Текст книги "Горничная для двоих (СИ)"

Автор книги: Эмма Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Эмма Рейн
Горничная для двоих

1 глава

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами – случайность.

Все произведение является художественным вымыслом. Забиваюсь в угол служебного коридора– туда, где тусклая лампа едва разгоняет полумрак, где пахнет стиральным порошком и накрахмаленным бельём. Здесь холодно. Здесь гудят трубы. Сюда никто не заглядывает. Телефон в кармане фартука жжёт бедро, будто тот звонок оставил на коже физический ожог. Терминальная стадия. Опухоль головного мозга. Неоперабельная. Слова до сих пор бьются в висках – равнодушный, профессионально-усталый голос онколога. Он произносил их, наверное, сотни раз. Для него это – рутина. Для меня же буквально конец света. Мы можем только облегчить страдания. Паллиативная помощь. Обезболивающие. Это...недёшево. Зажимаю рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Мама. Моя мама, которая пахала на трёх работах, чтобы вытянуть нас троих после смерти отца. Которая отдавала нам последний кусок, а сама жевала хлеб с маслом и называла это «легким ужином». Которая никогда – никогда! – не жаловалась на головные боли, хотя теперь я понимаю: они грызли её годами. А она молчала. Улыбалась. Говорила, что просто устала. Соньке двенадцать. Машке «неоперабельная». А я...девять. Они ещё дети. Они не понимают, что такоеА у меня зарплата горничной. Её едва хватает на съёмную квартиру в хрущёвке и макароны ссосисками. Как? Как я вытяну лечение? Как обеспечу сестёр? Как посмотрю маме в глаза и скажу, что не могуизбавить её от боли? Всхлип вырывается из груди – жалкий, рваный, сдавленный. Сползаю по холодной стене, обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом. Ткань форменного платья мгновенно намокает. Где-то в голове мелькает: форма измялась. Смена не закончилась. Номер на четырнадцатомэтаже не убран. Меня могут уволить. Мне плевать. Прямо сейчас мне абсолютно плевать. – Даша? Голос. Мужской. Низкий. Смутно знакомый. Вздрагиваю. Поднимаю голову – и щурюсь от света, бьющего из-за широких плеч. Силуэт. Высокий. Тёмный костюм, который даже в полумраке выглядит неприлично дорогим.

Запах парфюма – терпкий, древесный – который стоит больше моей месячной зарплаты. Я это знаю: как-то протирала на подработке витрину в бутике напротив. Он делает шаг ближе. Свет падает на лицо. Ян Соколов. Сердце пропускает удар – но не от волнения. От ужаса. Наследник сети «Соколов Групп». Тех самых отелей, в одном из которых я сейчас размазываю тушь по щекам в подсобке. Его семье принадлежит эта гостиница. И ещё три десятка таких же по всей стране. Мы учились вместе. Один университет, один факультет, одни лекции. Только он приезжал начёрном «Мерседесе» с личным водителем, а я тряслась в двух автобусах с пересадкой. Он меня не замечал. Никогда. Я была пустым местом, фоном, одной из сотни студенток. А сейчас – смотрит. Тёмные глаза, непроницаемое лицо, чуть приподнятая бровь. Взглядскользит по моим зарёванным щекам, измятой форме, растрёпанной косе. Ты...– судорожно вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазывая ещё больше. Прости. Я сейчас уйду. Я просто. – Что случилось? Коротко. Требовательно. Так спрашивают люди, привыкшие получать ответы немедленно. Открываю рот. Закрываю. Горло сжимается. По щеке снова ползёт слеза – медленная, предательская. – Горе, – выдавливаю я наконец. Голос звучит чужим – хриплым, надтреснутым. – У меняслучилось горе. Тишина. Секунда. Две. Он не отводит взгляд. Не произносит дежурных соболезнований. Не морщится брезгливо. Неуходит. Просто смотрит – внимательно, цепко, словно пытается прочесть что-то в моём лице. – Пойдём со мной, – говорит он наконец. И разворачивается, не дожидаясь ответа. Будто ни секунды не сомневается, что я пойду. Лифт бесшумно скользит вверх, и я смотрю на мерцающие цифры этажей. Седьмой. Восьмой. Девятый. Пентхаус.

