Текст книги "Карьера Ругонов. Его превосходительство Эжен Ругон. Добыча"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 65 страниц)

Они не сразу ушли. Задержавшись на минутку, они стали нашептывать госпоже Бушар разного рода сомнительные любезности. При виде ее голова, мол, кружится сильнее, чем лотерейное колесо. Много ли дохода приносит ее заведение? Игра в «платочек» будет, конечно, поприбыльнее. Им хотелось бы сыграть с ней в «платочек» на разные приятные вещи.

Госпожа Бушар, опустив ресницы, бессмысленно хихикала, чуть покачивая бедрами, как молодая крестьяночка, с которой заигрывают господа. Госпожа Коррер восторгалась и повторяла с видом знатока:

– Как она мила! Как мила!

Д’Эскорайль хотел было проверить механизм колеса, утверждая, что хозяйка плутует. Но она отшлепала его по рукам: «Оставьте же меня наконец в покое!..» Прогнав их, она снова принялась зазывать посетителей:

– Ну-ка, господа, двадцать су!.. Попробуйте разок!

В это мгновение Кан, привставший, чтобы посмотреть поверх голов, поспешно опустился на стул и сказал:

– Вот и Ругон… Встретимся с ним как ни в чем не бывало, хорошо?

Ругон медленно проходил по залу. Он остановился, покрутил колесо у госпожи Бушар, отсчитал три золотых за розу госпоже де Комбело. Сделав таким образом свой взнос, он хотел было сразу уйти. Раздвигая толпу, он уже направлялся к двери. Но, нечаянно заглянув в буфет, он вдруг повернул и направился туда, высоко подняв голову, спокойный, великолепный. Д’Эскорайль и Ла Рукет подсели к Бежюэну, Кану и полковнику; там оказался и только что появившийся Бушар. Когда министр поравнялся с ними, все невольно вздрогнули: он показался им таким большим, массивным и крепким. Небрежно кивнув им сверху вниз, он присел за соседний столик. По-прежнему высоко держа голову, он медленно поворачивал свое большое лицо то вправо, то влево, смело и невозмутимо встречая устремленные на него взгляды.

Подошла Клоринда, по-королевски волоча за собой свое тяжелое желтое платье. Она спросила с напускной грубостью, сквозь которую просвечивала насмешка:

– Что вам подать?

– Ах да! – сказал он весело. – Но я ведь не пью ничего… А что у вас есть?

Тогда она быстро перечислила: коньяк, ром, кюрасо, вишневка, шартрез, анисовка, веспетро, тминная водка.

– Нет, дайте мне стакан воды с сахаром.

Она пошла к стойке величавой поступью богини и принесла ему воды. Она стояла и смотрела, как Ругон размешивает сахар. С веселой улыбкой он произнес первые пришедшие в голову слова:

– Как вы поживаете? Я вас сто лет не видел.

– Я была в Фонтенбло, – ответила она прямо.

Он поднял глаза и испытующим взглядом посмотрел на нее. Но она тоже задала вопрос:

– А вы довольны? Все идет по-вашему?

– Да, вполне, – ответил он.

– Ну что же, тем лучше!

Она посмотрела, не нужно ли ему чего, – заботливо, совсем как гарсоны в кафе… Она не сводила с него глаз, горевших злым огоньком: казалось, она вот-вот позволит своему торжеству прорваться наружу. Она решила было отойти от него, но сначала приподнялась на цыпочки и заглянула в соседний зал. Лицо ее засветилось радостью, и она сказала, тронув его за плечо:

– Вас, кажется, ищут.

И в самом деле, пробираясь между столами и стульями, к ним почтительно подходил Мерль. Он отвесил три поклона подряд, прося извинения у его превосходительства. Сразу после ухода его превосходительства принесли письмо, которое господин министр, по-видимому, ожидал утром. Хотя он и не получал приказания, он все же подумал…

– Хорошо, давайте, – перебил Ругон.

Курьер подал большой конверт и отправился бродить по залу. Едва взглянув, Ругон узнал почерк. То было собственноручное письмо императора, ответ на его просьбу об отставке. Холодный пот выступил у него на висках. Но он даже не побледнел. Он спокойно опустил письмо во внутренний карман сюртука, по-прежнему с полным хладнокровием встречая взгляды, устремленные на него со столика Кана. Туда подошла Клоринда и сказала несколько слов: вся клика с лихорадочным любопытством принялась следить за ним, стараясь не упустить ни одного движения.

