355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эмили Грейсон » Беседка любви » Текст книги (страница 10)
Беседка любви
  • Текст добавлен: 14 сентября 2016, 23:04

Текст книги "Беседка любви"


Автор книги: Эмили Грейсон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Когда Эбби узнала о браке и Клэр, и Мартина с другими людьми, за окном уже стояла глубокая ночь. Услышав новости о свадьбе на одной из кассет, она была вынуждена встать и прогуляться по тихим коридорам редакции. Она ходила взад и вперед, не в силах сидеть на месте. Везде было темно, лишь в одном из кабинетов мигал танцующий узор заставки на мониторе невыключенного компьютера. Люди, работавшие в газете, по крайнем мере, большинство из них, уже крепко спали рядом с женой, мужем или просто любимым человеком. Эбби подумала, что хорошо бы собрать вещи и поехать домой, однако она уже не могла остановиться. Конечно, ей было любопытно: теперь ей уже не казалось, что можно посмотреть в глаза юноши и девушки с выцветших фотографий пятидесятилетней давности и сказать, чем кончится эта история. И все же ее толкало вперед не только любопытство. К нему примешивалась злость на Клэр.

Клэр могла вернуться. Она должна была вернуться. Эбби сама осталась в Лонгвуд-Фолс, чтобы сохранить «Леджер» и занять место отца. Но дело было не только в этом. Ее ничего не удерживало в Нью-Йорке. Во всяком случае, ничего, чему она позволила бы себя удержать, – и случайный звонок от взъерошенного молодого педиатра не в счет. А у Клэр был Мартин. В Лондоне ее ждала настоящая жизнь. Эбби не понимала логику решений Клэр: почему та осталась с отцом, почему вышла замуж за Дэниэла Класкера? Не могла она понять и Мартина, последовавшего ее примеру и женившегося на Френсис. Дело было именно в этом: Мартин и Клэр приняли решение, основываясь на логике, и стали жить сообразно велению разума, тогда как прежде их отношения всегда строились исключительно на любви. Любовь против логики – все сводится именно к этому.

Эбби хотелось защитить то, что было между Клэр и Мартином, хотелось оказаться в прошлом, вернуться в то самое мгновение, когда они собирались вступить в брак с другим мужчиной и другой женщиной, и сказать, чтобы они не делали этого.

Эбби вернулась в свой кабинет и снова стала перебирать вещи в портфеле. Она нашла оловянное колечко с зеленым камешком, то самое, которое попалось Клэр в десерте «Mystere» в придорожном кафе на юге Франции. Затем ей попалось объявление о свадьбе почти сорокалетней давности, вырезанное из «Лонгвуд-Фолс Леджер» – той самой газеты, где она сейчас работает, – пожелтевшее, с истрепавшимися краями, зажатое между двумя пластиковыми листами и сообщающее о бракосочетании Клэр Свифт и Дэниэла Класкера. Рядом с ним лежало еще одно, на этот раз довольно большое и иллюстрированное, помещенное на странице светской хроники в одном из лондонских изданий; на фотографии Мартин стоял рядом с потрясающе красивой женщиной. Они оба выглядели немного печальными и задумчивыми. Эбби также отыскала несколько вырезок из лондонских газет и журналов о ресторане «Беседка». Одна из них была с фотографией Мартина в белом поварском колпаке, в руках он держал запеченную курицу на серебряном подносе. Еще в портфеле лежало старое, потрескавшееся меню за восьмое марта 1958 года, в котором значилось следующее:

* * *

ЗАКУСКИ

Охлажденная дыня, украшенная засахаренным имбирем.

Салат из креветок с луком, помидорами и кориандром.

Салат с грибами и листьями латука, заправленный уксусом и оливковым маслом.

ОСНОВНЫЕ БЛЮДА

Цыпленок «Клэр». Грудка цыпленка, посыпанная орехом-пеканом. Подается с рисом со смородиной.

Макароны с сыром в классическом американском стиле, с жареными сухариками.

Бифштекс из говядины. Подается под соусом из зеленого перца и с пюре из картофеля и пастернака.

