защитник. – Сейчас я продемонстрирую.

– Поторопитесь, – приказал судья.

Мистер Грин покорно заторопился:

– Миссис Баттон, мы установили, что в тот вечер вы долго сидели на кухне с садовником, отослав домой служанку и отправив больную горничную в постель. Чем-нибудь угощали гостя?

– Он съел кусок моего пирога с мадерой, – с гордостью объявила миссис Баттон.

Это и было началом конца.

– Прекрасно, – сказал мистер Грин. – А может, и выпил стаканчик мадеры?

– Нет, сэр, шерри, – опрометчиво поправила миссис Баттон.

Мистер Тейлор закрыл глаза как бы в молитве, понимая, что дело разваливается, как детский песочный замок на берегу под напором волн.

– Шерри?! – вскричал мистер Грин и запрыгал на цыпочках. – Ага! Значит, вы с Уотчеттом лакомились хозяйским шерри, обсуждая овощи и ноги миссис Уотчетт?

– Это кухонная бутылка, сэр, – возразила миссис Баттон. – Я добавляю шерри в бисквиты.

Но мистер Грин радостно мчался дальше:

– Значит, от души посплетничав и выпив шерри, садовник отправился домой к больной жене, а вы пошли спать. Могу утверждать, миссис Баттон, что голова у вас уже плохо работала!

– Если вы намекаете, что я была пьяна, – вскричала миссис Баттон, – то ошибаетесь. Всего один стаканчик!

Стэнли Хакстейбл записал: «Смех в зале». Когда был восстановлен порядок, он наклонился к представителю агентства Рейтер и прошептал:

– Вот так. Вы должны мне пинту.

Глава 13

Когда Маркби в воскресенье вечером вернулся с футбольного матча, после которого побывал у сестры, он обнаружил Мередит на кухне с бокалом вина. Выражение лица необычно замкнутое и сердитое, губы плотно сжаты, в глазах плохо скрытая тревога. Он первым делом подумал, что это из-за него, и взглянул на часы. Слишком задержался? Обещал с ней куда-то вечером пойти? Боже, откуда такие мысли? Вот так было с Рейчел – каждый вечер приходил домой, где его ждала буря.

Поэтому с опаской спросил:

– Что с тобой?

– Ничего, – машинально сказала она.

– Почему женщины всегда говорят откровенную неправду? Сидишь с бутылкой, тоску заливаешь…

– Один стаканчик! – возмущенно возразила она. – Всего один, чтобы лучше думалось. – Откинула темную челку и с явным усилием постаралась вернуться к нормальному тону: – Хорошо играли?

– Средне. Пол был очень доволен. Его команда победила. Не возражаешь, если я составлю компанию? – Он взял себе бокал, налил вина, взмахнул им: – Твое здоровье! Рассказывай.

– Не буду, – пробормотала она, отводя глаза.

– Исповедь полезна для души. Неужели так плохо?

– Ты не поверишь. Сегодня днем я выставилась полной идиоткой.

– Ходила по магазинам, купила неподходящее платье? – Алан ждал, что Мередит обидится, но раз уж на прямые вопросы не отвечает, то надо ее завести.

Как и ожидалось, она мигом выскочила из непроницаемого кокона:

– Я тебя умоляю! Со мной это часто бывает, но я не сокрушаюсь целыми днями. Сую подальше в гардероб к другим неудачным покупкам. Дело серьезное. Я дурака сваляла. Получила по полной программе и по заслугам. Какая глупость! Нельзя было поддаваться на уговоры Джулиет…

– Правильно. – Алан поставил бокал. – На что тебя уговорила Джулиет?

Бледные щеки зарделись.

– Потребовала пригласить на чай Яна Оукли и образумить. Как будто я на это способна! – сокрушенно воскликнула Мередит. – Я тебе не сказала, потому что сама опасалась подобной затеи, ты назвал бы меня сумасшедшей… и был бы совершенно прав! Хотя в «Перьях» сам говорил, что Ян, может быть, не понимает положения дел, и я думала просто ему объяснить…

– Ну и что? – терпеливо допытывался Алан.

Она насупилась:

– Все пошло не по плану. Я спросила насчет претензий на Форуэйз, он нагло отрицал, даже глазом не моргнув. На усадьбу не претендует. Я спросила, потребует ли долю с вырученной от продажи суммы, он опять сказал «нет». Было бы мило, если бы кузины расщедрились, но он хорошо понимает их положение.

– Похоже, – заключил Алан, – уже во всем разобрался, принял разумное решение, и твоего вмешательства не потребовалось.