Когда молодая женщина вернулась и остановилась подле него, Ругон уже отпил полстакана подсахаренной воды и придумывал, какую сказать ей любезность.

– Вы сегодня просто красавица, королева в роли служанки…

Она оборвала его фразу и дерзко спросила:

– Вы, значит, не хотите читать?

Он сделал вид, что забыл о письме, и, как бы вдруг припомнив, ответил:

– Ах да, мое письмо… Я прочту, если вам угодно.

Он осторожно вскрыл конверт перочинным ножом и мельком пробежал несколько строк. Император принимал его отставку. Чуть ли не минуту, как будто перечитывая, держал он письмо прямо перед собой. Он боялся, что не совладает со своим лицом. В нем поднялось страшное негодование: вся сила его возмутилась, не желая примириться с его падением. Он был потрясен глубоко, до мозга костей; если бы он не принудил себя застыть, он крикнул бы или разбил стол кулаком. Уставясь взором в письмо, он представил себе императора, каким видел его в Сен-Клу, с его мягкой речью, упрямой улыбкой; вспомнил, как он выражал ему неизменное доверие, подтверждая свои прежние указания. Видно, долго копил император свою немилость, скрывая ее под этой непроницаемой маской, если мог внезапно, в одну ночь, сокрушить Ругона после того, как столько раз сам удерживал его у власти.

В конце концов страшным усилием воли Ругон овладел собой. Он поднял лицо – ни одна черта его не дрогнула – и небрежно сунул письмо в карман. Но Клоринда обеими руками оперлась о столик, нагнулась к нему и, потеряв самообладание, прошептала дрожащими губами:

– Я это знала. Я была там сегодня утром… Мой бедный друг!

В ее сожалениях послышалась такая жестокая насмешка, что он снова поглядел ей прямо в глаза. Впрочем, она больше не притворялась. Она месяцами дожидалась этого блаженства и теперь наслаждалась тем, что может не спеша, в каждом слове выказывать себя его врагом – неумолимым и наконец отмщенным.

– Я не могла вас отстоять, – продолжала она. – Вы, пожалуй, не знаете… – Она не докончила. Потом спросила с язвительной усмешкой: – Отгадайте, кто заменит вас в министерстве?

Он равнодушно махнул рукой. Но она все не отводила взгляда. И после паузы коротко бросила:

– Мой муж!

У Ругона пересохло во рту; он отпил еще глоток сладкой воды. Она вложила в эти слова все: свою злобу за то, что ею пренебрегли когда-то, свою давнишнюю обиду, отмщенную с таким искусством, и радость женщины, одолевшей мужчину, прославленного своей силой. Теперь, торжествуя победу, она дозволяла себе удовольствие помучить его, выбирая самые больные места. Разумеется, муж ее не очень умен; она сама это понимает, говорила она с улыбкой. Она намекнула, что ей мог бы пригодиться первый встречный, что она могла бы сделать министром даже курьера Мерля, если бы у нее явилась такая прихоть; да-да Мерля, любого дурака, все равно кого! У Ругона найдется достойный преемник! Вот каково женское всемогущество. Разрешив себе полную свободу, она перешла на покровительственно-материнский тон и стала читать ему наставления:

– Видите ли, мой милый, вы напрасно презираете женщин. Я вам это не раз говорила. Нет, женщины совсем не так глупы, как вы думаете. Вы меня раздражали, когда твердили, что мы дуры, лишняя мебель, как еще? «Ядро на ноге каторжника»… Возьмите моего мужа! Неужели я когда-нибудь была ему в тягость?.. Мне хотелось, чтобы вы это уразумели. Я поклялась доставить себе такое удовольствие: помните день, когда у нас был тот разговор? Теперь вы, надеюсь, поняли? Ну вот, мы с вами в расчете. Да, вы очень сильны, мой милый. Но затвердите себе одно: женщина всегда проведет вас, если только захочет потрудиться.

Ругон слегка побледнел, но все же улыбался.

– Может быть, вы и правы, – медленно проговорил он, вспоминая прошлое. – У меня есть только сила. У вас же…

– У меня, черт возьми, есть другое! – докончила она с грубой откровенностью, почти величественной, столько было в ней презрения ко всякой благопристойности.