Вареный омар, очищенный от панциря и политый медовым соевым соусом в японском стиле. Подается с рисом со специями.

ДЕСЕРТЫ

Нью-йоркский сырный пирог с хрустящим печеньем и свежими ягодами.

Персиковый коктейль. Подается горячим, с домашним имбирным мороженым.

Ассорти – горячее печенье от Мартина.

Дьявольский пирог. Три коржика, покрытых горько-сладкой глазурью и политых английским кремом.

* * *

Эти блюда готовили и подавали в «Беседке» более сорока лет назад, но Эбби казалось, что она ощущает вкус каждого из них и может без труда представить Мартина, стоящего на кухне ресторана и помешивающего в кастрюльке что-то маслянистое, булькающее и кипящее. Представляла она его и дома, с Френсис Бэнкс и ее дочерью Луизой, – неулыбчивого человека, с лицом, слегка вытянувшимся от горечи расставаний, заполнивших его жизнь.

Эбби аккуратно отложила в сторону старое меню и обнаружила под ним объявление о рождении ребенка, датированное третьим апреля 1958 года и отпечатанное на твердой бумаге с нежно-розовой полосой по краям. «Мистер и миссис Класкер с радостью сообщают о рождении дочери, Элисон Мартины Класкер. 3, 2 кг, 52 см». Эбби вздрогнула, прочитав второе имя ребенка.

Она медленно опустилась обратно на кресло. Может, Клэр таила в себе нечто большее, чем думалось Эбби? Может, женщина, которая так откровенно почтила свое прошлое, действительно скрывала что-то, незаметное на первый взгляд? Эбби снова включила магнитофон. Полночь пришла и ушла, но теперь Эбби знала, что не уснет до утра.

Элисон Мартина Класкер. Первое и второе имя – вроде бы ничем не примечательный и приятный для слуха набор звуков, вполне подходящий для новорожденной, унаследовавшей светлую кожу матери, ее тонкие черты и ярко-рыжие волосы отца, Дэниэла. Но за этой внешней оболочкой скрывалась преданность Клэр Мартину. Перед тем как принять предложение Дэниэла, Клэр честно рассказала ему про то, что они с Мартином были любовниками. Теперь между ними все кончено, но они остались хорошими друзьями, и каждый год будут встречаться в беседке. Дэниэла это явно не обрадовало, но он просто кивнул, поблагодарил ее за честность и больше не захотел обсуждать ее прошлые отношения. Конечно, Дэниэл знал, откуда взялось второе имя ребенка. Об этом знала половина Лонгвуд-Фолс, но если горожане и болтали что-то – естественно, они болтали, – до Клэр подобные толки так и не дошли. Никто не осмелился распускать лживые слухи о том, что настоящим отцом ребенка был Мартин, а не Дэниэл. Одного взгляда на рыжий хохолок малышки хватало, чтобы понять, насколько глупы эти предположения, – Элисон точно была дочерью Дэниэла. Но в Лонгвуд-Фолс продолжали рассказывать историю любви Мартина и Клэр, более того, она стала чем-то вроде городской легенды о богатом юноше и бедной девушке, которые уехали за границу, жили там в грехе, попытались создать семью, но, как и у всех грешников, у них ничего не получилось.

Клэр никогда бы не изменила Дэниэлу, об этом даже речи быть не могло. И все равно, в глубине души она продолжала хранить верность именно Мартину. Он был человеком, который знал о ней все, как и она о нем. Никакое замужество не могло этого изменить.

Во время брачной церемонии Дэниэл и Клэр поклялись хранить верность друг другу. Несмотря на то что, занимаясь любовью с мужем, Клэр никогда не испытывала каких-то особенных эмоций, засыпая рядом с ним, она чувствовала уверенность и защищенность. Он приходил в их дом на Конли-Лейн после долгого рабочего дня, пропахший кедровой стружкой – такой приятный, даже вкусный запах, как иногда думала Клэр, – потом приходила домой она, ближе к ночи они забирались в высокую кровать, и тогда он бережно прикасался к ней, словно боясь, что его крепкое мужское тело может причинить ей боль. Его кожа была покрыта веснушками – сперва это отталкивало Клэр, но потом она привыкла. Дэниэл был очень милым и очень серьезным, он мог часами говорить о преимуществе циркулярных пил над обычными, если бы Клэр ему позволила, но она не позволяла. Он занимался любовью так же, как работал пилой, двигался вперед и назад в каком-то механическом ритме. Клэр была не против – иногда ей даже нравилось, – но это было так мало похоже на то, чем они занимались с Мартином, что не выдерживало никакого сравнения. И все же похрапывание Дэниэла делало долгие зимние ночи менее одинокими. Они разговаривали о том, как прошел день, или об ее отце, с которым у Дэниэла были замечательные отношения, или о ребенке, которого они часто брали к себе в кровать, чтобы убаюкать.

