Текст книги "Демонолог"
Автор книги: Эндрю Пайпер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Монстры иногда бывают настоящие, – сообщила мне Тэсс, отворачиваясь к стене и оставляя меня наедине с божьей коровкой, которая продолжала пялиться на меня. – Даже если они не выглядят как монстры.
Когда «Мустанг» начинает дергаться и взбрыкивать, я, внезапно очнувшись, обнаруживаю, что съехал на посыпанную гравием обочину. И понимаю, что пришло время поискать подходящее местечко, где можно переночевать. В ближайшем городке? Это Милтон. Население 6650 человек. Еще один знак. Или просто совпадение. Я слишком устал, чтобы прийти к какому-то заключению.
А вот и гостиница – «Хэмптон инн», почти рядом с магистралью («КОНТИНЕНТ. ЗАВТР. БЕСПЛ.! КАБ. ТВ!»). Я заезжаю, регистрируюсь, покупаю полдюжины пива и бургеры и ужинаю у себя в номере, задернув шторы. Снаружи шумит и зевает федеральное шоссе. Телевизионная реклама лезет в уши сквозь стены.
Когда Тэсс была маленькой, одной из игр, в которые мы играли вместе, была «Горячо-холодно». Она выбирала какой-нибудь предмет и шепотом сообщала Дайане, какой именно – свою игрушечную собачку, соковыжималку с кухни и так далее, – а я должен был искать эту вещь, руководствуясь только указаниями дочери «холодно!» или «теплее!». Иногда этим спрятанным предметом была она сама. И я подбирался к ней, вытянув вперед руки, ощупывая воздух, как слепец. Теплее! Тепле-е-е-е-е! Горячо! Очень горячо! Наградой мне был ее довольный смех и похлопывание по спине, когда я безжалостно щекотал попавшуюся мне наконец жертву.
И вот теперь я здесь. В Милтоне, штат Пенсильвания. Ищу в потемках.
– Ну что, так теплее? – спрашиваю я пустую комнату.
Ответное молчание приносит новую волну беспокойства. Да еще и гнетущая тяжесть в кишках – как-никак два бургера, с беконом и с сыром. Когда тебе так жутко не хватает кого-то, ощущение похоже на голод. Неутолимая пустота где-то в самой середине. Если я застряну здесь, думая о дочери, эта пустота меня просто проглотит.
А мне еще не время исчезать.
Я иду к машине и беру оттуда дневник Тэсс. На этот раз начинаю читать с самого начала. По большей части ее записи – это то, чего и следовало ожидать. Обычные, нормальные наблюдения: «тупые» мальчишки из ее класса, отъезд лучшей подруги, переселившейся в Колорадо, попавший впросак прямо у классной доски «пропахший луком» учитель математики – приносят мне несказанное облегчение. Чем больше эти ее записи не отрываются от земли, от повседневности, тем дольше я могу довольствоваться возможностью, что моя дочь была именно тем, чем казалась. Умненькая, начитанная, немного отчужденная девочка, защитница своих приятелей, счастливая, довольная всем, что для нее важно.
Но даже воспоминания о тех счастливых днях могут иметь противоположный эффект. Понимание того, что все это прошло и больше не вернется, приносит новую боль, уже другую.
Я, наверное, единственная ученица в нашей школе, которой нравится ходить к терапевту, и к дантисту, и к тому дядечке, который проверяет глаза. Не потому, что мне нравится дантист, терапевт или этот глазник. А потому, что по большей части то время, когда папа записывает меня на эти медосмотры, это вообще-то прогулы.
Это началось, наверное, год или два назад. Папе пришлось отвести меня к дантисту, а когда с этим делом было покончено, то вместо того чтобы забросить меня обратно в школу, он решил провести весь остальной день «на свободе», и мы поехали осматривать статую Свободы. Я помню, какой тогда был ветер, такой сильный, что паром сильно болтало, а у него с головы сдуло его бейсболку с эмблемой команды «Метс» и с пятном от пота по краю, ту самую бейсболку, которая доводит маму ДО БЕШЕНСТВА, и она упала в реку. Папа сделал вид, что сейчас прыгнет за ней в воду, а эта молодая дама решила, что он действительно это сделает, и заорала во всю глотку! После того как папа ее успокоил, он сказал мне, что одни только идиоты могут бросаться в Гудзон, чтобы выудить бейсболку с надписью «Метс». «Вот если бы на ней была эмблема «Рэйнджерс», тогда, может быть…»
После этого мы начали прогуливать школу специально.