Ругон не стал упрекать ее. Она набралась от него силы, желая его победить; сегодня она обратила против него науку, вытверженную ею в те дни, когда она робкой ученицей сиживала у него на улице Марбёф. Это было неблагодарностью и предательством, горечь которых он испил спокойно, как человек бывалый. Одно заботило его в этой развязке – оставалось еще узнать, до конца ли он понял Клоринду. Он припомнил свои давние попытки разобраться в ней, свои напрасные усилия проникнуть в тайное устройство этого чудесного, хотя и расстроенного механизма. Поистине велика мужская глупость.

Клоринда два раза отходила от Ругона и подавала вино. Насладившись местью, она разгуливала своей королевской походкой между столиками, делая вид, что больше не думает о нем. Следя за ней глазами, он увидел, что она подошла к человеку с огромной бородой, иностранцу, расточительность которого изумляла тогда Париж. Иностранец допивал рюмку малаги.

– Сколько с меня, сударыня? – спросил он, вставая.

– Пять франков, сударь. Все, что подается, стоит пять франков.

Он заплатил. И тем же тоном выговорил с акцентом:

– А за поцелуй сколько?

– Сто тысяч франков, – ответила она не задумываясь.

Он присел и написал несколько слов на листке, вырванном из записной книжки. Затем, звучно чмокнув ее в щеку, отдал листок и неторопливо ушел. Все улыбнулись, это понравилось.

– Все дело в том, чтобы назначить цену, – прошептала Клоринда, возвращаясь к Ругону.

Это был новый намек. В свое время она ему сказала – никогда. И этот целомудренный человек, который, не согнувшись, выдержал такой тяжкий удар, как опала, сейчас жестоко страдал, глядя на драгоценный ошейник, с таким бесстыдством выставленный напоказ Клориндой. Она нарочно наклонялась и поддразнивала его, поворачивая шею. Маленькая жемчужина звенела в золотом бубенчике, тяжелая цепь, казалось, хранила еще тепло от руки хозяина, бриллианты сверкали на бархате, и он без труда мог прочесть секрет, известный уже всем. И никогда еще так не язвила его и не жгла эта невысказанная ревность, эта честолюбивая зависть, которую он по временам питал ко всемогущему императору. Он предпочел бы увидеть Клоринду в объятиях кучера, о котором так много болтали. Былые желания ожили при мысли, что она недостижима, что она поднялась высоко над ним, запродав себя человеку, одно слово которого заставляло склоняться все головы.

Молодая женщина, несомненно, угадывала его мучения. И прибавила еще новую жестокость: она показала глазами на госпожу Комбело, продававшую розы в цветочном киоске, и проговорила со злым смехом:

– А бедная мадам де Комбело все еще дожидается!

Ругон допил свой стакан сахарной воды. Он задыхался. Он достал кошелек и с трудом выдавил из себя:

– Сколько?

– Пять франков.

Опустив монету к себе в кошелек, она вновь протянула руку и шутливо спросила:

– Вы ничего не дадите девушке?

Он пошарил в кошельке, нашел там два су и положил ей в руку. Это была его единственная резкость – все, что мог придумать в отместку грубый выскочка.

Она покраснела, несмотря на всю самоуверенность. И тут же, приняв вид надменной богини, удалилась, бросив ему на прощание:

– Благодарю вас, ваше превосходительство.