Клэр нравилось возиться с Элисон, она с нежностью смотрела, как малышка сжимает ее сосок и жадно сосет молоко. Через два года после появления на свет рыжеволосой дочки Клэр родила сына, Джонатана, а еще через четырнадцать месяцев в семье снова случилось прибавление, на этот раз несколько неожиданное, – сын Эдвард. Теперь Клэр была окружена детьми. Она ведь всегда об этом мечтала, не так ли? Чтобы вокруг были родные люди, чтобы каждый день был наполнен семейным многоголосьем. Дети по-прежнему нуждались в молоке, только теперь они пили его из высоких запотевших бутылок, которые в несусветную рань оставляли на пороге дома. Мальчики в особенности любили молоко, пили его стакан за стаканом. Дети росли очень быстро, вытягивались и набирались сил. Эдвард, всеобщий любимец, был самым чувствительным и восприимчивым из всех троих. Однажды, когда ему было четыре года, он спросил у Клэр:

– У любви есть цвет?

– Что ты имеешь в виду, Эдвард? – удивилась Клэр.

– Ну, когда ты думаешь про любовь, какого она цвета?

Клэр улыбнулась.

– Зеленого, – просто сказала она, подумав о сочно-зеленой траве, растущей вокруг беседки, в которой они встречались с Мартином двадцать седьмого мая.

Они не пропустили ни одной годовщины, даже во время беременностей Клэр. Дэниэлу по-прежнему не нравились эти встречи, но он не пытался остановить ее или переубедить.

– Я же не могу тебе запретить, – говорил он. – А если все остальное работает только за счет этого, то, думаю, мне не стоит жаловаться.

– Спасибо, – тихо отвечала Клэр.

Дэниэл не понимал – да и как он мог понять? – но принимал ее чувства. Двадцать седьмого мая он нагружал себя работой так, чтобы ни в коем случае не приближаться к городскому парку. Ему не хотелось видеть Клэр рядом с мужчиной, который до сих пор имел на нее влияние. Он постепенно привык к неизбежности этого дня. И весь город привык к тому, что раз в год Мартин и Клэр сидят в беседке, совершенно не таясь от чужих глаз. Слухи утихли.

Как-то она пришла на встречу в беседку, будучи на восьмом месяце беременности, когда до рождения Эдварда оставалось всего несколько недель, и хотя Мартин знал, что у Клэр будет еще один ребенок – его старый друг-нотариус Тихоня продолжал ему писать, – он все равно не мог скрыть своего изумления.

– Глазам своим не верю, – повторял он. – Господи, я не верю своим глазам.

– Ты меня смущаешь, – ответила Клэр, но в глубине души порадовалась его реакции.

Она наслаждалась беременностью, ей нравилось ощущать, как тело расширяется и увеличивается. Словно у нее был секрет, которым она делилась со всем миром, – получался немного бессмысленный парадокс, но так оно и было. Ее груди становились тяжелее, бледные щеки все время цвели румянцем, а волосы на ощупь казались более густыми и жесткими. Живот выдавался вперед, а пупок выпячивался, что ее немножко смущало. От него вниз спускалась полоска золотистых волос. Иногда Клэр стояла перед зеркалом, смотрела на себя и поражалась тому, что сейчас происходит внутри нее.

– Можно мне потрогать? – спросил Мартин.

Клэр кивнула, они сели на скамейку, и он положил руку ей на живот.

– Ох, – тихо вздохнул он, прикоснувшись к ее коже.