Вот как работает эта наша система.
Папа записывает меня на прием – это происходит вдруг, словно из ниоткуда, так что я никогда не знаю, когда это случится, и мы решаем, что будем делать дальше, но только когда уже выходим на улицу. По большей части мы просто гуляем по городу, все осматриваем и разговариваем, разговариваем. Папа называет это «Игрой в туристов на собственном заднем дворе». А я – «Странствиями по Нью-Йорку». Но это неважно. Все равно это САМОЕ ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ.
В этом году мы пока что кончили тем, что оказались на этой улице в Челси, где полно всяких странных картинных галерей (там есть одна скульптура мужчины с цветами, растущими прямо у него из задницы!), не один, не два, а целых три раза объехали Центральный парк в экипаже и устроили себе пикник с вьетнамской лапшой прямо посреди Бруклинского моста.
На этой неделе мы встали в какую-то очередь, даже не узнав, за чем она стоит. Оказалось, на посещение Эмпайр-стейт-билдинга. Я там раньше не бывала. И папа тоже.
– Я видел его на фотографиях, – сказал он.
– Фотографии никогда не бывают такими, как реальность, – сказала я.
Примерно через час мы поднялись наверх на лифте и вышли на площадку, с которой видно весь Манхэттен. Парк, обе реки, то, что выглядит как маленькие телевизоры на Таймс-сквер.
Это такое странное ощущение – каким тихим город смотрится оттуда. Никакого шума и грохота с улиц, только тихое гудение. Вот что-то зазвучало, будто настраивается. И никогда не знаешь, то ли оно готовится завыть, как зверь, то ли запеть, как ангел.
Я все продолжаю читать. Не знаю, что я хочу там найти. Просто хочу прочесть больше, надо полагать. Больше о ней. Больше того, что я и так знаю, а еще и то, чего не знаю.
И нахожу.
Есть один мальчик, который в последнее время очень часто к нам приходит. Не в этот мир, но в Другое Место. Мальчик, который больше не мальчик.
Его зовут ТОБИ.
Он такой грустный, что с ним бывает очень трудно. Но он говорит, что таким создан, такое у него предназначение. Потому что там, откуда он приходит, есть нечто Очень Плохое, и у него имеется какое-то сообщение для папы. И ТОБИ должен это сообщение передать.
ТОБИ говорит, что ему очень жаль. Что он хотел бы просто побыть рядом, доказать, что он все еще просто ребенок, такой же, как я. Однажды он сказал, что хотел бы меня поцеловать. Но я знаю, что если это нечто велело ему это сделать, то он вырвет мне язык своими зубами, если мы поцелуемся.
Я не знаю никакого Тоби. И чувствую, что не желаю его знать. Однако думаю, что скоро с ним познакомлюсь.
Она – это ты, как сказала мне О’Брайен. Но Тэсс призналась в наличии своих демонов – наших демонов – таким образом, на который я просто был неспособен.
Был. До сего момента.
На следующей странице есть рисунок. Подобно мне самому, Тэсс в большей мере писатель, чем рисовальщик, так что рисунок, который она изобразила в дневнике, это лишь набросок, эскиз, абрис. И в то же время изображение тем более поразительное в своей простоте. Некоторые детали, определяющие его суть, заставляют предполагать, что это не просто «Мужчина возле дома», а указывают на конкретные намерения изображенного человека. Я с первого же взгляда понимаю, что дочь когда-то наблюдала эту сценку. Или ей ее показывали.
На рисунке пустой, плоский горизонт. Он такой широкий, что простирается с одной страницы на следующую, хотя на второй лист не переходит больше никакая часть рисунка: на нем есть только эта прямая линия горизонта и возвышающегося над ним неба. Это как бы изолирует, выделяет суть рисунка на первом листе бумаги.