– Он хитрый, а не разумный! Догадался, к чему я клоню, и разом исключил все вопросы с моей стороны. Не стоит винить Джулиет, – мрачно добавила она. – Я сразу поняла, что мысль неудачная. Надо было набраться храбрости, руководствуясь своим суждением, и напрочь отказаться. – Мередит погрузилась в молчание.

Алан внимательно ее разглядывал. Она редко кипит таким гневом. И спросил, как можно осторожнее, доливая ее бокал:

– Что еще?

– Ничего… – встрепенулась она, расплескав вино. – Что еще могло случиться? Просто я себя чувствую полной дурой. Мне это не нравится. Кому понравится?

– Действительно, – согласился Алан. – Я просто думаю, не поднял ли Оукли какую-то другую тему.

– Нет… Не поднял… потому что я его выгнала! – с явным удовлетворением выпалила Мередит.

– Не слишком ли крутая мера? Если он все объяснил и со всем согласился, как ты говоришь?

Она снова вспыхнула:

– То есть… я с ним распрощалась. Он пробыл недолго. Поняла, что он слишком хитер, разговаривать с ним невозможно, поэтому поспешила от него отделаться.

Совсем врать не умеет, мысленно заключил суперинтендент. Легко догадаться о произошедшем. Оукли решил за ней приударить. Если она не хочет об этом рассказывать, то не расскажет. Огорчает не отказ поделиться, а последовательность событий, приведших к сложившейся ситуации: просьба Джулиет, согласие Мередит, наконец, поведение Оукли. При следующей встрече надо будет сказать ему пару ласковых слов. А пока…

– Ради бога, – сказал он, – держись подальше от Джулиет Пейнтер. Она помешалась на Яне Оукли.

Мередит переключилась с одной неприятной мысли на другую:

– Я ей перезвонила… Пришлось. Она ждала отчета. Пересказала его слова. Она думает…

– Продолжай, – вздохнул Алан. – Что теперь думает Джулиет?

– Думает, что у Яна в запасе другой тайный план. Поэтому он теперь прямоне претендует на Форуэйз и на долю денег от продажи. Понял, что это невыгодно. Она абсолютно не верит, что он отступился.

– В свое время выяснится, что он замышляет, – сказал Алан. – Давай теперь куда-нибудь сходим, приятно проведем оставшийся вечер. Позабудь Яна Оукли. Нечего из-за него волноваться.

Порой сказанные слова начинают преследовать. Маркби хорошо это понял, явившись в понедельник в офис. По пути задержался, кое-куда заехав, поэтому было уже почти одиннадцать. Каждый встречный сотрудник в коридоре держал в руках стаканчик с кофе.

– Что интересного произошло в выходные? – осведомился он у инспектора Пирса, появившегося в дверях кабинета. Судя по пятнам на рубашке, тот уже выпил кофе.

– Звонили из офиса коронера, – неуверенно сообщил Дэйв. – Подозрительная смерть. Парень скончался в больнице в субботу вечером, явно от какого-то отравления. Доктор Фуллер назначил вскрытие на сегодня на восемь утра. Знаете, любит работать ни свет ни заря.

Судя по тону, инспектор не раз поднимался в такой безбожный час, стоял рядом с патологоанатомом, наблюдая за препарированием. «Клади на стол, режь и убирай с глаз долой!» – вот девиз Фуллера. Маркби, тоже в свое время страдавший от пристрастия доктора к вскрытию при первых лучах рассвета, сочувственно кивнул.

– Подтвердил отравление. Чем – пока точно не знает. Сообщил коронеру, что, хоть требуется подтверждение, считает клиента нашим. Отправил образцы для анализа доктору Пейнтеру.

– Джефф сильно обрадуется, – прокомментировал Маркби, повесил пальто, повернулся к инспектору. – Яд – совсем другое дело. Забавно, что мы говорили недавно об этом в гостях у Пейнтеров. Отметили, что яд применяется нынче все реже и реже. Личность жертвы известна?

Пирс заглянул в листок, который держал в руке:

– Некий Ян Оукли.

–  Что?..

Вопрос задан таким тоном, что Пирс тревожно глянул на суперинтендента.

– Его фамилия Оукли, сэр. Поляк, приехал сюда с визитом, что может осложнить дело. Остановился у родных неподалеку от Бамфорда в доме под названием Форуэйз.

– Знаю, – мрачно выдавил Маркби. – И его тоже знаю… встречался.

– Ох, черт побери, – пробормотал Пирс.