Клэр знала, что он отчаянно хочет ее поцеловать, снова почувствовать ее губами, руками, погрузиться в цитрусовый аромат ее волос, но его ладонь неподвижно замерла на ее округлившемся животе. Он сотни раз прикасался к ней, его требовательные пальцы исследовали каждый уголок ее тела, но теперь они двигались со сдержанным уважением, почти неловко, так как теперь это была чужая территория. Мартин закрыл глаза и глубоко вдохнул, словно пытаясь успокоиться. Под этой кожей скрывался чужой ребенок, созревало крошечное существо, двигало ручками и ножками дитя своей матери и своего отца.

Ладонь Мартина все еще лежала на выпуклом животе Клэр, когда ребенок толкнул ножками. Изумленный Мартин на секунду отдернул руку, словно от горячей печки.

– Ребенок шевелится! – сказал он, улыбаясь.

Но за этой улыбкой, за этими словами скрывалась затаенная грусть; вспышка восторга сменилась глубоким разочарованием. Несмотря на все их старания, Френсис так и не смогла забеременеть, и это обстоятельство ложилось сумрачной тенью на их отношения. Никогда прежде он не чувствовал биение будущей жизни под своей рукой. Клэр знала, что иногда Мартин рисовал в своем воображении день, когда он положит ладонь ей на живот, как он сделал это только что, и почувствует, как там шевелит ручками и ножками малыш. Вот только в этих фантазиях малыш был его.

В 1965 году Луиза, дочь Френсис и Мартина, – к тому времени девочке уже исполнилось пятнадцать лет, и она была опытной наездницей – упала с лошади, на которой каталась в Хэмпстед Хиз. Позвоночник Луизы оказался сломан в трех местах, и сначала доктора говорили, что повреждения крайне серьезные и, вполне возможно, она уже никогда не встанет на ноги. Но Френсис увезла дочь за город и на полгода поместила в реабилитационную клинику, где девочка постепенно заново училась ходить. Для них это было очень тяжелое время, и, несмотря на то, что Мартин каждые выходные приезжал в клинику и ежедневно звонил Френсис, она постоянно жаловалась, что он больше переживает за свой ресторан, чем за нее и за ребенка.

– Это неправда, – терпеливо отвечал Мартин, но понимал, к чему она клонит.

Он без раздумий бросил бы ресторан ради своей семьи – об этом даже речи не было, – но ресторан никогда бы не отпустил его. Когда он работал на большой, светлой, оборудованной по последнему слову техники кухне, которую много лет устраивал так, чтобы она отвечала всем его запросам, то погружался в состояние сродни медитации. Остальной мир отступал на второй план, так же как и мысли о том, что совсем рядом сидит множество голодных людей, с нетерпением ожидающих появления жареного люциана или сырного ассорти, что у него есть дочь, которая перенесла тяжелую травму, красавица жена, которая очень боится за девочку и порой теряет над собой контроль. Вместо этого он помнил лишь, что надо нарезать, очистить, сварить, взбить и помешать. Руки Мартина двигались с невероятной скоростью – как учила его Николь на кухне родительского дома много лет назад, – и он постепенно погружался в транс. Занимаясь готовкой, он порой грезил о Клэр, представляя ее юной, свободной и принадлежащей ему. Иногда эти грезы охватывали его до такой степени, что ему начинало казаться, будто Клэр до сих пор жизнерадостная девушка, которая терпеть не может шляпки, а он самонадеянный и страстно влюбленный в нее юноша.

Поздно вечером, когда ресторан, наконец, закрывался, и официанты расходились по домам, а в прохладном, полутемном зале, похожем на беседку, гасли последние огни и лишь на столиках, уже убранных к завтрашнему ленчу, изредка поблескивали серебряная посуда и прозрачные стаканы для воды, Мартин по булыжной мостовой Добсон Мьюс возвращался в Блумсбери, где его ждал опустевший после отъезда Френсис и Луизы дом. Первое, о чем он думал, переступая порог просторной гостиной и оглядывая ряды книг, белые диванные подушки и покрытые коврами полы, – насколько сильно это место отличается от квартиры над рестораном, где он собирался жить с Клэр. И все же, несмотря на это, он еще до женитьбы на Френсис переехал в одну из многочисленных комнат ее дома. Мартину нравилось быть вместе с ней. Френсис оказалась порядочной, доброй и ответственной женщиной, и рядом с ней Мартин чувствовал себя очень спокойно и уютно. Они играли в четыре руки на фортепиано, читали вслух, ходили в театр и иногда по вечерам даже делали друг другу массаж. Они вместе гордились успехами и красотой Луизы. Вскоре у них появился круг общих друзей и знакомых, разделявших их интересы.