На нем изображен квадратный дом с единственным деревом во дворе, в него ведет посыпанная гравием прямая дорожка. Здоровенное осиное гнездо под самой верхней точкой остроконечной крыши. Грабли, прислоненные к дереву. И я. Подхожу к парадной двери, рот сжат в тонкую линию, чтобы продемонстрировать горе и, возможно, боль.
И всего два слова на этой странице. Они четко выделяются на земле, на которой я стою, как выступающая корневая система.
Бедный ПАПАЯ закрываю дневник дрожащими руками.
Телевизор. Теперь я понимаю, для чего он нужен. Это все давящее одиночество номера в мотеле, которое всех заставляет включать телевизор немедленно, как только туда заходишь.
Я перебираю каналы, пока не нахожу CNN. И тут вот оно, пожалуйста, – великое американское празднество отвлечения. Я с треском открываю банку пива «Олд Милуоки» и отпускаю зрение на свободу – любоваться всеми этими смазанными кадрами и комбинированными съемками, этими потоками информации. Подсчет количества посетителей, приходы-выходы знаменитостей, подсчет сборов. Говорящие головы, вымазанные таким количеством косметики, что кажутся реальными ожившими восковыми фигурами из музея мадам Тюссо.
Вообще-то, я все это практически не смотрю. И не слушаю. Но что-то притягивает меня ближе к экрану.
Мне требуется некоторое время, чтобы расшевелить себя, с полным вниманием отнестись к тому, что я вижу и слышу. Нет, мое внимание привлекает вовсе не какое-то новостное сообщение или чье-то знакомое имя. Это цифры. Серии цифр, мелькающие в нижней части экрана. Каждой цифре предшествует название города. Это индексы на момент закрытия бирж 27 апреля.
Нью-Йорк Сток Эксчейндж 12595.37… Токио Сток Эксчейндж 9963.14… Биржа Торонто 13892.57… ДАКС 5405.53 … Лондон Сток Эксчейндж 5906.43…
Нью-Йорк. Токио. Торонто. Франкфурт. Лондон.
Мир будет отмечен пришествием наших множеств.
И вот, пожалуйста, он отмечен.
Но что все это значит? Доказательство. Доказательство того, что обещал мне связанный мужчина в кресле. В тот момент голос, который желал, чтобы его считали коллективом, множеством демонов, не ответил, что именно мне докажут эти цифры. Это выяснится, когда придет время. И оно пришло. Теперь. Сейчас. Совершенно правильно предсказанные биржевые индексы доказывают, что голос был прав, что он предсказал серию событий с учетом вполне приемлемой поправки на совпадения или случайный обман – а этого мужчина в кресле в Венеции, будь он в здравом уме или наоборот, сделать никак не мог. Это как пройти один из испытательных тестов брата Гуаццо. Тот, что позволяет установить, что данный голос нечеловеческий.
Что он реален.
И я вскакиваю. Швыряю пивную банку в корзину для мусора, откуда она пытается выпрыгнуть, разбрызгивая клочья пены. Хожу взад-вперед, от ванной, где я быстро мою руки, к окну, где пялюсь, прищурившись, на небо над магистралью.
Безымянное дало мне свое обещание.
«Когда ты увидишь наши множества, времени у тебя останется только до луны».
Луна сама по себе – не указание конкретного времени. Но у нее имеется свой ритм движения, и это способ измерения времени. Начало цикла – новолуние, когда вся ее поверхность не освещена. Это время, когда мир приближается к погружению в полную тьму. Именно поэтому луна играет столь значительную роль в ведовском фольклоре: это инструмент, одинаково пригодный и для библейских прорицателей, и для египетских магов. И для демонов тоже. Это способ, помимо всего прочего, предсказать человеку смерть. Я припоминаю конкретный метод подобного предсказания – моравские евреи совмещали молодой месяц с развилкой ветвей дерева, после чего там должно было появиться лицо возлюбленного или возлюбленной. Если листья с этого дерева опадали, человек, чьей судьбой интересовался гадающий, был обречен на гибель.
Стало быть, следующее новолуние должно стать для меня самым мрачным часом. Часом, когда Тэсс уйдет от меня в недосягаемость, и уйдет навсегда.
«Ребенок будет мой».