Ругон не осмелился встать сразу. У него обмякли ноги; он боялся, что не устоит, а ему хотелось бы уйти отсюда так же, как он пришел, – уверенно, со спокойным лицом. Страшнее всего было идти мимо бывших своих приближенных: судя по вытянутым шеям, настороженным ушам, внимательным глазам, они не пропустили ничего из разыгравшейся сцены. Некоторое время он с притворным безразличием посматривал по сторонам. Он задумался. Итак, кончился еще один акт его политической жизни. Он пал, подточенный, изъеденный, пожранный своей кликой. Его могучие плечи согнулись под тяжестью ответственности за их глупости и мошеннические проделки; на все это он пошел из пустого бахвальства, из желания быть грозным и щедрым предводителем. От тяжести его туши падение было еще более оглушительным, а развал его партии – окончательным. Самые условия власти, необходимость иметь за своей спиной людей, чьи жадные рты приходится насыщать, необходимость поддерживать свое могущество злоупотреблениями роковым образом свели его гибель к вопросу времени. И сейчас он припоминал, как острые зубы его клики медленно, день за днем крушили его мощное тело. Сначала они окружали его; потом вскарабкались до колен, добрались по груди до горла и почти задушили его. Они все отняли у него: ноги – для того, чтобы самим пробираться вверх; руки – для того, чтобы грабить; челюсти – чтобы кусать и глодать; они им насыщались и отъедались на славу; пировали на его теле, не думая о завтрашнем дне. Сегодня же, опустошив его, услышав, как дает трещины его остов, они удирали, словно крысы, предупреждаемые инстинктом о скором обвале дома, где они искрошили стены. Вся клика сияла довольством. Они жирели уже на другом тучном теле. Кан только что продал железную дорогу из Ниора в Анжер графу де Марси. Полковник на следующей неделе получал должность по ведомству императорских дворцов. Бушару пообещали, что, как только Делестан станет министром внутренних дел, покровительствуемый им «интересный» Жорж Дюшен будет произведен в помощники начальника отделения. Госпожа Коррер радовалась тяжкой болезни госпожи Мартино, заранее предвкушая, как она заживет в ее кулонжском доме, прикарманит ее доходы, будет богатой женщиной, благодетельницей всей округи. Бежюэн получил наконец уверенность, что император осенью посетит его хрустальный завод. Д’Эскорайль, отчитанный как следует маркизом и маркизой, повергся к стопам Клоринды и получил место помощника префекта только за то, что восхищался, как она подает рюмки с вином. И Ругон, глядя на свою отъевшуюся клику, почувствовал, что сам он словно сжался, стал меньше, а они, наоборот, стали огромными и вот-вот раздавят его. Он не решался встать со стула, боялся увидеть их улыбки, если сейчас споткнется.

Мало-помалу оправившись и успокоившись, он все-таки встал. Он отодвинул цинковый столик, желая пройти, и как раз в это время, под руку с графом де Марси, вошел Делестан. О графе рассказывали презабавную сплетню. Шептались, что на прошлой неделе он съехался с Клориндой в Фонтенбло исключительно для того, чтобы облегчить свидание молодой женщины с его величеством. Граф взял на себя обязанность занимать императрицу. Впрочем, это было просто пикантно, не больше: такого рода услуги мужчины всегда оказывают друг другу. Но Ругон почуял здесь месть со стороны графа, заключившего союз с Клориндой и обратившего против своего преемника на посту министра то самое оружие, каким опрокинули его самого несколько месяцев тому назад в Компьене. Ловкая проделка была сдобрена изящной непристойностью. По возвращении из Фонтенбло де Марси не отходил от Делестана.

Кан, Бежюэн, полковник и вся клика устремились в объятия нового министра. Известие о назначении Делестана могло появиться в «Монитёре» только завтра, после отставки Ругона, но указ был уже подписан. Можно было поэтому ликовать. Они пожимали ему руку, улыбались, перешептывались, выражали свой восторг, с трудом сдерживаясь на виду у всего зала. Это означало, что приближенные уже заявляют свои права: сначала целуют ноги, потом руки, а затем завладевают всеми четырьмя конечностями. Он им уже принадлежал: один тянул за правую руку, другой – за левую, третий ухватился за пуговицу сюртука, четвертый высовывался из-за плеча и говорил ему что-то на ухо. А он, высоко подняв свою красивую голову, держался с достоинством и вместе с тем ласково; своим вежливым, внушительным и глупым видом он напоминал путешествующих королей, которым провинциальные дамы подносят букеты на картинках в газетах. При взгляде на свою бывшую клику Ругон, которому этот апофеоз посредственности причинял мучительную боль, не мог удержаться от улыбки. Он вдруг вспомнил свои слова о Делестане.

– Я всегда предсказывал, что Делестан пойдет далеко, – сказал он с лукавым видом, обращаясь к де Марси, подходившему к нему с протянутой рукой.

Граф с очаровательной иронией ответил лишь легкой усмешкой. Он, видимо, ужасно забавлялся, что завязал теперь дружбу с Делестаном, оказав предварительно услугу его жене. Он остановился и с изысканной вежливостью заговорил с Ругоном. Постоянно враждуя, противоположные по характеру, оба они – несомненно сильные люди – обменивались приветствиями в исходе очередного поединка и каждый раз обещали друг другу новую встречу, как противники, равные по уму и по силе. Ругон свалил Марси, а Марси свалил Ругона, и так будет продолжаться до тех пор, пока один из них не свалится совсем. По сути дела, ни один из них, пожалуй, не хотел полного поражения противника: как-никак борьба увлекала, а соперничество заполняло их жизнь. Кроме того, они смутно понимали, что являются двумя противовесами, необходимыми для равновесия Империи: у одного был волосатый кулак, убивающий с первого удара, у другого – рука в белой перчатке, которая удушает понемногу.

Тем временем Делестан терзался жестокими сомнениями. Он увидел Ругона и не знал, идти ли ему с ним здороваться. Он бросил растерянный взгляд на Клоринду, но она была занята своим делом и равнодушно подавала на столики бутерброды, пирожные и сдобу. Она только посмотрела на него. Он решил, что понял ее, подошел к Ругону и стал неловко извиняться:

– Мой друг, вы не гневаетесь на меня?.. Я отказывался, но меня принудили… Вы понимаете? Бывают такие обстоятельства…

Ругон оборвал его: император, как всегда, поступил мудро и страна окажется в превосходных руках. Делестан осмелел:

– О, я отстаивал вас, да и мы все вас отстаивали… Но знаете, говоря между нами, вы зашли все-таки далеко… Особенно всех огорчило ваше последнее выступление по делу Шарбоннелей. Знаете ли, эти бедные монахини…

Де Марси подавил улыбку. Ругон ответил добродушно, как в дни былого преуспеяния:

– Ах да, обыск у монахинь… Боже мой, среди глупостей, которые мои друзья заставили меня натворить, это, пожалуй, единственный разумный и справедливый поступок за все пять месяцев моего управления.

Он собрался уходить, когда увидел Дюпуаза. Префект вошел и прилип к Делестану, сделав вид, что не замечает Ругона. Он уже три дня прятался в Париже и выжидал. Видимо, он получил перевод в другую префектуру, потому что рассыпался в благодарностях и улыбался, показывая свои белые неровные волчьи зубы. Отвернувшись от префекта, новый министр чуть было не принял в объятия курьера Мерля, которого к нему подтолкнула госпожа Коррер. Мерль опускал глаза, словно застенчивая девица, а госпожа Коррер расхваливала его Делестану.

– Его недолюбливали в министерстве, – шептала она, – потому что его молчание было протестом честного человека против злоупотреблений. Ах, чего он только не насмотрелся при этом Ругоне!

– О да, я всего насмотрелся! – сказал Мерль. – Я многое мог бы рассказать. О господине Ругоне никто не пожалеет. Да и я ведь тоже не подрядился его любить. Он меня чуть было не выставил.

Ругон медленно прошел по большому залу. Прилавки уже опустели. Чтобы угодить императрице, которая покровительствовала этому делу, посетители подвергли базар настоящему разграблению. Продавщицы были вне себя от восторга и охотно подновили бы запасы товаров, чтобы поторговать вечером. Они подсчитывали на столах свою выручку. С ликующим смехом называли цифры: одна набрала три тысячи франков, другая – четыре с половиной, еще одна – десять тысяч. Эта женщина сияла – ее оценили в десять тысяч франков!

Но госпожа де Комбело была в отчаянии: она только что пристроила последнюю розу, а клиенты все осаждали ее киоск. Она вышла из киоска и справилась у госпожи Бушар, нет ли у той чего-нибудь для продажи, все равно чего. Но лотерея тоже опустела: какая-то дама унесла последний выигрыш – маленькую кукольную ванночку. Долго-долго искали, пока не нашли наконец пачку зубочисток, скатившуюся на землю. Госпожа де Комбело унесла ее с победным кликом. Госпожа Бушар последовала за ней, и обе прошли в киоск.

– Господа! Господа! – смело кричала госпожа де Комбело, стоя наверху и подзывая мужчин округлым движением обнаженных рук. – Вот все, что у нас осталось, – пачка зубочисток… Здесь двадцать пять зубочисток… Я их пущу с аукциона…

Мужчины толкались, смеялись, протягивали руки в перчатках. Выдумка госпожи де Комбело имела бешеный успех.

– Зубочистка! – кричала она. – Предложено – пять франков… Ну-ка, господа, пять франков!

– Десять франков, – сказал чей-то голос.

– Двенадцать франков!

– Пятнадцать франков!

Когда д’Эскорайль крикнул «двадцать пять франков», госпожа Бушар заторопилась и выкрикнула нежным голоском:

– Продано за двадцать пять франков!

Остальные зубочистки пошли гораздо дороже. Ла Рукет заплатил за свою сорок три франка; подошедший к этому времени кавалер Рускони набил цену до семидесяти двух франков; наконец последняя тоненькая зубочистка, и к тому же расколотая, как объявила госпожа де Комбело, не желавшая обманывать своих, пошла за сто семнадцать франков. Ее взял один старичок, воспламенившийся при виде веселой молодой женщины-аукциониста, грудь которой приоткрывалась с каждым порывистым движением.

– Зубочистка треснула, господа, но ею еще можно пользоваться… Итак, сто восемь франков… Там сказали – сто десять? Сто одиннадцать, сто тринадцать! Сто четырнадцать! Ну-ка, сто четырнадцать! Она ведь стоит дороже… Сто семнадцать! Сто семнадцать! Кто больше? Никто? Идет за сто семнадцать!

Эти цифры провожали Ругона, когда он выходил из зала. На террасе у самой воды он замедлил шаг. С дальнего края неба надвигалась гроза. Сена, маслянистая, грязно-зеленая, тяжело катила свои воды меж серыми набережными, над которыми проносилась густая пыль. В саду порывы горячего ветра по временам сотрясали деревья, потом ветви опять повисали бессильно, как мертвые, и даже листья не шевелились. Ругон свернул к большим каштанам. Там было почти темно, тянуло теплой сыростью, словно под сводами погреба. Он вышел на главную аллею и увидел Шарбоннелей, расположившихся посредине скамейки. Они были пышно разодеты: муж в светлых панталонах и в сюртуке, стянутом в талии; жена в шляпке с красными цветами и в легкой накидке поверх лилового шелкового платья. Тут же рядом с ними, сидя верхом на конце скамейки, какая-то оборванная личность, без белья, в старой охотничьей куртке самого плачевного вида, размахивала руками и наседала на них. То был Жилькен. Он похлопывал по своей полотняной, слетавшей с него фуражке и кричал:

– Это шайка мошенников! Когда же это Теодор брал от кого-нибудь хоть одно су? Они выдумали какую-то историю с рекрутским набором, чтобы меня скомпрометировать. Ну, я и наплевал на них, сами понимаете. Пусть идут к дьяволу, правда? Они меня боятся, черт побери! Им отлично известны мои политические убеждения. Никогда я не числился в клике этого Баденге… – Он наклонился поближе и прибавил, томно закатывая глаза: – Я жалею только об одной женщине… Ах! Прелестная женщина, дама из общества. Да, очень приятная связь… Она была белокура. У меня есть ее локон.

Потом, придвинувшись совсем близко к госпоже Шарбоннель и хлопнув ее по животу, он опять загремел:

– Ну, мамаша, когда же вы повезете меня в Плассан, помните, попробовать ваши вишни, яблоки, соленья и варенья? Хм, ведь денежки-то у вас в кармане!

Но Шарбоннелям, видно, вовсе не нравилась развязность Жилькена. Подобрав лиловое шелковое платье, жена процедила сквозь зубы:

– Мы еще поживем в Париже. Шесть месяцев в году мы будем проводить здесь.

– О! Париж! – сказал муж с видом глубочайшего восхищения. – Что может сравниться с Парижем! – И так как порывы ветра все крепчали, а няньки с детишками уже убегали из сада, он прибавил, повернувшись к жене: – Душа моя, пора идти, а не то мы промокнем. По счастью, мы живем в двух шагах.

Они жили в гостинице «Пале-Рояль» на улице Риволи. Жилькен смотрел им вслед с великим презрением. Потом пожал плечами.

– Тоже предатели! – пробормотал он. – Кругом предатели! – Вдруг он заметил Ругона. Пришлепывая рукой свою фуражку, он двинулся, вихляясь, навстречу и дождался Ругона на дорожке. – Я не заходил к тебе, – сказал он. – Но ты ведь на меня не в обиде, правда? Эта сума переметная – Дюпуаза, – наверное, насплетничал тебе на меня. Все это ложь, мой дорогой, и я тебе это докажу, если хочешь… Я-то, во всяком случае, не сержусь. Вот тебе доказательство: даю свой адрес – улица Бон-Пюи, двадцать пять, близ часовни, минут пять от заставы. Вот! Если я тебе понадоблюсь, ты только мигни.