– Это еще мягко сказано, Дэйв. Что случилось?

Пирс осторожно положил листок на письменный стол.

– Как я уже сказал, сэр, пока только голые факты. В субботу поздно вечером на три девятки поступил вызов скорой. Звонила пожилая женщина, мисс Дамарис Оукли. Сказала, что их гостю плохо. Приехавшие на место медики обнаружили парня в плохом состоянии, старушку не хотели пугать, повезли его прямо в больницу, он скончался через десять минут после приезда. В таких случаях по протоколу проводится вскрытие, и врачи заподозрили отравление. Прошу прощения, сэр, пока это все, что мне сообщили из офиса коронера. Вряд ли там еще что-то знают. Ждем известий от доктора Фуллера и от доктора Пейнтера.

Маркби нахмурился, глядя на листок бумаги со скудными сведениями:

– В Форуэйз кто-то поехал?

– По-моему, кого-то из офиса коронера отправили предупредить обитателей – двух пожилых сестер, – что приедет полиция. Я сам туда собираюсь сегодня.

Суперинтендент поднялся, сдернул пальто с вешалки:

– Лучше я съезжу, Дэйв. Хорошо знаю сестер Оукли. Они совсем старые, наверняка очень сильно расстроены. Свяжитесь с консульским отделом польского посольства в Лондоне. Их надо проинформировать о смерти польского гражданина. Спросите, что они могут нам сообщить о Яне Оукли. По приезде он вел себя не совсем хорошо, и его биография, возможно, сомнительна. Надо все досконально проверить, а это будет нелегко.

– Вот именно, – кивнул Пирс. – И вам, сэр, тоже достанутся кое-какие хлопоты, правда?

– Дэйв, – сказал суперинтендент, – нынче утром вы настоящий мастер недооценки.

По приезде Маркби застал обеих сестер Оукли в трауре. Дамарис в темно-серой юбке со светло-серым джемпером, Флоренс в ржаво-черной юбке и фиолетовом свитере. Они сидели бок о бок на облезлом бархатном диване, некогда ярко-зеленом, ныне выцветшем до оттенка пожелтевшего мха. По прикидке дивану лет сто.

Но и все прочее в комнате – кроме неуместно выглядевшего телевизора – казалось застрявшим во времени. Лампы 1930-х годов, судя по настенным выключателям из бакелита, напоминающим рождественский пудинг с изюмом. Из стен даже торчат газовые рожки, которые некогда обеспечивали освещение. Сестры Оукли попросту продолжают жить в доме, полученном от родителей, смахивая с чего-то пыль, узнавая время по золоченым часам на каминной полке, закрывая на ночь вылинявшие бархатные шторы с побитой молью подкладкой, а утром открывая.

Маркби с болью припомнил прежние неприятные ощущения. В детстве его приводили именно в эту комнату. Он боялся ее не в последнюю очередь из-за присутствия еще живого старого мистера Оукли. Маленькому Алану он казался настоящим Мафусаилом. По оценке нынешнего взрослого Алана, ему тогда было примерно столько же, сколько сейчас его дочерям, – за восемьдесят. Он был инвалидом, прикованным к креслу, стоявшему рядом со старым газовым камином. И сейчас камин включен, но на самую малую мощность, чуть светится. Известно, что такие же установлены во всех других комнатах. Больше никакого отопления. Свет зажигается, когда в комнату входят, и выключается, когда уходят. Слабые лампочки и обогреватели не разгоняют царящего в доме мрака. Мрак тоже хорошо помнится.

Хотя старый мистер Оукли жался к огню, его ноги всегда были укутаны ярким вязаным одеялом. Спина согнулась так, что с первого взгляда виднелась только лысая розовая макушка. Руки неподвижно лежали на подлокотниках инвалидного кресла, испещренные коричневыми пятнами, как птичьи лапки. На каждого, кто к нему подходил, он бросал взгляд из-под белых густых бровей, что особенно запомнилось Алану. Запомнился страх, который внушал этот старческий взгляд. В нем никогда не было даже признака теплоты. Ни приветливости, ни добродушия, ни ласки к ребенку, только глухой гнев на предательский обман, испытанный в жизни. Старик заполнял собой всю комнату. Даже в детстве Алан понимал, что он правит домом. Пожалуй, его гнетущее присутствие ощущается даже сейчас.

Сестры приняли соболезнования без особых эмоций. Маркби объяснил, что в данный момент руководит неизбежным расследованием. На это они отреагировали – заметно расслабились. У него сжалось сердце. Если Старушки думают, будто его участие облегчит дело, то сильно ошибаются.

