Текст книги "Падшая женщина"

Автор книги: Эмма Донохью

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Миссис Джонс хлопнула себя по лбу.

– Мы полагаем, что Эби родилась в Анголе, – пояснил Дэффи. – Но выросла она на Барбадосе.

Какой надутый умник, подумала Мэри. Как там говорила Куколка про ученых мужчин? Чем умнее, тем меньше петушок. Она еле сдержала улыбку. Нужно немедленно выбросить из головы эту мысль, а то все будет видно по ее лицу. Прошлое осталось в прошлом; теперь она должна думать как служанка и благочестивая девушка.

– Варвары, – вдруг сказала миссис Эш.

– Должен вас поправить, миссис Эш, – вежливо вмешался Дэффи. – Барбадосцы не варвары. Они жители острова Барбадос.

– А я говорю, варвары, – упрямо повторила миссис Эш. – Я и раньше это говорила, но скажу снова. Это моя святая обязанность. Если позволять язычнице находиться рядом с невинным христианским ребенком, ничего хорошего из этого не выйдет, уж можете мне поверить.

Услышав, что речь идет о ней, Гетта принялась подпрыгивать на своем стульчике.

– Прошу вас, миссис Эш, – устало выговорила миссис Джонс, но кормилица перебила хозяйку:

– Не мое дело жаловаться, мадам, но не могу не заметить, что это вызывает недоумение и замешательство. Девочка все видит и все слышит. На днях она прибежала ко мне и спросила, какого цвета кожа у Господа Бога!

Миссис Эш вытаращила бесцветные глаза.

Миссис Джонс раскрыла рот, чтобы ответить, но муж накрыл ее руку своей.

– Поначалу я ей сочувствовала, поскольку это наш христианский долг, – не унималась миссис Эш. – Но потом узнала, что отец Дэффи предложил ей креститься, а она воспротивилась…

Дверь снова отворилась. Вошла Эби с подносом, чтобы собрать грязные тарелки. Все напряженно молчали.

– Мы ценим ваше участие, миссис Эш, – сказал наконец мистер Джонс. – И мы поговорим об этом еще раз, позже.

Мэри быстро взглянула на Эби – слышала ли она что-нибудь? Но та упорно смотрела в пол.

– Да, сэр, – почти кротко ответила кормилица.

Когда Эби вышла во второй раз, в комнате снова повисла тишина. Все почему-то старались не смотреть друг на друга. Мэри чувствовала себя так, будто сидит за столом, где играют в брэг, но сама в игре не участвует и не имеет на руках никаких карт.

Миссис Эш достала маленькую потрепанную Библию. Точно такие же выдавали в Магдалине, подумала Мэри и отодвинула воспоминание подальше. Подняв глаза, она вдруг встретилась взглядом с хозяином. (А он только ногу потерял, ничего больше? – развратно хохотнула Куколка у нее в голове.) Он улыбнулся, но Мэри не осмелилась ответить ему тем же. Вдруг это будет выглядеть как кокетство? Нужно будет поупражняться перед зеркалом, примерить на себя улыбку невинной сироты.

Каша камнем лежала в желудке.

С появлением Мэри в доме завелось новое правило. Она должна была прервать любую работу, чтобы открыть дверь. Мистер Джонс был в полном восторге: служанка из Лондона в кружевном переднике, встречающая у порога заказчиц! «Это будет так изысканно и благородно, что никто и бровью не поведет, узнав наши цены!» Так что, даже если он сам находился поблизости, когда раздавался стук в дверь, мистер Джонс звал Мэри и скрывался в корсетной мастерской.

Однако самый первый раз это оказалась вовсе не заказчица, а ватага деревенских мальчишек. Издавая странные звуки, они тащили огромную грязную штуковину, украшенную белыми лентами. Мэри уже собиралась захлопнуть дверь, но миссис Джонс поспешила к ней.

– Сегодня же Пахотный понедельник, моя милая, – ты что, забыла?

Мэри непонимающе уставилась на хозяйку.

– Разве мать тебе не говорила? – удивилась миссис Джонс.