Он ушел, волоча ноги; потом, приостановившись на мгновение, чтобы решить, куда идти, он погрозил кулаком Тюильрийскому дворцу в конце аллеи, серо-свинцовому под черным небом, и крикнул:

– Да здравствует Республика!

Ругон, выйдя из сада, направился к Елисейским Полям. Ему вдруг захотелось сейчас увидеть свой маленький особняк на улице Марбёф. Он надеялся завтра же перебраться из министерства и поселиться здесь. Он испытывал какую-то умственную усталость и вместе с тем успокоение и только где-то в глубине ощущал глухую душевную боль. В голове роились неясные мысли о великих делах, которые он когда-нибудь совершит, чтобы доказать свою силу. Временами он поднимал голову и смотрел на небо. Гроза все еще никак не могла разразиться. Рыжеватые тучи заволакивали горизонт. Но едва он вышел на пустынную гладь Елисейских Полей, как с грохотом скачущей во весь опор артиллерии грянули раскаты грома и верхушки деревьев затрепетали. Первые капли дождя упали, когда он свернул на улицу Марбёф.

У дверей особняка стояла двухместная карета. Ругон застал в доме жену, которая осматривала комнаты, измеряла окна и отдавала приказания обойщику. Он остановился в изумлении. Она объяснила ему, что только что видела своего брата – Белен д’Оршера. Судья знал уже о падении Ругона и заодно решил поразить сестру известием о своем будущем назначении министром юстиции; он всячески старался внести разлад в их семейную жизнь. Но госпожа Ругон ограничилась тем, что велела заложить карету и стала подготавливать переезд. У нее было все то же бесцветное неподвижное лицо набожной женщины и неизменная выдержка хорошей хозяйки. Неслышными шагами обходила она комнаты, снова вступая во владение домом, превратившимся благодаря ей в спокойный, безмолвный монастырь. Единственной ее заботой было управлять порученным ей достоянием деловито и добросовестно. Ругона тронула эта женщина с ее сухим узким лицом, с ее манией строжайшего порядка.

Тем временем гроза разразилась с небывалой силой. Гром гремел, с неба свергались потоки воды. Ругону пришлось прождать около часа. Ему хотелось пойти пешком. Елисейские Поля стали озером грязи, жидкой желтой грязи, и все пространство от Триумфальной арки до площади Согласия стало похоже на русло внезапно отведенной реки. Улица все еще была пустынна, и редкие пешеходы, проявляя отвагу, перебирались по камням мостовой; деревья, с которых текла вода, обсыхали в неподвижном воздухе. На небе после грозы остался хвост медно-рыжих лохмотьев – грязная, низкая туча, сквозь которую пробивались последние печальные лучи, словно мутный свет фонаря в разбойничьем притоне.

Ругон снова вернулся к своим неясным мечтам о будущем. Запоздалые капли дождя мочили его руки. Он чувствовал себя разбитым, как будто ушибся о какое-то препятствие, преградившее ему дорогу. И вдруг сзади послышался громкий топот, мерно близящийся галоп, от которого дрожала земля. Он обернулся. По грязной дороге, в зловещем свете медно-красного неба двигался кортеж, возвращавшийся из Булонского леса, и яркие мундиры вдруг оживили мрак затопленных Елисейских Полей. В голове и хвосте поезда мчались отряды драгун. Посредине катилось закрытое ландо, запряженное четверкой лошадей; по бокам, у дверец, скакали два всадника в пышных мундирах, шитых золотом; они бесстрастно принимали на себя летевшие брызги и от сапог с отворотами до больших треуголок были покрыты корой жидкой грязи. В темном закрытом ландо был виден только ребенок – наследный принц Империи; он смотрел на прохожих, упершись ладошками в окно и прижав розовый нос к стеклу.

– Ишь ты, жаба! – сказал с усмешкой дорожный рабочий, кативший тачку.

Ругон стоял, задумчиво глядя вслед поезду, который летел по лужам, вздымая брызги грязи, пятнавшие даже листья на нижних ветках деревьев.