Ян стоит рядом – так близко, что я чувствую тепло его плеча. От него пахнет чем-тодревесным, терпким, неприлично дорогим. Он не смотрит на меня. Не говорит ни слова. А я не понимаю, зачем иду за ним. Может, потому что ноги сами несут – на автопилоте, как весь этот день. Может, потому что мне уже всё равно. Может, потому что впервые за эти страшные часы кто-то не отвёл взгляд от моих слёз. Не поморщился. Не сказал «держись», и не сбежал. Двери лифта раздвигаются с мягким шелестом. Я замираю на пороге. Номер – если это можно назвать номером – больше всей нашей съёмной квартиры. Раза в три. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми золотой россыпью мерцает ночной город. Молочно-белые диваны. Приглушённый свет, льющийся откуда-то сверху – тёплый, медовый. Картины на стенах в тяжёлых рамах, которые наверняка стоят как моя зарплата за десять лет. Или двадцать...Я чувствую себя тут чужой. В мятой форме горничной с гостиничным вензелем на кармане. Сраспухшими от слёз глазами. С дешёвой резинкой в растрёпанных волосах. Здесь даже воздух другой. Чистый, прохладный, пахнущий свежими цветами.. – Ян? Голос раздаётся откуда-то из глубины номера, и я вздрагиваю. На диване сидит ещё один мужчина. Откладывает бокал с янтарной жидкостью, поднимается, разворачивается к нам. Высокий. Такой же брюнет, как и Ян. Глаза – холодные, серые. На вид он моложе Яна на парулет, но смотрит так, будто давно разучился удивляться чему-либо в этом мире. Это Даша, – говорит Ян, проходя в комнату. Пиджак летит на спинку кресла – небрежно, привычно. – Мы вместе учились. Даша, это Егор Кайсаров. Можешь звать его Кайем. Кайсаровы – ещё одна фамилия из списка Forbes. Их семья владеет половиной строительногорынка страны. Я видела это имя в журналах, которые листала, убирая номера. Он окидывает меня взглядом быстрым, оценивающим. Ни тени эмоций на красивомхолодном лице. Я стою у порога, не решаясь пройти дальше. Ноги гудят после десятичасовой смены, в вискахстучит маленький злой молоточек, а в горле снова собирается удушливый комок. – Садись. Это не просьба. Ян указывает на кресло напротив дивана. Сажусь на самый краешек. Сжимаю колени вместе. Прячу под себя стоптанные рабочие туфлис треснувшей подошвой. – Воды? – спрашивает Кай. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой.

Качаю головой. Чего-нибудь покрепче? Снова качаю. Язык прилип к нёбу. Ян опускается на диван напротив, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Ослабляет узел галстука. Смотрит на меня – внимательно, изучающе. Так смотрят на задачу, которую нужно решить. На уравнение со многими неизвестными. – Рассказывай. Я открываю рот. Закрываю. А потом – рассказываю. Слова льются сами, помимо воли. Про маму. Про опухоль в её голове. Про страшные, равнодушные слова врача. Про младших сестер, которые ещё ничего не знают – спят сейчас дома, ждут, что я вернусь с ночной смены. Про съёмную квартиру с текущим краном и плесенью в углу. Про зарплату горничной, которой едва хватает на существование. Про то, что обезболивающие стоят как крыло самолёта, а счета за паллиативную помощь могут разорить небольшую страну. Не плачу. Странно – но не плачу. Наверное, слёзы закончились там, в подсобке. Высохли. Выгорели. Говорю ровным, бесцветным голосом, будто рассказываю о ком-то чужом. Будто это не мояжизнь рассыпается прямо сейчас, как карточный домик. Когда замолкаю, в комнате повисает тишина. Густая, вязкая. Слышно только тихое гудениекондиционера. Поднимаю глаза – и ловлю странный взгляд, которым обмениваются Ян и Кай. Что-то неуловимо меняется в их лицах. Расслабленная скука исчезает, уступая место чему-то другому. Чему-то острому, сосредоточенному. Чему-то, что я не могу прочитать. – Сколько? – спрашивает Кай. – Что? – Сколько нужно денег? Я называю сумму. Ту, что озвучил врач равнодушным голосом, глядя в свои бумаги. За месяцкачественного ухода, хороших препаратов, круглосуточной сиделки. Кай даже не моргает. Будто я назвала стоимость чашки кофе. – И это только начало, – добавляю я зачем-то. Голос звучит глухо, надтреснуто. – Это можетдлиться месяцы. Полгода. Год. Врач сказал – никто не знает точно. Ян подаётся вперёд, упирается локтями в колени. Тёмные глаза впиваются в меня – цепко, неотрывно.