Мальчишки гомонили и протягивали грязные руки, и миссис Джонс дала всем по фартингу. Один подросток был одет в юбку и передник, и… нет-нет, она не ошиблась, на щеках у него были румяна! Что за странные края, подумала Мэри. «Курочки» разгуливают по улицам среди бела дня! Другие мальчишки называли крашеного Бесси. Получив деньги, они заголосили глупую бессмысленную песню и выпихнули Бесси вперед, чтобы он поцеловал миссис Джонс. И к удивлению Мэри, она ему позволила!

Когда дверь закрылась, хозяйка повернулась к Мэри. Ее щеки разрумянились. Несмотря на черный жакет с высоким воротом, она выглядела почти как девочка.

– Это чтобы урожай был хорошим, понимаешь?

– Урожай?

– Перед весенней пахотой плуг приносят в каждый дом, чтобы он получил благословение хозяев. Иначе колос не нальется.

Не совладав с собой, Мэри хихикнула.

– Вы и в самом деле в это верите?

– Ну… – натянуто произнесла миссис Джонс.

Кажется, она зашла слишком далеко. Не хватало еще потерять место в первый же день работы. У Мэри похолодело в желудке.

– Не могу сказать наверняка, есть от этого толк или нет. – Миссис Джонс совсем как ребенок затеребила тесемку передника и взглянула на Мэри. Ее глаза блеснули. – Но и вреда нет никакого, это уж точно.

– Конечно, никакого, – с готовностью кивнула Мэри и вернулась в гостиную, где чистила ковры с помощью влажной чайной заварки. Деревня – она и есть деревня. Они так и будут держаться за свои глупые обычаи и амулеты до самого второго пришествия. Теперь она вспомнила, что Сьюзан Дигот всегда кидала щепотку соли через левое плечо – даже если соль была последняя и у них не было денег, чтобы купить еще. А однажды мать уронила на пол крохотное зеркальце и разбила его, а потом долго плакала, потому что это означало «еще семь лет неудач».

Мир менялся, это Мэри знала наверняка. Он был уже совсем не тем, в котором выросла ее мать. Но в такой дыре, как Монмут, они, разумеется, не слышали ни о каких переменах. А если бы и услышали, то не поверили.

Задыхаясь, она соскребла с ковра грязные чаинки. Ребра, стиснутые корсетом, немилосердно болели. В одном миссис Эш была несомненно права: когда стоишь на четвереньках кверху задом, фижмы только мешают. Но разве женщины одеваются для того, чтобы им было удобно? Тогда они не отличались бы от любой кошки или собаки.

Мэри отбросила выбившуюся из-под чепца прядь и заметила Эби. Негритянка неподвижно стояла в дверях, точно какая-нибудь колонна. Мэри не слышала, как она вошла; вторая служанка передвигалась бесшумно, как привидение. Может, она совсем недавно прибыла с плантации и тоже новая в доме? Во всяком случае, она выглядела так, будто ничего не понимает.

Эби наконец разлепила губы:

– Хозяйка послала меня помогать тебе.

У нее был ужасный акцент, но она хотя бы говорила по-английски. Уже кое-что. И это не голос девушки, подумала Мэри. Ей, должно быть, никак не меньше тридцати.

– Очень хорошо, – вежливо улыбнулась она. Нужно с самого начала показать, кто тут главный. Эта женщина была в два раза старше, чем она, и с ней могли возникнуть трудности. Мэри полагала, что ее положение выше, чем положение Эби, – в конце концов, она помощница портнихи, – и даже если их обязанности в чем-то совпадают, никакого сравнения тут быть не может. Она показала на самый большой и самый грязный коврик, квадратный коричневый. Он насквозь пропитался пылью.

Эби улыбнулась одним уголком губ, помедлила и опустилась на колени.

Некоторое время они работали молча. Но каждый раз, когда Мэри поднимала голову, чтобы размять затекшую шею, она натыкалась на взгляд огромных выпуклых глаз с ярко-белыми белками. Корсет у Эби был кожаный, Мэри видела это сквозь прореху у нее в подмышке. И ее юбки были совсем не пышными; должно быть, она носит всего одну нижнюю, подумала Мэри. На левой руке негритянки, в центре ладони, она заметила розовый шрам, выходивший и на тыльную сторону.

– Что случилось с твоей рукой? – спросила Мэри.

Ответа не последовало.

Мэри тряхнула головой. Подумаешь. Да она и не хотела разговаривать с этой мрачной непонятной негритянкой.