– Должен предупредить, – сказал он, – руководство могут перепоручить кому-то другому. Я… э-э-э… виделся с вашим кузеном, и Мередит несколько раз с ним встречалась. Поэтому я нахожусь в довольно щекотливом положении.

– Ах, понятно, – кивнула Дамарис. – Естественно, нам бы хотелось, чтобы ты вел следствие. Нам было бы гораздо спокойнее, правда, Флоренс?

– Конечно, – подтвердила Флоренс. – Знаешь, я его не видела перед отправкой в больницу. Мне Дамарис рассказывала. Пожалуй, хорошо, что не видела… в таком состоянии. Хотя сестре пришлось возиться одной… лучше б она позволила мне спуститься.

– Ты ничем не могла бы помочь, дорогая, – сказала Дамарис Оукли.

Маркби прокашлялся.

– Прошу прощения, должен задать вам несколько вопросов. Об этом и о многом другом вас еще будут спрашивать другие офицеры полиции. Вы наверняка считаете, что мне не следовало бы беспокоить вас в такую минуту, однако, к сожалению, полицейский не может считаться с человеческими переживаниями.

– Да мы понимаем, – твердо сказала Дамарис. – Ты делаешь свое дело, а наше дело тебе помогать. Спрашивай, Алан.

– Когда вы впервые узнали о существовании Яна Оукли?

– Примерно полгода назад. – Дамарис взглянула на сестру, которая кивнула. – Никому ничего не рассказывали. Тебе это покажется странным, но могу объяснить. Понимаешь, он потомок деда Уильяма.

– Наш дед был страшным человеком, – неожиданно вмешалась Флоренс. – Многие его считали убийцей. Его обвиняли в убийстве жены, а потом оправдали. – Голос тонкий, нервный. Она подалась вперед, подчеркивая свои слова, потом вдруг откинулась назад и порозовела, будто ее поймали на неприличном поступке.

Маркби понял, что, по ее понятиям, она действительно переступила черту, заговорив с ним, посторонним, о семейной тайне. Дамарис подтвердила догадку.

– Правда, – спокойно сказала старшая сестра. – Нынче это трудно понять. Деда Уильяма вычеркнули из семейной памяти. Теперь было бы иначе. Теперь сказали бы – ну и плевать. Теперь человек вроде нашего деда продал бы историю желтой прессе. А в наше время было недопустимо публично перемывать грязное белье. Имя нашего деда никогда в этом доме не упоминалось. Его портрет был спрятан в чулане. Мы не смели о нем расспрашивать.

– Тогда, – с любопытством спросил суперинтендент, – откуда вы узнали о нем и о предполагаемом преступлении?

– От других людей, не от родителей, – ответила Дамарис. – Рано или поздно кто-нибудь обязательно приносит дурные вести.

Правда, мысленно согласился Алан. Дурные вести всегда разносятся легче хороших.

– Ян сам напросился или вы его пригласили?

– Мы его точно не приглашали! – возмущенным хором объявили сестры.

– Он просто написал, что хочет приехать, – продолжала Дамарис. – Мы ответили, что обе стары, дом не годится для молодого мужчины, ему будет неудобно. Он не обратил никакого внимания. Совсем невоспитанный, ничего не понимает. Прислал другое письмо: не волнуйтесь, он никаких хлопот не доставит. Ха!..

– Там еще говорилось, – добавила Флоренс, – о его корнях, как он их себе представляет, о желании увидеть фамильный дом… Это не его фамильный дом, а наш.

– И он взял и приехал, – подхватила Дамарис. – Пришлось принять. Не хотелось выказывать предубеждение. В любом случае было ясно, что у него совсем мало денег, а мы не могли оплачивать номер в гостинице. Без того было трудно договориться об ужинах с миссис Форбс. Мы скрестили пальцы, понадеявшись, что он окажется лучше, чем предполагалось. Нечего и говорить, что надежды не оправдались. Он был вульгарным до омерзения. Все время называл меня «дорогой кузиной», без конца говорил, как рад видеть старый дом. Толковал о завещании, якобы составленном нашим дедом. Знаю, Лора тебе об этом рассказывала. Хотел получить половину денег, которую мы выручили бы от продажи. У него ни на что нет никакого права! – Глаза ее вспыхнули гневом.

– Значит, он вам не понравился и причинял неприятности, – заключил Маркби с тяжелым сердцем. – Угрожал…

– Мы очень сильно его невзлюбили, и он причинял неприятности с той минуты, как мы о нем услышали. Хотя, – добавила Дамарис с неожиданной ноткой юмора, – мы его в гроб не вгоняли.