В спальне Мартин садился на край кровати и медленно раздевался, роняя на пол ботинки, брюки, звеня пряжкой ремня. Он понимал, что его тело изменилось за прошедшее время, – он стал ощущать его по-другому. Он словно потерял былую силу и быстроту, с которой прежде двигался по жизни. В темных волосах Мартина то тут, то там мелькала седина, совсем чуть-чуть, что прекрасно соответствовало его образу именитого шеф-повара, но сам он знал, что она говорит о приближении неизбежного. Он видел, как с каждым годом Клэр становится старше, но только теперь он начал осознавать, что тоже стареет, что его тело будет все больше уставать в борьбе с жизненными неурядицами, седина посеребрит всю голову, годы будут бежать один за другим, а любовь его жизни по-прежнему будет далеко.

Лукас Свифт умер от удара в 1966 году у себя дома. Его дочь Клэр сидела рядом и держала отца за руку. За несколько недель до этого Лукас уже перенес удар, но отказался ехать в Олбани и ложиться в больницу. «НИ ЗА ЧТО», – написал он дрожащей рукой на листе бумаги, так как говорил уже с трудом. Лукас остался дома, и Клэр каждый день приходилось следить за тем, чтобы он делал упражнения. Она вкладывала ему в руку резиновый мячик и требовала сжимать пальцы, затем пыталась заставить его хоть немного посидеть на кровати. Но Лукас сдался. Его жена Морин умерла много лет назад, и теперь у него появилась возможность последовать за ней, так что он не видел никакого смысла бороться с напастью, оставившей его с искаженным ртом, беспомощной рукой и разумом младенца. Он пробудет дома до конца своей жизни.

Но конец оказался ближе, и после очередного удара Клэр снова переехала в дом своего отца. Дэниэл же взял на себя заботу о детях. Хотя он не был первоклассным поваром, на простое жаркое его умений хватало. Клэр сидела у кровати Лукаса, сжимала его руку и говорила об ушедших днях. Когда он умер, она подумала, что выполнила обещание, данное матери, и теперь ее работа завершена. Фирма Лукаса твердо стояла на ногах: за прошедшие годы она разрослась и теперь занимала часть просторного склада неподалеку, где хранились все материалы, инструменты и размещался главный офис. Клэр с долей иронии подумала о том, что сейчас она готова покинуть Лонгвуд-Фолс и отправиться к Мартину за океан. Но жизнь порой похожа на прыжки через скакалку – в детстве они с подружками часами прыгали на ухабистых тротуарах Бейджер-стрит, – если вовремя не прыгнешь, то проиграл.

Когда пришел сотрудник «Похоронного бюро Бейкера», худой мужчина с нервно подергивающимся веком, Клэр поцеловала руку отца. «Я люблю тебя», – прошептала она, встала и направилась к себе домой, где ее ждали дети и муж.

Двадцать шестого мая 1968 года Мартин шел по одной из шумных лондонских улиц и высматривал такси, чтобы доехать до аэропорта. С тех пор как в начале пятидесятых он впервые появился здесь, город сильно изменился: теперь он был полон молодежи, музыки, чересчур ярких цветов и самых разнообразных стимуляторов. Ничего из этого его не интересовало, зато очень интересовало его дочь, Луизу. Она была блестящей девушкой, носила мини-юбки, проводила почти все свое время в компании юнцов на мотоциклах, непрерывно слушала одни и те же рок-композиции и тратила столько туши на подводку, что становилась похожей на больного енота. Но Мартин не винил ее: Луизе потребовалось очень много времени, чтобы поправиться после падения с лошади, а теперь она была совершенно здорова, и ее переполняло желание обнять весь мир.