– У нас есть предложение. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Проведи с нами вечер, говорит он. Голос мягкий, почти вкрадчивый. – Просто...пообщаемся. Без обязательств. Без последствий. Я молчу, не понимая. Мозг отказывается вкладывать смысл в слова. Мы заплатим, – добавляет Кай. Встаёт, подходит к бару, наливает себе ещё виски. Хорошо заплатим. Несколько секунд я просто смотрю на них. На этих двоих – красивых, холёных, уверенных всебе до отвращения. На их дорогую одежду, на их расслабленные позы, на их спокойные лица. Потом до меня доходит. – Вы... – голос срывается, хрипит. – Вы предлагаете мне деньги за... за компанию? – Называй как хочешь, – Кай пожимает плечом. Лёд звякает о стекло. Кровь приливает к лицу горячая, удушающая. Стыд? Злость? Унижение? Я сама непонимаю. Всё смешалось в одну пульсирующую красную волну. – Нет. Поднимаюсь так резко, что кресло скрипит по мраморному полу. Звук – противный, режущий– разносится по комнате. – Нет, – повторяю твёрже. Кулаки сжимаются сами. – Я не... Я не такая. Я не продаюсь. Ян не двигается с места. Только смотрит – спокойно, без тени смущения. Без тени чего-либовообще. – Это моя визитка, – говорит он, кивая на столик рядом со мной. – Возьми. На всякий случай. Может, ты передумаешь... – Мне не нужна твоя визитка. – Возьми. В его голосе что-то такое – стальное, не терпящее возражений – от чего пальцы сами тянутся к плотному прямоугольнику картона. Чёрный, с золотым тиснением. Ян Соколов. Номер телефона. Сжимаю визитку в кулаке – так, что острые углы впиваются в ладонь. И почти бегу к двери. – Даша. Останавливаюсь. Но не оборачиваюсь. Спина горит от его взгляда. – Предложение в силе, – говорит Ян. Голос ленивый, уверенный. – В любое время. Днём. Ночью. Когда решишься. Выхожу, не ответив. Дверь закрывается за мной с мягким щелчком.

2 глава

Ночь проходит в тумане. Добираюсь до дома на последнем автобусе – полупустом, дребезжащем, пахнущем бензином и чьим-то дешёвым табаком. Считаю фонари за окном. Жёлтые пятна расплываются в темноте, сливаются друг с другом. Визитка жжёт карман, как раскалённый уголёк. Несколько раз достаю её, чтобы выбросить. Смотрю на золотые буквы в свете проносящихсямимо витрин. Несколько раз прячу обратно. Дома – тишина. Мёртвая, звенящая. Только холодильник гудит на кухне своим старческимголосом. Сонька и Машка спят в своей комнате, свернувшись калачиками на узкой кровати, котораядавно стала им мала. Две макушки на одной подушке – светлая и тёмная. Машкина рука перекинута через Сонькин живот. Обе сопят тихонько, по-детски. Стою в дверях, смотрю на них и чувствую, как сердце сжимается в маленький твёрдый комок. Болит. Ноет. Они не знают. Пока не знают. Как я скажу им? Ложусь, не раздеваясь. Форма горничной пахнет чужим парфюмом – его парфюмом. Смотрю впотолок, на трещину в углу, похожую на молниюНе сплю. Утро наступает слишком быстро – серое, хмурое, беспощадное. Больница встречает запахом хлорки, несвежего белья и тихим гулом голосов за тонкимистенами. Где-то плачет ребёнок. Где-то кашляет старик – надсадно, мучительно. Сонька держит букет ромашек, купленный на последние деньги у старушки в переходе. Машкасжимает мою руку так крепко, что костяшки белеют. Вцепилась – не оторвать. Они храбрятся. Обе. Подбородки задраны, плечи расправлены. Хотя глаза у обеихподозрительно блестят, и губы подрагивают. Мама лежит в палате на четверых – у окна, за выцветшей ширмой. Похудевшая так, что халатвисит на ней, как на вешалке. Бледная – почти прозрачная. С тёмными провалами под глазами. Но улыбается. Как всегда. Улыбается, будто это не она умирает, а мы пришли в гости на чай с вареньем. – Мои девочки, – шепчет она. Голос слабый, сиплый, совсем не мамин. – Мои красавицы. Машка забирается к ней на кровать, утыкается носом в плечо. Мама гладит её по волосаммедленно, нежно. Пальцы дрожат. Сонька ставит ромашки в стакан, что-то щебечет про школу, про подружек, про соседского кота, который опять украл сосиску с подоконника. Голос слишком звонкий. Слишком весёлый. Она старается. Господи, как она старается. А я – смотрю. Смотрю, как мама морщится, когда думает, что никто не видит. Как прикусывает губу до белизны, сдерживая стон. Как её пальцы впиваются в простыню – скребут по ткани, сминают её когда накатывает очередная волна боли. Боль. Постоянная. Невыносимая. Такая, от которой хочется выть. А она – молчит. Улыбается. Спрашивает, поела ли Машка кашу утром. Медсестра заглядывает в палату – усталая, замотанная, с тёмными кругами под глазами. Смотрит на меня. Качает головой. Выхожу за ней в коридор. Обезболивающие закончились, – говорит она тихо, глядя в пол. – Новые – только еслиоплатите. Сегодня. Счёт на сестринском посту. – А если...Если нет – будет морфин. Дешёвый, по квоте. – Она поднимает глаза – в них что-топохожее на сочувствие. И усталость. Бесконечная усталость. – Но от него ваша мама...Онаперестанет узнавать вас. Будет спать. Или бредитьКиваю. Горло перехватывает. Она уходит. Шаги стихают в конце коридора. Стою у окна, смотрю на серое небо, на голые ветки деревьев, на крышу соседнего корпуса. И слёзы наконец прорываются горячие, злые, бессильные. Текут по щекам, капают на подоконник. Мама не должна так страдать. Не должна. Не заслужила. Никто не заслужил. Рука сама лезет в карман. Пальцы находят визитку – помятую, согнутую пополам. Я таскалаеё с собой. Не выбросила. Смотрю на неё сквозь пелену слёз. Чёрный картон, золотые буквы, острые углы. Ян Соколов. Сердце колотится – громко, часто, где-то в горле. Пальцы дрожат, когда набираю номер. Один гудок. Два. Слушаю. Его голос – ровный, спокойный, ничуть не сонный. Будто он ждал. Будто знал, что я позвоню. – Это... – в горле пересыхает, слова застревают. – Это Даша. Я... Я согласна. Секунда тишины. Долгая, тягучая.

– Где ты сейчас? – В больнице. С мамой. – Домашний адрес. Называю. Голос чужой, механический. Не мой. – В шесть вечера за тобой приедет машина. Чёрный «Мерседес». Будь готова. – Хорошо. – И Даша? – Да? Пауза. Короткая, но оглушительная. – Нас будет двое. Он отключается. Тишина в трубке – мёртвая, звенящая. Сползаю по стене. Холодный кафель обжигает спину сквозь тонкую куртку. Обхватываю коленируками, прижимаю к груди. Визитка выскальзывает из пальцев, падает на пол. Золотые буквы смотрят на меня снизу вверх– насмешливо, торжествующе. Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?

3 глава

Я стою у плиты, мешаю гречку с тушёнкой, а ложка в руке чуть подрагивает – не то от усталости, не то от того, что внутри всё перевернулось. Сонька с Машкой сидят за столом, болтают, хихикают, перебивают друг друга, рассказывают, как сегодня на физре кто-то из мальчишек уронил мяч прямо на голову учительнице. Я улыбаюсь им, киваю, подкладываю добавку, хотя в горле стоит ком. Они не должны ничего почувствовать. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Ужин заканчивается быстро, как всегда. Я мою посуду, пока они чистят зубы и переодеваются в пижамы. Потом они приходят ко мне по очереди – сначала Машка, обнимает за шею, пахнет детским кремом и зубной пастой, шепчет «спокойной ночи, Дашенька», а потом Сонька – молча, крепко, как будто хочет забрать часть моей тяжести себе. Я глажу их по спинам, целую в макушки и закрываю дверь их комнаты. Тишина ложится на квартиру мягко, как старое одеяло. Только тогда я иду в ванную. Коробка стоит на стиральной машине – чёрная, блестящая, с аккуратной золотой лентой. Привезли днем, курьер даже не улыбнулся, просто передал и ушёл. Я сказала сёстрам, что это старая форма с работы, которую мне вернули. Они поверили, конечно – зачем им не верить? Открываю медленно, будто внутри может быть что-то живое. Платье лежит красиво сложено, словно его только что достали из дорогого бутика. Чёрный шёлк, тонкое кружево по краю, глубокий, но не пошлый вырез. Это не та синтетика, в которой я мою номера – это совсем другое. Красивое. Дорогое. Унижение, которое решили оформить как подарок. Белый фартучек с рюшами, чулки с тонкой сеточкой, подвязки, туфли на шпильке – всё в размер. Даже бельё внутри: чёрные кружевные трусики и лиф, от которого щёки горят. Я смотрю и чувствую, как в животе холодеет. Это слишком красиво. Слишком...соблазнительно. Меня мутит от того, насколько это красиво. Надеваю всё по порядку. Чулки скользят по коже медленно, как чужие пальцы. Платье обнимает тело плотно, но мягко – нигде не жмёт, нигде не топорщится. Фартук завязываю на спине, пальцы путаются в лентах. В зеркале отражаюсь не я. Какая-то другая девушка ухоженная, уверенная, та, которую можно купить. Та, которую хочется. Сверху я накидываю своё старое серое пальто. Оно пахнет домом – гречкой, детским шампунем, чуть подгоревшим тостом по утрам. Прячет всё это безобразие под собой. Надеюсь, прячет и мою совесть тоже. Машина ждёт у подъезда. Водитель молчит всю дорогу, только радио тихо играет какую-то старую попсу. Я сижу сзади, прижимаю сумочку к груди, смотрю в окно. Фонари размываются в дождевых каплях на стекле, город ощущается чужим и далёким. Мне всё время кажется, что люди на тротуарах оборачиваются и видят сквозь пальто. Видят, что я сделала. Видят, куда еду. Холл отеля встречает меня прохладой и запахом дорогих цветов. Я иду быстро, опустив голову, каблуки стучат по мрамору – звук отдаётся в висках. Лифт. Двадцать пятый этаж. Пентхаус.

Двери открываются, и меня сразу обволакивает запах – густой, тёплый, с ноткой древесных духов и лёгкого сигаретного дыма. Кто-то курил здесь недавно, и этот запах теперь висит в воздухе, как напоминание. Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Пол холодит ступни – туфли я сняла в лифте, чтобы не греметь каблуками. В комнате приглушённый свет, панорамные окна, за которыми город мерцает тысячами огоньков, будто ничего страшного не происходит. Шаги. Ян выходит из полумрака. Чёрная рубашка, рукава закатаны, волосы чуть растрёпаны – он выглядит почти…. обычным. Почти живым. Останавливается в паре шагов от меня. Смотрит сверху вниз – медленно, внимательно, без улыбки. Привет, – говорит тихо, почти ласково. Я молчу. Горло сжимается. Он делает ещё шаг. Теперь я чувствую тепло его тела, запах кожи, смешанный с тем самымдымом и духами. Голова кружится. – Почему согласилась? – спрашивает он, и в голосе нет ни насмешки, ни осуждения. Тольколюбопытство. Настоящее. Я поднимаю глаза. Смотрю прямо. – Не надо вопросов, Ян. Пожалуйста. Никаких вопросов. Он чуть наклоняет голову, словно взвешивает мои слова. Потом кивает – коротко, почтинезаметно. Мне кажется, ты слишком одета. Я киваю. – Снимай. Пальцы находят пуговицы сами. Одна за другой. Пальто падает на пол мягким шорохом. Теперья стою перед ним в этом платье – открытая, уязвимая, красивая до тошноты. Он смотрит долго. Очень долго. Глаза скользят по кружеву, по чулкам, по тому, как ткань облегает бёдра. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди. Стыд жжёт изнутри, но под ним – что-то ещё. Тёплое. Неправильное. Запретное. Красиво, – произносит он почти шёпотом. – Очень красиво. Его рука поднимается. Пальцы касаются моей щеки – легко, осторожно. Я вздрагиваю, но неотстраняюсь. – Не бойся, Даша. Я не боюсь. Я просто... уже не знаю, кто я. Где-то в глубине номера слышится тихий щелчок зажигалки. Запах сигарет становится сильнееКай здесь. Где-то в тени. Смотрит.

Я закрываю глаза. И делаю шаг вперёд. Сама. Потому что назад пути уже нет. И, наверное, никогда не было.

4 глава

Ян. Я стою в полумраке и смотрю на неё, и мир вокруг сужается до одной точки – до Даши. Онасделала шаг вперёд. Сама. И этого достаточно, чтобы во мне всё перевернулось. Её платье – то самое, которое я выбирал так придирчиво, перебирая каталоги, пока пальцы не онемели от скроллинга. Чёрный шёлк обнимает её так, будто создан именно для её тела: тонкая талия, мягкие бёдра, грудь, которая поднимается и опускается с каждым нервным вдохом. Фартучек с рюшами выглядит почти невинно, если не замечать, как кружево подчёркивает кожу – бледную, чуть розовеющую от стыда. Чулки натянуты идеально, подвязки тонкие, как нити паутины. Она сняла пальто, и теперь стоит передо мной без защиты. Без этой серой тряпки, которая пахла её домом и которую я ненавидел всем сердцем. Она простая. Обычная. Горничная с растрёпанными волосами, с руками, которые пахнутхлоркой и дешёвым кремом. И именно это сводит меня с ума уже пять лет. С университета. С первой лекции, когда она сидела в третьем ряду, в старой толстовке, и конспектировала всё так старательно, будто от этого зависела её жизнь. Я приезжал на чёрном «Мерсе», а она – на автобусе. Я мог купить весь курс, а она считала каждую копейку на кофе. Я спал с половиной потока – модели, дочери дипломатов, девчонки, которые сами вешались на шею. Они были красивыми. Дорогими. Легкодоступными. А она... она даже не смотрела в мою сторону. Никогда. И я хотел именно её. Только её. Хотел сорвать с неё эту толстовку, хотел увидеть, как она краснеет, как дрожит под моими руками, хотел услышать, как она шепчет мое имя – не потому что я богатый, а потому что я – это я. Потому что я смог пробиться сквозь её стены. А потом она исчезла. Закончила университет, пропала из моей жизни, как будто и не было ничего. Я искал. Незаметно. Через знакомых, через соцсети, через частных детективов. Нашёл здесь, в нашем отеле. Горничная. В мятой форме, с усталыми глазами. И всё равно– самаякрасивая женщина, которую я видел в жизни. Сейчас она стоит передо мной, и я чувствую, как во рту пересыхает. Хочу прикоснуться. Хочу провести пальцами по её шее, вниз по ключицам, под платье. Хочу сорвать с неё всё это кружево медленно, чтобы она чувствовала каждый сантиметр открывшегося тела. Хочу прижать её к стене, войти в неё резко, до предела, чтобы она закричала – от боли, от удовольствия, от того, что наконец-то принадлежит мне. Хочу, чтобы она забыла про сестёр, про маму, про всё. Только я. Только мы. Но Кай здесь. Он сидит в кресле в углу, курит, выпускает дым тонкой струйкой. Я вижу его краем глаза расслабленного, холодного, как всегда. Он смотрит на неё тоже. И мне хочется ударить его. Разбить эту спокойную морду, потому что он видит то же, что и я. Потому что он тоже хочет. Потому что это был его план – разделить. Потому что без него я бы уже набросился на неё прямо здесь, на ковре, не дожидаясь согласия, не дожидаясь ничего. Просто взял бы то, что хотел пять лет.

Злюсь на него так, что зубы скрипят. Но в то же время... благодарен. Потому что его присутствие – единственное, что сейчас держит меня в рамках. Без него я бы не сдержался. Я бы сломал её. А я не хочу ломать. Не её. Я хочу, чтобы она пришла ко мне сама. Снова и снова. Чтобы она просыпалась по ночам и думала обо мне. Чтобы она не могла дышать без меня. Даша поднимает глаза. В них страх. Стыд. И что-то ещё – крошечная искра любопытства, желания, которое она сама боится признать. Это меня добивает окончательно. Я делаю шаг. Теперь между нами почти ничего нет. Только воздух, пропитанный её запахомлегким, чистым, с ноткой страха и возбуждения. Даша, – говорю я тихо, голос хриплый от напряжения. – Ты даже не представляешь, какдолго я ждал этого момента. Она молчит. Дрожит. Но не отходит. Я касаюсь её щеки – кончиками пальцев, осторожно, как будто она из стекла. Кожа горячая. Она вздрагивает, но не отстраняется. – Я не причиню тебе боли, – шепчу я, хотя внутри всё кричит обратное. – Если только тысама не захочешь. Кай выдыхает дым. Я слышу, как он усмехается тихо – почти неслышно. И это толькоподливает масла в огонь. Но я держусь. Потому что она – моя. И я хочу, чтобы она осталась со мной навсегда. Не потому что купил еётело на один вечер. А потому что она выберет меня. Сама. Я наклоняюсь ближе. Мои губы почти касаются её уха. – Скажи, что хочешь этого, – шепчу я. – Просто скажи. И жду. Сердце колотится так, будто вот-вот разорвёт грудь. Потому что если она скажет «нет» – я отпущу. А если «да»...Если «да», то весь мир перестанет существовать. Останется только она. И я. И этаодержимость, которая жгла меня все эти годы.