Я хватаю телефон и нахожу сайт, показывающий лунный календарь для всего мира. Определяю время следующего новолуния. Дважды читаю результат. Потом еще раз, медленно. Дата – точный час с минутами и секундами – накрепко врубается мне в память.
Если я не успею найти Тэсс до этого момента, моя дочь умрет в 6 часов 51 минуту и 48 секунд вечером 3 мая.
Через шесть дней.
Глава 12
У меня был один знакомый профессор, который однажды в приступе напыщенного вдохновения, вероятно, подкрепленного алкоголем, утверждал, что если спросить рядового американца, на кой черт мы ввязались в эту последнюю войну в Европе, и при условии, что этот рядовой американец будет совершенно честен и откровенен, то его ответ в конечном итоге дистиллируется в нечто вроде: «Да ради того, чтоб в каждом нашем городе была забегаловка «У Дэнни», открытая 24 часа в сутки». Это его утверждение вызвало настоящую бурю хохота. Отчасти потому, что это, вероятно, истинная правда.
Так что поднимем тост за «Мак-н-Чиз», гамбургер под названием «Большой сырный папочкин пирожок» (из специального меню «Давайте обсыримся!») с нарезанным кольцами репчатым луком в качестве подкрепления. Время – 11 часов 24 минуты вечера. Место – забегаловка «У Дэнни» в Ротшилде, штат Висконсин. И за улыбающихся во весь рот официанток с кофейниками, словно приклеенными к их ладоням. И за уютное, комфортабельное, хорошо освещенное и чистое заведение, за этот хорошо прожаренный оазис рядом с четырехполосным шоссе. За полную свободу!
Я немного не в себе.
Весь день провел за рулем, здороваясь и прощаясь («привет!» – «пока!») из-за ветрового стекла с пролетающими мимо Огайо, Иллинойсом и Индианой, со всеми их роскошными пейзажами, крутя на ходу настройку АМ-диапазона, перемещаясь между речениями неистовых евангелических проповедников и воплями Леди Гаги, а потом, выключив радио, растворяясь в длинных, наводненных призраками периодах молчания. Я одинок и голоден как волк. А «У Дэнни» дает спасение и от того, и от другого.
– Еще кофе? – спрашивает официантка, и кофейник уже наполовину наклоняется над моей чашкой. Мне этот добавочный кофеин нужен как собаке пятая нога, но я соглашаюсь. Было бы грубостью и даже непатриотичной выходкой, если бы я отказался.
В кармане начинает вибрировать телефон. Мышь, проснувшаяся от тяжелого сна в уютном гнездышке.
– Я вот тут думаю… – говорит мне О’Брайен, когда я отвечаю на сигнал.
– Я тоже. Не всегда самое лучшее времяпрепровождение. Можешь мне поверить.
– Хочу тебе кое-что предложить.
– Кленовый пломбир с беконом?
– О чем это ты?
– Не обращай внимания.
– Дэвид, мне кажется, ты занимаешься сочинением собственной мифологии.
Я отпиваю кофе. Вкус как у сжиженной ржавчины.
– О’кей.
– Это же настоящий самообман. Иллюзия. Несомненно, для тебя это все выглядело совершенно реальным происшествием, но это все равно самообман.
– Значит, ты решила, что я спятил.
– Я решила, что ты погрузился в свое горе. И твое горе свернуло тебе мозги, направило их в определенную сторону, утащило их туда, где боль может восприниматься удобопонятным, постигаемым образом.
– Ага.
– Ты – профессор мифологии, так? Ты преподаешь эти мифы, ты живешь ими, ты ими дышишь. Это история усилий человека сделать понятной боль, потерю, тайну. Вот чем ты занимаешься, вот что ты активно сочиняешь. Фикцию, выдумку, которая работает в соответствии с давней традицией.
– Знаешь что, О’Брайен? Я устал. Можешь это изложить покороче, как в воскресной школе?
Элейн тяжко вздыхает. Я жду, глядя в окно рядом с моим столиком. Парковочная площадка освещена прожектором, словно в предвкушении какого-то спортивного состязания, футбольного матча, который будет сыгран между вертящимися пикапами и микроавтобусами. Тем не менее там есть и темные уголки, куда свет не доходит. В самом дальнем из них стоит припаркованная полицейская машина без опознавательных знаков и надписей. Темный силуэт головы водителя едва виден над спинкой сиденья. Рядовой полиции решил вздремнуть минуток двести.