Маркби пропустил это мимо ушей и продолжил:

– Видимо, причина смерти – отравление. В данный момент никто не подозревает ничего другого, кроме несчастного случая. Тем не менее необходимо найти источник. Возможно, придется обыскивать дом.

Обе старые женщины замерли.

– Чем он отравился, Алан? – спросила дрожащим голосом Флоренс.

– Пока неизвестно. Доктор Пейнтер проводит анализы. Поэтому мы вас просим пока ничего никому не рассказывать.

– Мы и не собираемся! – сухо отрезала Дамарис.

– Нельзя ли заглянуть к нему в комнату? – обратился к ней Маркби.

– Пожалуйста. Провожу тебя в башню.

– Я здесь останусь, – сказала Флоренс. – Не люблю ту комнату. Никогда туда не захожу. Знаешь, там умерла наша бабушка, бедная Кора.

Маркби, уже направившись к двери, удивленно оглянулся:

– Кора Оукли? Это была ее комната?

– Да. Говорят, там живет ее призрак. Правда, там всегда жуткий холод. Но мы, конечно, никаких привидений не видели.

– Конечно… – слабо вымолвил Маркби.

И проследовал за Дамарис по старой скрипучей лестнице, старательно оглядываясь по сторонам. Джулиет Пейнтер вывела проницательное заключение насчет продажной стоимости Форуэйза. Дом в плачевном состоянии. Кроме электропроводки, нуждающейся в замене, наверняка течет крыша. Он принюхался. Пахнет сухой гнилью, пылью, сыростью, разложением. Интересно, что подумал Ян, когда впервые все это увидел.

– Вот, – храбро объявила Дамарис, толкнув дверь.

Маркби переступил порог. Флоренс права. Жуткий холод, несмотря на солнечный день. Обгоревшие спички на решетке у газового камина свидетельствуют о стараниях Яна согреться. На полу в центре красно-синий турецкий ковер. Пространство между ковром и стенами покрыто старым потрескавшимся линолеумом. Железная кровать аккуратно застелена, предположительно самим Яном. Комод, старомодный мраморный умывальник без таза и кувшина, кресло, большой платяной шкаф, рассчитанный на пышные одежды другого века. Туалетный столик совсем в другом стиле. Овальный, с гофрированной кретоновой обивкой спереди, предмет первой необходимости 1940-х годов. Возможно, его принесли из какой-то другой комнаты ради Яна. На нем валяются на боку пузырьки и бутылочки, мужские туалетные принадлежности. Алан взял что-то, увидел, что вещь дорогая. Возможно, в конце концов, Ян промышлял на польском черном рынке.

Он повернулся, виновато улыбнулся Дамарис, терпеливо стоявшей в дверях, и шагнул к гардеробу. Внутри висит немногочисленная одежда. Маркби быстро ощупал карманы, нашел польский паспорт, удостоверение личности, дешевые открытки с аляповато раскрашенным изображением Девы Марии и краткой молитвой по-польски, мелкие монеты, бумажник с английскими банкнотами фунтов на шестьдесят. Похоже, это все имущество Яна.

– Не возражаете? – спросил он Дамарис. – Я должен все это забрать. Дам расписку, со временем вернем.

– Нам ничего не нужно. Ничего не нужно, – повторила она.

Алан выдвинул ящики комода. В верхнем левом лежал обратный авиабилет до Польши. Ян дал себе месяц на достижение цели. Возможно, рассудил, что сестры его дольше не стерпят. В жестком конверте для пересылки фотографий по почте обнаружился дагерротип с изображением красивого усатого джентльмена, положившего руку на плечо затянутой в корсет женщины, шелковое платье которой не скрывало ее крестьянского происхождения. Черты лица грубые, взгляд острый, фанатичный. Мужчина смотрит на фотографа с насмешкой и вызовом. «Знаю, что вы думаете, – говорит он. – А мне наплевать. Я получил, что хотел». В его позе нет никакой аффектации, только триумфальная властность. В углу карточки отштамповано по-немецки некогда золочеными, а теперь совсем тусклыми буквами: «Photographien Hable, Krakau». В других ящиках нижнее белье и носки. Ян путешествовал налегке. Оглядевшись, Маркби заметил рюкзак, описанный Мередит, торчащий между резными ножками шкафа. Он его вытащил, подняв тучу пыли. Внутри пусто, кроме нераспечатанного пакета ароматических гигиенических салфеток, которые в самолетах раздают пассажирам.