Оказавшись в буфетной, Эби первым делом погрузила руки в таз с теплой водой и вздохнула от наслаждения. Тепло наполняло ее, как боль, поднимаясь от кончиков пальцев и выше. Она жила в этой стране уже восемь лет, но знала, что никогда, вплоть до смертного часа, не привыкнет к холоду. Уже не первый раз за месяц хозяйка говорила, что чувствует в воздухе оттепель, но Эби ничего такого не ощущала. Ее нос улавливал только запах снега и грязи снаружи и огня и человеческого тела в доме. С самого рассвета Эби была так занята работой по дому, что ей было некогда принюхиваться к воздуху. А когда у нее появлялась минутка, чтобы выглянуть в окно, всегда оказывалось, что день уже на исходе и вот-вот наступит ночь. В этой стране стояла вечная зима. Даже в то время года, которое они называли летом, солнце было жидким и холодным; его лучи не проникали сквозь кожу и совсем не грели.

– Эби?

С лестницы послышался голос хозяйки. Эби выплеснула горячую воду в ведро для помоев и направилась в крошечную кладовую, чтобы достать кусок копченой грудинки.

Конечно, имя Эби не было ее настоящим именем. Это был звук, на который она откликалась в доме на Инч-Лейн – если только не притворялась, что ничего не слышала. За тридцать лет жизни она сменила столько имен, сколько имела пальцев на руках. Когда она была совсем маленькой и жила в Африке, ее называли детским именем. Позже, когда она подросла и начала превращаться в женщину, старшие выбрали ей другое. Оно означало «куст, усыпанный ягодами». С тех пор как ее подняли на корабль – ей было девять лет, она плакала и цеплялась за руку матери, – никто и никогда не произносил ее настоящего имени. Пока они плыли на Барбадос, ее не звали никак; она была в море, между своей прошлой жизнью и новой.

Джонсы называли ее Эби, потому что это было сокращением от Абигайль; по словам миссис Джонс, это означало «служанка». Она припомнила другие имена, которые давали ей прочие хозяева на Барбадосе. Каждое из них кружилось у нее над головой год или два. Фибба, Дженни, Лу. Ей было все равно. Она снимала с себя имя, словно рубашку, всякий раз, как меняла владельца.

Миссис Джонс торопливо вошла в кухню.

– Эби? Не забудь в этот раз получше промыть салат, хорошо?

Эби молча кивнула и продолжила резать мясо. Салат! Почему бы тогда не есть траву с поля. Но она была не в том положении, чтобы высказывать свое мнение. Первому правилу выживания ее научила мать, еще на самой первой плантации. Вскоре после этого она умерла от какой-то болезни. Опусти голову, дитя. Никогда не смотри никому в глаза.

Грудинка была фиолетовой, словно синяк. На то, чтобы научиться готовить эту еду, ей понадобились годы. Даже названия были странными и неаппетитными: молочная похлебка, гороховая каша, бараний бок с яичным соусом, дрожащий пудинг. В этой пресной еде не было солнца; даже перец и корица, что хранились в банках, являлись лишь слабым подобием настоящих специй. Эби ела после всех, на кухне, – так ей больше нравилось. То, что лежало у нее на тарелке, не имело никакого вкуса; ни разу ее рот не наполнился слюной от предвкушения.

Когда Эби подняла голову в следующий раз, в дверях стояла новая служанка, девчонка из Лондона. У нее был немного смущенный вид. Думала, что в кухне никого нет, несколько злорадно решила Эби и аккуратно срезала с грудинки твердую корочку.

– А, Эби, – высокомерно-рассеянно произнесла Мэри Сондерс, как будто она была хозяйкой. – Я пришла налить себе немного пива.

Эби помотала головой из стороны в сторону. Это должно было означать «нет».

Девчонка выпрямила спину.

– Я хочу всего лишь…

– Ничего до обеда, – перебила Эби. – Правило.

Мэри Сондерс прикусила верхнюю губу.

– Если чего не хватает, я отвечаю, – спокойно добавила Эби.

– Верно, верно. Но от всех этих пыльных ковров у меня разгорелась ужасная жажда. Для такого случая можно сделать исключение. Уверена, что миссис Джонс со мной согласится.

– Ты не исключение, – стояла на своем Эби. Она посмотрела лондонской девчонке прямо в глаза.