Мартина ни в коем случае нельзя было назвать отсталым или старомодным. На прошлой неделе, когда в «Беседку» зашли поужинать Джон Леннон, Пол Маккартни и еще несколько исполнителей, он не мог удержаться и периодически взволнованно выглядывал в зал через круглое окошко кухонной двери. К его огромному удовольствию, оба члена группы «Битлз» съели все до последнего кусочка. Мартин подумал, что надо будет обязательно рассказать об этом Клэр, ведь они скоро увидятся.

Несмотря на то, что он вполне утешился благодаря своей жене, дочери и профессиональным успехам – о нем и его ресторане писали в самых разных газетах и журналах, а вскоре он собирался выпустить поваренную книгу под названием «Рецепты из „Беседки“», – ему часто казалось, что он грезит наяву. Его спящее «я» находилось в Англии, в то время как настоящее, живое, активное бродило по узким итальянским улочкам вместе с Клэр.

Френсис мирилась с ежегодными поездками Мартина в Лонгвуд-Фолс, хотя они ей никогда не нравились. Она знала, что встречи были совершенно невинными, но продолжала переживать, и у нее были на то причины. Мартин бесконечно радовался возможности увидеть Клэр. Именно этот день делал его по-настоящему счастливым и живым. Был бы он так же счастлив, если бы они все время были вместе? Трудно сказать. Перед отъездом Мартина Френсис всегда позволяла себе немножко пожаловаться. Вот и в этот раз она села перед маленьким зеркалом, стоявшим на туалетном столике в их спальне, приподняла свои густые тяжелые волосы (длинная коса, которую она носила, когда они только познакомились, сменилась элегантным шиньоном) и спросила:

– Неужели она настолько красивее меня? Неужели это так?

– Нет, – ответил Мартин, складывая все необходимое в портфель и небольшую сумку для поездок. – Вовсе нет.

– Значит, она умнее, – продолжила Френсис.

– Она даже в колледж не ходила, – отозвался Мартин. – А ты закончила философский факультет Кембриджа.

Френсис тихо фыркнула.

– Это, конечно, очень помогло мне в дальнейшем, – сказала она. – Тяжело философствовать, делая покупки в «Хэрродсе».

– Но ты сама выбрала такую жизнь.

Френсис посмотрела в зеркало и встретилась взглядом с мужем.

– Да, – согласилась она. – Ты тоже выбрал такую жизнь, Мартин.

– И я прекрасно об этом знаю, – ответил он. – Разве я плохой муж? Разве нам плохо вместе?

– Нет, – признала Френсис. – Нам очень хорошо.

И это было правдой. Им действительно было хорошо вместе.

– Все, чего я хочу, так это иметь возможность один раз в году спокойно уехать, – продолжил он. – Мне кажется, я не прошу о многом, и все равно ты постоянно устраиваешь сцену.

– Прости, дорогой, – вздохнула Френсис, как она вздыхала уже много раз, потом вдруг встала, повернулась к Мартину и неожиданно поцеловала его в губы.

Она всегда целовалась страстно и самозабвенно. Мартин краем глаза заметил их отражение в маленьком зеркале и поцеловал ее в ответ – он был мужем Френсис и действительно любил ее.

На следующий день Мартин был уже по другую сторону океана: он выходил из поезда на прогретую жарким майским солнцем платформу Лонгвуд-Фолс. В шестидесятые годы весь мир изменился почти до неузнаваемости, но в этом маленьком уголке, казалось, все осталось прежним. Та же дремотная атмосфера, то же неспешное течение жизни. Первое, о чем подумал Мартин, входя в парк: «Это город, где живет Клэр». Эта мысль вытеснила из его головы тот факт, что и сам он вырос в Лонгвуд-Фолс. Образы из далекого детства бледнели с каждым днем, и воспоминания о большом белом доме со скользкими мраморными полами постепенно таяли.