– Цицерона помнишь? – опять начинает моя коллега.
– Лично знаком не был. Он жил за пару тысяч лет до меня.
– Он ведь тоже был отцом.
– Отцом Туллии.
– Точно. Туллии. Его любимой дочери. Когда она умерла, это его буквально раздавило. Работать он больше не мог, думать тоже. Даже Цезарь и Брут прислали ему письма с соболезнованиями. Но ничто не помогало. И он стал читать все, что попадалось под руку, о способах преодоления боли и горя, примирения с ледяным фактом смерти. Философия, теология, вероятно даже, что-то по черной магии. И в конце концов, хотя и…
– С моим горем не справиться никаким утешениям.
– Дополнительный бонус за правильную цитату, профессор. Все это чтение и обдумывание Цицерону не помогло. Не было никаких заклинаний, которые помогли бы ему вернуть Туллию к жизни. Конец истории.
– За исключением того, что это не было концом истории.
– Да. Потому что именно при таких обстоятельствах и рождаются мифы. В тот момент, когда факты заканчиваются, а воображение продолжает работать, маскируясь под реальные факты.
– Как горящая лампа.
– Именно. Кто-то в Риме в пятнадцатом веке раскапывает могилу Туллии и находит… лампу! Которая все еще горит после всех прошедших столетий!
– Неумирающая любовь Цицерона.
– Невозможно, верно? Настоящий огонь не может гореть так долго. Но вот огонь метафорический – может. Символ весьма мощный – и достаточно пригодный для любого, кто когда-либо терял любимого человека, а через это проходили все, чтобы миф продолжал существовать. И даже чтобы в него верили.
– Ты говоришь так, словно я – это Цицерон. Но в моем случае вместо того, чтобы возжигать вечный огонь, я изобретаю злобных духов, направляющих меня в погоню за знаками.
– Не в этом дело. А в том, что ты – отец. То, что на тебя обрушилось, все эти чувства и ощущения – они все нормальные. Даже тайные знаки и знамения можно воспринимать как нормальные.
– Даже если они нереальные.
– А они и есть нереальные. Почти наверняка нереальные.
– Почти. Ты сказала, почти наверняка нереальные.
– Пришлось так сказать.
– Почему?
– Потому что это касается тебя.
Снаружи, на парковке просыпается заснувший коп. Поднимет голову, рука поправляет зеркало заднего вида, протирает сонные глаза. Но он еще не поворачивает ключ в замке зажигания. И не выходит из машины.
– В твоей аналогии есть одна нестыковка, – говорю я.
– Да-да?
– Я отнюдь не утверждаю, что нашел лампу, которая горит уже сотни лет. Все, что я видел, я видел собственными глазами. И ничто из всего этого, строго говоря, не является невозможным с научной точки зрения.
– Возможно. Не мне судить. Ты же так и не рассказал мне, что ты видел. Но сам посмотри, куда это тебя привело. Едешь куда-то через всю страну, следуя за знаками, оставленными – кем? Тэсс? Церковью? Дьяволами? Ангелами? И с какой целью? Чтобы вытащить свою дочь из рук смерти?
– Я этого не говорил.
– Но именно так ты думаешь, не правда ли?
– Да, что-то в этом роде.
– И я вовсе не говорю, что это неправильно. И не утверждаю, что тут все о’кей. Ты сколько раз читал лекцию про Орфея и Эвридику? Дюжину раз? Сотню? Вполне можно подумать, что в момент несчастья и горя твой мозг призвал на помощь эту древнюю легенду и пристроил в твою собственную жизнь. Разумный вывод, он так и напрашивается.
– И теперь я на пути в подземный мир. Так?
– Это вовсе не мое утверждение. Это так и есть. Чтобы найти ту, что тебе всего дороже. Люди испокон веков стремились переступить порог, выйти за границы смерти.
– У Орфея была лира, игрой на которой он зачаровал Гадеса. А у меня что? Голова, набитая разными эссе.