Повисла пауза. Глаза у Мэри Сондерс были черными, как головешки. Она молча повернулась и вышла из кухни.

Плохо. Как правило, Эби чуяла беду издалека. Она ощущала ее запах, словно крысу, которая сдохла где-то под полом. Итак, она сделала большую глупость – позволила себе рассердиться. Сегодняшний день пошел не так с самого начала, и все из-за этой Эш, из-за того, как она пялилась на Эби своими бесцветными глазами за завтраком. И вот итог – только что Эби вынудили забыть второе правило, которому она выучилась от матери: что бы ни говорили белые, они правы.

* * *

К часу дня у Мэри уже вовсю бурлило в животе. Обед был подан в два, в маленькой гостиной. Соленая грудинка в горшке с салатными листьями. Мэри осторожно перевернула их вилкой, проверить, нет ли на обратной стороне слизней. Она никогда в жизни не ела ничего зеленее, чем это.

– Ты, наверное, не привыкла к свежим салатам, Мэри? – спросила хозяйка. – Это подарок от миссис Хапенни. Из ее собственной оранжереи, вообрази!

Мэри мило улыбнулась, сложила салатный лист в крохотный комочек и запила его слабым пивом.

Разговор за столом вертелся в основном вокруг обеда. «Передай, пожалуйста, перечницу, Дэффи» или «Маринованный огурчик, мистер Джонс?». Иногда хозяин высказывал свой взгляд на правительство его величества или на вмешательство голландцев в торговлю. Миссис Эш большей частью молчала, только шепотом указывала Гетте, что делать, или беззвучно шевелила губами, читая молитву. Джонсы позволяли девочке хватать у них с тарелок лучшие кусочки – как будто она и без того не была достаточно пухленькой. Должно быть, детей было больше, но все умерли, догадалась вдруг Мэри. Они женаты двадцать лет, и всего одно дитя за все эти годы… маловато.

Что ж, если они потеряют и этого ребенка, то явно не из-за того, что плохо ее кормили. Гетта широко разинула рот, готовясь отправить туда лист салата, и Мэри не смогла сдержать улыбки. Увидев, что на нее смотрят, девочка замерла. Мэри наморщила нос. Гетта сделала то же самое и ухмыльнулась еще шире, не закрывая при этом рот, из которого свисал салатный лист. А девочка совсем не глупа, решила Мэри. И у нее есть чувство юмора.

Однако миссис Эш заметила их маленькую игру, шлепнула Гетту по подбородку и трагическим тоном провозгласила, что ворона украла ее обручальное кольцо, лежавшее на подоконнике.

Мэри задрала бровь.

– Я не знала, что вы замужем, – удивленно сказала она.

Щеки миссис Эш вспыхнули темным румянцем.

– Миссис Эш – вдова, – пробормотала миссис Джонс.

Мэри подавила улыбку. Подумать только, значит, нашелся смелый мужчина, который не побоялся полезть под эти сырые юбки. Неудивительно, что он не прожил долго.

Больше всего она сочувствовала вороне. Наверное, бедная птица знала, что от золотого кольца не будет никакого проку, но не смогла устоять перед его блеском, лучиком жаркого солнца посреди ледяного января.

Позже, когда Мэри мыла лестницу, – ну прямо настоящая прислуга, хихикнула Куколка у нее в голове, – в коридоре показался Дэффи. Он сгибался под тяжестью огромного тюка грубого льна. Ей страшно хотелось выпрямить затекшую спину и чуть-чуть отдышаться, поэтому она поднялась на ноги и оправила фижмы.

– Так где же начинается Уэльс? – спросила Мэри и потерла ноющую поясницу.

Дэффи мотнул головой:

– Вон там. Где Черные горы. За Абергавенни говорят уже по-валлийски.

– Значит, это Англия? – с облегчением уточнила она.

– Вовсе нет, – с обидой возразил Дэффи. – Это Валлийская марка.

Мэри в изнеможении вздохнула.

– Тогда в какой мы стране?

Дэффи переложил тюк с одного плеча на другое.

– В обеих. Или ни в какой, можно и так сказать, – лукаво заметил он и повернулся, чтобы идти в корсетную мастерскую, где работал мистер Джонс.

– Как можно не знать, где ты живешь? – бросила Мэри ему в спину.