Но когда Мартин брел по тропинке к беседке – на этот раз он приехал на полтора часа раньше, и Клэр еще не было в парке, – прошлая жизнь снова дала о себе знать. Навстречу ему шли его родители. Невозможно было избежать столкновения. Они еще не заметили Мартина, но шли прямо на него, и он почувствовал, как отчаянно заколотилось сердце. Многие годы он упрямо гнал прочь мысли о родителях, хотя иногда мать и отец снились ему по ночам.

Интересно, а они видели его во сне и вообще думали о нем? Они никогда не пытались связаться с ним, своим единственным сыном, а если бы и попытались, он не знал, что стал бы делать. И вот они перед ним, мать и отец, которых он не видел шестнадцать лет, и он по-прежнему не знает, что делать.

Ему сразу бросилось в глаза, как располнела миссис Рейфил. Прежде стройная и светловолосая, мать Мартина огрубела от выпивки, что неизбежно происходит со всеми, кто посвящает свою жизнь виски и коктейлям. Блуждающий взгляд, нетвердая походка – не потому, что она напилась, но потому, что ее организм был безнадежно расстроен. На миссис Рейфил, как всегда, была шляпка, на этот раз свекольного цвета. Она сидела криво, словно опустилась на голову Люсинды с другой планеты.

Но перемена, произошедшая с отцом, удивила Мартина куда больше: мистер Рейфил утратил свое блестящее великолепие и неистовость. Он выглядел слабым, стареющим человеком. Возможно, Эш Рейфил по-прежнему отличался скверным, жестким нравом и был полон желания мстить многочисленным врагам, но гнев, который безудержно гнал его вперед, был похоронен в морщинах на его лице. Волосы, когда-то густые и темные, как у Мартина, стали совсем жидкими и приобрели тот тускло-серый оттенок, что порой достается старикам вместо серебристой седины. Его кожа покрылась возрастными пятнами, походка стала медленной и нерешительной. Мартин подумал, что больше никто не испытает страха перед этим человеком, и ему было трудно поверить в то, что большую часть своего детства он боялся отца.

Вот они увидели его. Это произошло в одно мгновение. Люсинда Рейфил вскрикнула, сжала руку мужа и сказала:

– Смотри.

Они стояли на тропинке в нескольких метрах друг от друга. Родители смотрели на своего ребенка, и он не отводил взгляда.

– Мама, – сказал Мартин. Потом добавил, кивнув: – Отец.

– О, Мартин! – Мать бросилась к нему и прижала к своей груди. – Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Я приехал повидаться с другом, – осторожно ответил он.

– Ммм… С хорошим другом?

– Да. С очень хорошим.

– Вы только посмотрите на него! – продолжала она. – Такой взрослый, такой элегантный.

Мартин обнял мать и ласково погладил ее по спине, словно успокаивал ребенка. И она, словно ребенок, всхлипывала, прижавшись к нему, будто лишь в этот миг осознала, что потеряла за все эти годы молчания. Ее слезы смущали Эша Рейфила, который засунул руки в карманы и стоял с таким видом, будто вся эта сцена не имеет к нему никакого отношения. Нельзя сказать, чтобы Мартин был очень тронут, и все же… Ему не хотелось плакать, но было искренне жаль, что он потерял мать. Хотя, конечно, он потерял ее задолго до того, как уехал в Европу.

А Клэр была хорошей матерью. Мартин знал об этом от Тихони – тот продолжал ему писать. Тихоня, у которого к тому времени уже был свой собственный ребенок, на несколько лет младше меньшего сына Клэр, писал, что она была преданной и неутомимой матерью, с удовольствием шила совершенно невообразимые костюмы к каждому Хеллоуину, с радостью спешила на все школьные постановки, в которых участвовали ее дети, гордо слушала их скрипение на кларнетах и в любой момент была готова разучивать с ними роль в пьесе или корпеть над каким-нибудь проектом, вроде тех, что включают в себя фасоль и ватные шарики. Она отдавала им всю себя и старалась всегда быть рядом. Если бы у Мартина с Клэр были дети, о чем они так часто мечтали, то и им она не смогла бы дать больше.

Люсинда отстранилась, и Мартин заметил виноватое выражение на ее лице. Оно ясно читалось в блуждающем взгляде матери и слегка кривоватой улыбке, приподнявшей дряблые, болезненно-красные от лопнувших сосудов щеки.