– У тебя есть знание. Ты знаешь территорию, на которой действуешь. Даже если эта территория целиком выдуманная.
– А ты умненькая, О’Брайен!
– Так ты намерен теперь вернуться в Нью-Йорк?
– Я сказал, что ты умненькая. Но не говорил, что ты права.
Я все еще смотрю в окно, а в машине полицейского между тем вспыхивает свет. Он достаточно хорошо освещает внутренность салона, чтобы понять, что я ошибся. Хотя это и правда одна из тех огромных машин марки «Краун Виктория», которыми пользуется полиция, этот автомобиль им не принадлежит. И за рулем там сидит вовсе не коп. Это Бэрон. Преследователь. Он улыбается мне в зеркало заднего вида.
– Я тебе перезвоню, – говорю я, поднимаясь на ноги и оставляя на столике банкноту в пятьдесят долларов.
– Дэвид? Что случилось?
– Орфею пора бежать дальше.
Я отключаю связь, выхожу наружу и иду к своей машине. Но прежде чем добираюсь до нее, меня окликает официантка. Намеренная, преувеличенная вежливость в обычной для Среднего Запада манере сейчас звучит как строгая команда:
– Счастливого путешествия!
Но путешествие у меня вовсе не счастливое.
Я тащусь сквозь ночь, уставший до смерти, сворачивая наобум, ночуя в каких-то темных закоулках возле ферм, да еще и потушив бортовое освещение, чтобы убедиться, что никто за мной не следит.
Кажется, это срабатывает. К тому времени, когда над горизонтом появляются первые признаки зари, никаких следов Преследователя поблизости не видать. Это дает мне возможность проконсультироваться с картой местности и продумать дальнейшее продвижение в сторону Северной Дакоты. Я решаю держаться второстепенных дорог и избегать появляться на федеральных шоссе. Забыть про сон и просто продолжать ехать вперед. Пустить в дело запасы нервной энергии, обычной для трясущихся от страха полуночников, а там поглядим, надолго ли меня хватит и куда это меня заведет.
Только вот беда в том, что такой способ имеет свои побочные эффекты. Жуткую потливость. Проблемы с пищеварением. Да еще и игры воображения в придачу – у меня возникают видения.
Например, человек впереди на дороге. Девушка, поднявшая большой палец в универсальном жесте «голосующего», желающего прокатиться на попутке. Вот только девушка эта – Тэсс.
Я сильнее давлю на педаль газа, просто чтобы видение поскорее осталось позади. Когда я проезжаю мимо этого призрака, то слежу за тем, чтобы не смотреть в его сторону, поскольку знаю, что это не может быть моя дочь, а если это не она, то, скорее всего, это нечто гнусное. Кошмарная маска, напяленная Безымянным просто ради собственного удовольствия. И чтобы причинить мне боль.
И все же, когда я рискую бросить взгляд в зеркало заднего вида, уже оставив это место далеко позади, то вижу, что она по-прежнему стоит там же. Вовсе не Тэсс, а девушка на несколько лет старше нее. И выглядит она еще более испуганной, чем чувствую себя я.
Я торможу, съезжаю на обочину, и она бежит ко мне по краю шоссе. Испачканный рюкзак типа «Дора-Эксплорер» колотит ее по бедру. У меня возникает большое желание рвануть дальше. Если даже эта незнакомка не имеет никакого отношения к тому, что О’Брайен именует моим иллюзорным мифотворчеством, подбирать всяких бродяжек на пустынной деревенской дороге в штате Айова не стоит. Ничего хорошего из этого, скорее всего, не выйдет. Я нарушаю непременное для любого ньюйоркца правило: никогда ни во что не вмешиваться.
Когда облик девушки в зеркале заднего вида приобретает более ясные очертания, она замедляет бег и переходит на шаг, и я вижу на ее бледном лице знакомое выражение, свойственное человеку, который слишком долго оставался наедине с самим собой. Человеку, находящемуся в бегах. С каждым шагом, приближающим ее ко мне, незнакомка выглядит все меньше и меньше похожей на Тэсс. Зато у нее гораздо больше общего со мной.
Она открывает дверцу, шлепается на пассажирское сиденье и только после этого смотрит на меня. Причем смотрит мне не на лицо, а на руки. Прикидывает, способны ли они причинить ей зло.
– Куда вы направляетесь? – спрашиваю я.
Она смотрит вперед:
– Прямо.
– Это не название места.
– Я, наверное, не совсем понимаю, куда еду.
– У вас беда?
Девушка смотрит на меня, впервые смотрит мне в лицо:
– Только в полицию меня не сдавайте.
– Не сдам. Если, конечно, вы сами этого не хотите. Мне просто надо знать, не попали ли вы в беду.
Она улыбается, демонстрируя полный рот на удивление желтых зубов:
– Это не такая беда, из-за которой нужно в больницу.
Незнакомка сдвигается в сторону, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида, словно ее тоже кто-то преследует. Я выбираюсь обратно на дорогу и оставляю за спиной целую милю, прежде чем посмотреть на нее снова.
– Вы смотритесь как папаша, – говорит она.
– Это из-за седых волос?
– Нет. Просто вы так смотритесь. И вообще, вы похожи на моего папашу.
– Очень странно, потому что вы немного похожи на мою дочь. Только она моложе. Вам сколько лет?
– Восемнадцать, – говорит моя пассажирка. Сейчас, в тесном салоне «Мустанга», она уже выглядит совсем не как Тэсс, что превращает мое замечание в ложь.
– Вы еще живете с родителями? – спрашиваю я.
Но она меня не слышит. Она взяла мой айфон из держателя для стакана, куда я его засунул, ткнула пальцем в экран, а тут же этот палец отдернула, словно испугалась последствий этого тычка, словно никогда не видела таких штучек.
– Это телефон, – говорю я. – Хотите с кем-то поговорить?
Девушка секунду раздумывает:
– Да.
– Звоните. Номер помните?
– У них нет номера.
– Туда, где они живут, телефонные линии не доходят?
Пассажирка издает всасывающий звук сквозь зубы, который может быть приглушенным радостным всхлипом, и продолжает играть с экраном: листает разные приложения, теперь уже с большей сноровкой и быстротой, как будто изучая при этом все возможности аппарата. Это дает мне возможность украдкой, незаметно рассмотреть ее. Рыжеватые волосы, завязанные в «конский хвост», масса веснушек, грязноватое летнее платье в розовый горошек. Кукла. Чрезмерно увеличенная и ожившая тряпичная кукла. В сущности, приходит мне в голову вместе со стыдливым приливом крови к лицу, это говорящий и дышащий идол. Веснушчатая деревенская девица. Грязная тряпичная кукла. То, чего ей явно не хватает, было заменено невнятно-сексуальными, бесчувственными, неодушевленными деталями.
Она закрывает окно на экране, поворачивает голову и застает меня за тем, что я ее рассматриваю. Тут ее глаза впервые приобретают яркость, встретившись с моими. Это вызывает у меня такое чувство, словно девушка застукала меня за каким-то похабным, непристойным занятием, за неким извращением. Но выражение ее глаз свидетельствует о том, что все в порядке. Моя тайна останется при ней в полной безопасности.
– Вы верите в Бога? – спрашивает она.
Ну вот, снова – здорово! Еще одна проповедница. Может, это все, что представляет из себя данная девица. Просто безвредная кликуша, голосующая на дороге, стремясь успеть на вечеринку с барбекю где-то впереди. Это, правда, не объясняет ее ровный тон, да и глаза ее между тем становятся одновременно наблюдательными и тусклыми. Ее странный, куклоподобный облик явно привит ей искусственно. Побочный продукт ее веры.
– Я не знаю, есть Бог или нет, – отвечаю я. – Я никогда его не видел, даже если он существует.
Незнакомка пристально смотрит на меня. Мой ответ не сбил ее с толку. Она просто ждет продолжения.
– Но я видел дьявола, – говорю я. – И могу вам сказать, что он очень даже реален.
До нее доходит не сразу: это занимает некоторое время. Выглядит это так, будто она находится на другом конце длинного и поврежденного провода при междугородном телефонном разговоре и дожидается, пока ей станет слышно все, что я уже произнес. А когда мои слова наконец доходят до девушки, она снова издает этот свистящий всасывающий звук сквозь зубы.
– И как он выглядит? – спрашивает она.
Как никто. Как ты, хочу я сказать.
Внезапно я ощущаю тепло у себя в промежности и сначала решаю, что обмочился прямо в штаны. Слишком устал, выпил слишком много кофе… Неостановимый поток тепла идет вниз по ногам.
Но когда я бросаю взгляд вниз, ожидая увидеть на джинсах темное мокрое пятно, то вижу там вместо этого руку девицы. Ширинка у меня расстегнута, и ее рука уже внутри.
– Ты веришь вот здесь, – говорит она, тыкая указательным пальцем другой руки мне в висок. Вот только голос уже не девичий. Это тот самый голос, что исходил изо рта Тэсс там, на крыше «Бауэра». Одновременно живой и безжизненный.
– А теперь ты должен верить вот тут, – говорит Безымянное.
С этими словами она сжимает ладонь.
Я выдергиваю ее руку одним движением кисти, но это обходится мне в резкий поворот руля, так что машина вылетает на обочину, а потом дергается в обратную сторону, проскакивая через обе полосы дороги. Если нажать на тормоз, нас закрутит, а при такой скорости – стрелка спидометра тыкается в отметку 60 миль в час – нас, скорее всего, вынесет на соседнее поле. Самое лучшее – вернуть машину на свою полосу и уже потом замедлить ход. Я справляюсь с этой задачей, отпустив пассажирку, так что теперь могу вернуть обе руки на рулевое колесо и компенсировать тот занос, который желает совершить задняя часть автомобиля, повернув передние колеса в противоположную сторону.
Машина послушно возвращается куда надо, и теперь я переношу ногу на педаль тормоза, но тут девица вонзает ногти в обе мои щеки. И нас снова заносит.
Небо.
Асфальт.
Луна в небе – посреди бела дня.
Все крутится, вертится, мелькает.
Мы останавливаемся посреди дороги. Если кто-то выскочит из-за подъема впереди, он тут же столкнет нас с асфальта, прежде чем успеет сбросить скорость и затормозить.
А незнакомка теперь чешется, визжит и что-то непрестанно лепечет, точно так же, как тот мужчина в кресле в Венеции. Я толкаю ее, прижимаю к пассажирской дверце, и ее голова стукается о раму кузова. Девушка этого не чувствует. Она снова бросается на меня, нацеливаясь ногтями мне в глаза.
Я бью кулаком – снова и снова, попадаю ей в челюсть, в ребра, а потом прямым ударом в ухо. После этого, когда она вроде бы затихает, я наклоняюсь над ее ногами и открываю пассажирскую дверцу.
И резко выпрямляюсь, когда она меня кусает.
Зубы с рычанием погружаются мне в шею. Не могу утверждать, что вскрик, который за этим следует, не исходит от меня. Слепящая вспышка боли прибавляет мне новых сил. Этого достаточно, чтобы вытолкнуть девицу сквозь дверь, и ее задница со звучным шлепком встречается с дорогой.
Я выпрямляюсь, возвращаюсь к рулю. Даю газ.
Но опасная пассажирка снова здесь, снова едет со мной.
За те пару секунд, что потребовались мне, чтобы начать движение, она, должно быть, успела вскочить на ноги и вцепиться в раму открытого окна. Теперь она висит сбоку, и ее тащит вперед. Дверца распахнута, болтается и скребет по гравию обочины. Потом, мотнувшись назад, она с грохотом ударяется о бок машины.
«Мустанг» перелетает через подъем.
Девица завывает.
Я давлю на газ, топлю педаль в пол.
– Пожалуйста, не надо!
Новый голос. Не тот фальшивый, что принадлежал Тряпичной кукле, не голос Безымянного. Настоящий голос этой девушки. Тот, которым она говорила, когда была жива. Я в этом уверен. И эти ее слова нашли дорогу через порог смерти, они просят меня о помощи, которую я не могу ей оказать.
Это мое впечатление подтверждается, когда я поворачиваюсь к ней. Незнакомку теперь прижало к борту машины, и она по-прежнему цепляется за болтающуюся дверцу. Но я не замедляю ход. Потому что ее уже нет. Она уже принадлежит Безымянному.