Она подумала, что он не услышал, но Дэффи медленно обернулся.

– Ты ничегошеньки про нас не понимаешь, – презрительно уронил он и вышел.

На леснице показалась миссис Джонс. Улыбнувшись, она сжала свои фижмы, чтобы протиснуться мимо. Мэри убрала щетку. Хозяйка аккуратно перешагнула через мокрую ступеньку, и Мэри заметила, что красные каблуки на ее туфлях довольно сильно поношены. Должно быть, семейное предприятие приносит не очень-то много доходов. Край одной из нижних юбок миссис Джонс окунулся в мыльную лужу, и Мэри чуть не хихикнула.

– О, Мэри! Ведь ты еще не видела магазин, верно?

Мэри покачала головой.

– О чем я только думаю?! – воскликнула миссис Джонс. – Оставь все это и сейчас же пойдем со мной!

Она сама поставила щетку и ведро в угол и поспешила вниз.

– Хорошо.

Миссис Джонс вдруг остановилась, так что Мэри едва не налетела на нее.

– Ах да. Мой муж… – Она замялась.

Мэри сложила руки на груди.

– Мистер Джонс полагает, что будет лучше, если ты станешь звать меня «мадам».

– Хорошо.

Миссис Джонс слегка покраснела.

– Например, вот сейчас ты могла бы сказать «Хорошо, мадам».

– Хорошо, мадам, – послушно повторила Мэри, подражая ее тону.

Магазин оказался небольшой комнатой, единственными обитателями которой были платья. С крюка, укрепленного под потолком, свисал вышитый корсаж с серебряным кружевом. Пышные, украшенные рюшами нижние юбки чуть колыхались от сквозняка. Казалось, они только что танцевали и на минутку остановились, чтобы передохнуть. Стеганая юбка из мягчайшей фланели была отделана прелестными кисточками. Шелковое платье-сак во французском стиле украшали бело-желтые полоски.

– Полоски? На платье-сак? – удивленно спросила Мэри.

Миссис Джонс чуть приподняла подол, чтобы было лучше видно ткань.

– Мой поставщик тканей из Бристоля уверил меня, что это самая последняя мода. Это платье я обещала миссис Форчун, для бала в Жирный вторник[11]11
  Жирный вторник (англ. Shrove Tuesday) – праздник-карнавал, канун Пепельной среды, знаменующей начало Великого поста.


[Закрыть]. Она даже пригрозила, что если я сошью платье в полоску кому-нибудь еще в Монмуте, то она меня разорит.

Миссис Джонс рассмеялась. Мэри тоже улыбнулась, но мысли ее были далеко. Словно завороженная, она погладила костюм для верховой езды из прекрасной зеленой шерсти, и ее рот немедленно наполнился слюной, как будто от запаха только что разрезанного лимона.

Она повернулась к миссис Джонс.

– Это все вы сшили? Мадам, – торопливо добавила она.

– Да. Кроме шляп, – скромно заметила хозяйка. – Их и перчатки я заказываю в Челтнеме.

Мэри попыталась припомнить, что она написала в том самом «письме от матери» о своих швейных навыках. Никогда, даже в магазинах на Пэлл-Мэлл, она не видела более тонкой работы. Ее взгляд упал на жакет из голубого муарового шелка.

– А это казакин, я полагаю?

Миссис Джонс снова засмеялась.

– Господь с тобой! Нет, конечно, невинное ты дитя.

И весь следующий час она объясняла Мэри разницу между казакином в талию и карако, таким, как этот, и пет-анлером – как выяснилось, это было нечто среднее между жакетом и платьем-сак, но короче – и между палантином, накидкой-кардинал и мантильей, и – самое важное! – между закрытым платьем и распашным платьем, не говоря уже о свободном платье и ночном наряде (который, впрочем, надевался только днем). У миссис Джонс были твердые представления о том, что теперь à la mode[12]12
  В моде (фр.).


[Закрыть], что démodé[13]13
  Не в моде (фр.).


[Закрыть], а что скоро будут носить. Первым правилом кройки было: слушайся ткани. Первым правилом дела: давай заказчикам то, что они хотят.

Не переставая говорить, миссис Джонс развернула отрез коричневого шелка, такого тонкого, что на ощупь он, должно быть, был точь-в-точь как крылья мотылька. Мэри слушала и кивала, но вокруг было слишком много интересного, чтобы запомнить все как следует. Она не могла оторвать глаз от разноцветных атласов и дамастов.

– А это платье миссис Морган. Это род свободного утреннего платья, еще его называют полонез. Миссис Морган – жена члена парламента.

Мэри усмехнулась. Все шлюхи мечтают одеваться как леди, а леди, похоже, наоборот, подумала она. Незаконченное платье миссис Морган было выполнено из белого бархата. Подвешенное на крюке к потолку, оно напоминало белый водопад, низвергавшийся с Небес.

– Она красивая? – вдруг спросила Мэри.

– Миссис Морган? – Миссис Джонс слегка смешалась. – Э-э-э… нет. Было бы неправдой утверждать обратное.

– Жаль, – пробормотала Мэри.

По роскошному фестончатому краю шлейфа тянулся незаконченный узор. Она вгляделась пристальнее. Крохотные яблочки и змейки, вышитые серебром.

– Я работаю над вышивкой уже месяц, – сказала миссис Джонс и вздохнула. – Если я хорошо потружусь и закончу платье к августу, миссис Морган, возможно, обратится к нам, чтобы заказать гардероб для первого выхода в свет ее дочери.

Любуясь серебристыми складками, Мэри дала себе твердое обещание, что непременно научится шить такие чудесные платья. Более того, в один прекрасный день она будет их носить. Она невольно сжала краешек ткани; ворс был толстым и мягким, как мех.

– Осторожно, – предупредила миссис Джонс.

Мэри отдернула руку.

Конечно, пока еще ей не доверяют. Она это знала. И этого следовало ожидать.

Например, после чая миссис Джонс заперла маленький ящичек на ключ и положила его в карман. Как будто Мэри могла стащить щепотку ее дешевого китайского чая!

Поздно вечером, добравшись наконец до своей новой спальни на чердаке, Мэри первым делом вытащила из кармана «Полный перечень обязанностей хорошей прислуги» и швырнула его в ночной горшок. Меньше всего на свете ей нужна была книга, которая учила бы ее, как быть хорошей служанкой. Можно будет постепенно выдирать из нее страницы, чтобы подтирать задницу.

Голова Эби покоилась на жидкой подушке. Она глубоко спала. Ночного колпака она не надевала; ее волосы напоминали черную ощетинившуюся молниями грозовую тучу. В лунном свете черты ее лица казались резче, чем днем. Теперь она выглядела старше, должно быть, из-за жестких линий рта и подбородка.

Мэри скользнула в постель и улеглась на краю, чтобы не разбудить Эби. Делить с кем-то кровать – дело тонкое, и ни к чему сразу наживать себе врага, даже если негритянка повела себя на редкость подло, когда Мэри попросила ее налить пива. Как странно – лежать рядом не с Куколкой, а совсем с другой женщиной. И не говорить при этом ни слова. Она старалась не шевелиться. Каким-то образом ей удалось пережить этот день, который тянулся целый год. Казалось, ей никогда не позволят отправиться спать.

Черное оконное стекло было покрыто толстым слоем инея. Эби дышала негромко и размеренно, как будто волна накатывала на берег. Снаружи стояла невероятная тишина; было невозможно поверить, что где-то там, за окнами, есть город. Маленький домик казался кораблем в безмолвном белом море.

Должно быть, Мэри все-таки уснула, потому что она вдруг увидела себя на Пьяцца Ковент-Гарден, танцующей с медведем. Вокруг стояли люди и торговали разными вещами из бочек: лягушками, горящими фейерверками, детьми, золотыми кубками. Крошечный человечек раскрыл грецкий орех и вытащил из него юбку цвета звезд. Кареты и телеги мчались через площадь, и две из них столкнулись. Перевернулся бочонок с голубой водой, и рыба билась на мостовой, широко разевая рот. Но в самом центре Пьяцца, невозмутимо и безмятежно, едва касаясь друг друга когтями и кончиками пальцев, Мэри и медведь продолжали свой торжественный гавот.

Эби проснулась посреди ночи с тревожным ощущением, что она не одна. Лондонская девчонка лежала рядом, слегка похрапывая во сне. От нее пахло духами: что-то резкое и кисловатое. Эби крепко обхватила себя руками, чтобы их ночные рубашки не соприкасались.

– Вы ведь подружитесь, не так ли? – спросила утром миссис Джонс со своей обычной чуть обеспокоенной улыбкой.

Здесь бы пригодилась колдунья обеа, решила Эби. На Барбадосе с такими вещами было гораздо проще. Там, если бы какая-то чересчур бойкая девчонка поселилась вместе с тобой, и попыталась тобой командовать, и без разрешения заняла твою постель, разложив свои острые белые локти, нужно было бы всего-навсего обратиться к колдунье. Даже после тяжелого дня в поле можно было облегчить душу – отправиться в хижину к старухе, захватив с собой немного маисовой каши или рома, и сказать: «Эта новая девчонка – колючка у меня в пятке. Пожалуйста, нашли на нее какую-нибудь болезнь».

Думать о Барбадосе было сложно, потому что каждое приятное воспоминание влекло за собой десяток неприятных. Эби почесала плечо, и ее пальцы наткнулись на букву «С» – первую в слове «Смит». Смит – так звали ее первого хозяина. Он купил сразу целую партию рабов, прямо с корабля, восемьдесят шесть женщин и девочек; перед этим всех их натерли пальмовым маслом, чтобы кожа была блестящей и они казались сильными и здоровыми. Клеймо было золотисто-красным, припомнила Эби. Когда оно коснулось кожи, запахло жареной требухой.

Обычно по ночам Эби повторяла свое имя – свое настоящее имя, из Африки. Снова и снова, пока на нее не опускался сон. Но сегодня в ее постели спала чужая женщина, и Эби боялась произносить его вслух. Даже шептать. Даже называть про себя – вдруг оно случайно сорвется с языка?

Все тихо в доме на Инч-Лейн. Ни звука, ни шороха.

Лежа на кровати в своей узкой спаленке, миссис Эш перевернулась на спину. Острый тонкий лунный луч, проникший в щель между ставнями, разрезал комнату пополам. В полнолуние у нее всегда болела грудь. В такие ночи, как эта, когда все казалось особенно ясным и четким, миссис Эш точно знала, в кого она превратилась. В иссохшую озлобленную женщину тридцати девяти лет.

Она всегда начинала все неправильно. Взять хотя бы эту лондонскую девчонку. У миссис Эш были самые добрые намерения, но неизвестно почему она с первого же взгляда невзлюбила эту пигалицу, такую дерзкую и юную, в модных широких фижмах. Про себя она знала, что обычно не нравится людям. У нее не было этого дара – обаяния.

Жила когда-то в Абергавенни юная жена и мать двадцати двух лет по имени Нэнс Эш. Она не знала валлийского, поэтому муж, снисходительный человек, разговаривал с ней по-английски. Большей частью она держалась особняком от других, но плохого никому не делала. Добрая женщина, говорили о ней соседи, потому что не могли сказать ничего дурного. Да, она не была злой и поэтому в одну холодную январскую ночь уложила своего ребенка между собой и мужем. Она не хотела, чтобы он мерз в колыбельке; в отличие от многих других, ей было не все равно. Она взяла его в свою постель, согрела и убаюкала. Она хотела как лучше – разве нет?

Это могло случиться с кем угодно, говорили потом ее мужу. На все воля божья. Что тут поделаешь.

Если бы только Оуэн Эш не был пьян как сапожник… если бы он не перевернулся во сне на спину, не почувствовав под собой маленького мягкого комочка… если бы его жена Нэнс не спала мертвым сном… если бы она проснулась среди ночи, чтобы проверить ребенка… если бы дитя было чуть покрепче или заплакало погромче…

В этом нет ничьей вины, говорили люди.

Как оказалось, она упустила свою единственную возможность. В ту ночь Нэнс Эш, сама того не зная, разрушила все свои надежды. На следующий день ее мальчика положили в маленький гробик, размером не больше шляпной картонки, и ее муж, пьяный и ослепший от ярости, обозвал ее ужасными словами и выскочил из дома. Через три дня Нэнс поняла, что он больше не вернется, как бы сильно она ни ждала.

Не мать и не жена. Ее родители умерли, и она была их единственной дочерью. Из родни тоже никого не осталось, а друзей у нее никогда и не было. Конечно, соседи помогли, чем сумели, но что они могли предложить зимой в Абергавенни? Слишком мало, чтобы прокормить взрослую женщину. Нэнс Эш не владела никаким ремеслом, она умела быть только женой и матерью. Молоко сочилось из ее набухшей груди; впереди ее ждали только голод и нищета.

Поэтому ей не хватило бы всей жизни, чтобы отдать долг благодарности Джонсам. Когда Нэнс в телеге соседа прибыла в Монмут, вся покрытая дорожной пылью, Томас Джонс одобрительно взглянул на ее налитую грудь и прямо тут же нанял в кормилицы своему новорожденному сыну. Она не смогла произнести ни слова, только покачала головой, и мистер Джонс ласково сказал ей, чтобы она перестала плакать:

– А то ваше молоко станет кислым.

Потом он спросил, точно ли ее муж ушел навсегда. Нэнс понимала, чем вызван этот вопрос. Считалось, что лучше брать в кормилицы вдову, поскольку семя портит молоко.

Именно в те дни она обратилась к Библии. До этого она полагала, что жизнь – достаточно легкое и приятное дело, и мало о ней думала. Но потом, в первые годы вдовства – постепенно все вокруг привыкли считать ее вдовой, – она ощутила нестерпимое желание понять, почему с ней случилось то, что случилось, в чем смысл человеческого бытия. Священное Писание порой казалось ей слишком сложным и загадочным, но вскоре Нэнс уловила основную мысль. В этой жизни, вплоть до ее последнего дня, зло может торжествовать над добром. Но в конце концов грешники будут низвергнуты в ад, а чистые души поднимутся в рай. Только с Господом Богом Нэнс Эш чувствовала себя легко и свободно, потому что знала: Он любит ее, и не важно, что у нее нелегкий нрав, и не важно, сколько морщин у нее на лбу. Он был ее единственным настоящим другом. Он обещал осушить ее слезы, и она верила, что так оно и будет.

И она благодарила Его за все Его милости. Джонсы дали ей кров над головой; если бы не они, она закончила бы свои дни в работном доме или вообще в сточной канаве. Взамен она выкормила всех их детей. Когда Грандисона отняли от груди, обнаружилось, что миссис Эш как-то пристала к семье. Она даже взяла еще нескольких младенцев, чтобы не кончилось молоко. Потом она кормила и остальных, и не ее вина, что бедные детки умерли – все, кроме маленькой Гетты. Такое бывает. Она не оказала на них никакого губительного воздействия. Она отдавала им все до последней капли, целых тринадцать лет, до того самого дня, когда Гетта отвернула личико от сморщенного соска и потребовала хлеба с маслом. К тому времени в Монмуте было уже полно других кормилиц, и никто не попросил миссис Эш взять их ребенка. Ее изношенные груди немного поболели, но вскоре иссохли. Как странно видеть их плоскими, когда много лет подряд они были пышными и налитыми…

Надо было отдать Томасу Джонсу должное. У него не было ноги, но уж принципов хватало с избытком. Мало кто из отцов понимал, что между кормилицей и ребенком существует священная связь. Другой на его месте сказал бы миссис Эш, что Гетту отняли от груди и ее услуги больше не нужны. Семья вполне могла отказать ей от места, и никто в Монмуте их бы не осудил. Но мистер Джонс решил оставить миссис Эш при Гетте, чтобы его жена могла посвятить свое время кройке и шитью. О, Нэнс Эш хорошо знала, что такое благодарность!

Но больше всего, конечно, она благодарила Создателя. Дважды в неделю она ходила в церковь, и постоянно читала Священное Писание, и удивлялась Божьей мудрости, и старалась жить по заветам Христа, и каждую ночь подолгу стояла на коленях возле кровати, пока они не становились синими. Но в такие ночи, как эта, когда лунный свет пробирался сквозь закрытые ставни, Нэнс Эш не могла не вспоминать о том, как она упустила свой единственный шанс. Как легко это случилось – словно бы ветер сдул с ветки лист; только что был – и вот уже нет. И все из-за того, что она крепко спала в ту зимнюю ночь семнадцать лет назад. Бог знает, что ей снилось. С тех пор она ни одной ночи не спала как следует и сейчас думала только об одном. Что же все-таки снилось ей тогда? Что же это был за сладкий сон, из-за которого ей так не хотелось просыпаться?