– Мартин, как бы я хотела начать все сначала.

– Я тоже, – ответил он.

– Мы слышали, что дела у тебя идут хорошо, – сказала мать. – У нас есть друзья в Лондоне: Билл и Норма Бэббингтон из клуба. Помнишь их?

Мартин кивнул, хотя не имел ни малейшего представления о том, кто это такие.

– Так вот, несколько лет назад они переехали в Лондон и часто пишут нам о том, какой важной персоной ты стал, – продолжала она. – Однажды они прислали нам статью из «Таймс»! Конечно, мы невероятно гордимся тобой и даже хотели позвонить, но твой отец решил, что будет лучше… – Ее голос сорвался, она отвела взгляд.

Теперь Эш смотрел прямо на сына, бесстрастно и равнодушно, как прежде. Он сухо заметил:

– Что будет лучше дать тебе жить так, как ты хочешь. Не вмешиваться. Ты никогда этого не любил.

– Правильно, никогда, – ответил Мартин.

Но он знал, что отнюдь не вежливость заставляла отца молчать столько лет, а неприязнь, почти ненависть, которую тот испытывал по отношению к сыну. Со стороны этого не было заметно, поскольку окружащие видели всего лишь стареющего, угасающего мужчину в дорогом костюме, но Мартин чувствовал, что гнев до сих пор полыхает в душе отца.

– Ты заглянешь домой? – спросила мать. – Алекс ждет нас в машине за углом.

– А что случилось с Генри? – Мартин вспомнил добродушного шофера, возившего его на «бентли».

– Генри умер несколько лет назад, – ответила Люсинда. – Опухоль мозга. Мы все были очень расстроены.

– Мне так жаль слышать об этом, – глухо сказал Мартин.

Если бы он знал, то обязательно приехал бы на похороны и навестил жену Генри, которая работала экономкой в одном из поместий на Вершине. Генри умер, как и дородная швейцарская кухарка, одержимая сыром, а кроме них еще тетя и два дяди.

– Прости, мама, я не могу поехать с вами, – обратился он к Люсинде. – Мне уже пора на встречу с другом. Но вы можете заглянуть ко мне, когда будете в Лондоне. Я знаю, что вы с папой любите путешествовать.

– Спасибо, Мартин, – улыбнулась она – Вообще-то, мы теперь редко куда выбираемся, но, может быть, приедем к тебе.

Он поцеловал ее на прощание, коротко кивнул отцу – и они разошлись в разные стороны: он направился к беседке, а они продолжили прогулку по парку. Мартин знал, что родители никогда не приедут к нему в Лондон, он также осознавал, что, возможно, видит их последний раз в жизни.

Мартин сидел в беседке и пытался привести мысли в порядок. Вскоре к нему присоединилась Клэр. Теперь у нее была короткая стрижка, и волосы мягкими локонами обрамляли лицо, а руки казались длинными и изящными на фоне ванильной блузки. На шее у нее блестела нитка ярких бусин – подарок ее дочери, Элисон, как сказала Клэр.

– Ты пахнешь точно, как раньше, – сказал Мартин, утыкаясь носом ей в шею.

Клэр отстранилась и улыбнулась. На другом конце лужайки стоял какой-то мужчина и без стеснения наблюдал за ними. На Мартина и Клэр, пару, которая встречалась в беседке каждый год, часто кто-нибудь смотрел, но им никогда не мешали. Дети Клэр ничего не знали о Мартине.

– Ты знаешь, как трудно найти это цитрусовое мыло? – улыбнулась Клэр. – Мне пришлось все магазины обойти. Его перестали завозить в аптеку Спичера, так что теперь за таким мылом надо ездить в Олбани. Но я знаю, как тебе нравится этот запах.

– Очень, – сказал Мартин. – Спасибо, что съездила за ним в Олбани.

Сев рядом с Мартином на скамейку, Клэр начала рассказывать о том, что произошло в ее жизни за последний год. Кое о чем он уже знал из писем Тихони, но делал вид, что слышит об этом в первый раз.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю