Текст книги "Карьера Ругонов. Его превосходительство Эжен Ругон. Добыча"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 65 страниц)

– Постой, мама! – сказала Клоринда. – Я тебе уступлю софу, а сама лягу на кровать… Я неважно себя чувствую. В меня забралась какая-то нечисть… Вот, опять начинает кусать.

Произвели переселение. Поццо и госпожа Коррер помогли молодой женщине перейти на кровать; но предварительно пришлось поправить постель, взбить подушки. Тем временем графиня Бальби улеглась на софе. Позади нее стал черный безмолвный Фламинио и грозно оглядывал всех присутствующих.

– Ничего, что я лягу, да? – спрашивала молодая женщина. – Мне гораздо легче, когда я лежу… Я вас не гоню, во всяком случае. Оставайтесь.

Она легла, опершись локтем на подушку; на белой постели широкие складки ее черного платья растекались лужей чернил. Впрочем, никто не думал уходить. Госпожа Коррер вполголоса толковала с Поццо о прекрасных формах Клоринды, которую они вместе укладывали в кровать.

Кан, Бежюэн и полковник поздоровались с графиней. Она с улыбкой наклонила голову. По временам, не оборачиваясь, она произносила нежным голосом:

– Фламинио!

Высокий лакей сразу же понимал – и то поднимал упавшую подушку, то подвигал табурет или же со свирепым видом разбойника во фраке вынимал из кармана флакончик духов.

За это время с Огюстом приключилась беда. Он бродил, рассматривая дамские тряпки, валявшиеся где попало по всем комнатам. Потом начал скучать; ему пришло в голову пить воду с сахаром стакан за стаканом. Клоринда некоторое время смотрела на него, наблюдая, как пустеет ее сахарница. Наконец, изо всех сил мешая ложкой, он разбил стакан.

– Ведь это сахар! Он кладет чересчур много сахара! – закричала Клоринда.

– Болван! – сказал полковник. – Не может выпить просто воды… Пей утром и вечером по большому стакану. Отличное средство от всех болезней.

По счастью, пришел Бушар. Он явился довольно поздно, в одиннадцатом часу, потому что был на обеде. Он, видимо, удивился, не застав здесь жены.

– Господин д’Эскорайль взялся ее к вам привезти, – сказал он, – а я обещал по пути домой заехать за ней.

Через полчаса действительно прибыла госпожа Бушар в сопровождении д’Эскорайля и Ла Рукета.

Целый год молодой маркиз был в ссоре с хорошенькой блондинкой, но теперь они помирились. Их связь обратилась в привычку; они вдруг сходились на неделю и при встрече не могли удержаться, чтобы не ущипнуть друг друга или не поцеловаться за дверями. Это выходило само собой, естественно, вместе с новой вспышкой желания. По дороге к Делестанам им случайно подвернулся Ла Рукет. И тогда все втроем, в открытой коляске, громко смеясь и отпуская вольные шуточки, они отправились кататься в Булонский лес. Д’Эскорайлю показалось даже, что, обнимая госпожу Бушар, он почувствовал один раз руку депутата на ее талии. Они вошли, принеся с собой бурное веселье, свежесть темных аллей и таинственность сонной листвы, еще недавно заглушавшей их смех и шутки.

– Мы сейчас были около озера, – сказал Ла Рyкет. – Честное слово, они меня портят… Я спокойно ехал домой, чтобы взяться за работу.

Он теперь вдруг остепенился. На последней сессии Ла Рукет, после целого месяца подготовки, произнес в палате речь о погашении государственного долга. С тех пор он держал себя строго, как женатый, точно на трибуне он похоронил свою холостую жизнь. Кан отвел его вглубь комнаты и проговорил вполголоса:

– Кстати, ведь у вас хорошие отношения с де Марси…

Разговор стих, они зашептались. Тем временем хорошенькая госпожа Бушар, поздоровавшись с графиней, уселась у кровати и, взяв за руку Клоринду, своим нежным голоском высказала ей горячее участие. Бушар стоял важно и чинно. Но потом, среди негромкого общего разговора, вдруг воскликнул:

– Я вам не рассказывал?.. Хорош наш толстяк!

Прежде чем изложить, в чем дело, он, подобно всем остальным, начал горько жаловаться на Ругона. Его ни о чем нельзя попросить; он становится невежлив, а Бушар ставил вежливость выше всего. Затем, когда у него осведомились, что такое сделал Ругон, он наконец объяснился:

– Не люблю несправедливости… Дело касается одного чиновника моего отделения, Жоржа Дюшена; вы его знаете, вы его видели у меня. Мальчик заслуживает всяческого поощрения. Он у нас вроде сына. Жена очень любит его, потому что он ей земляк. Недавно мы порешили провести Дюшена в помощники начальника отделения. Мысль была моя, но ты ведь тоже ее одобрила, не так ли, Адель?

Госпожа Бушар со смущенным видом еще ниже наклонилась к Клоринде: она чувствовала, что д’Эскорайль пристально смотрит на нее, и старалась избежать его взгляда.

– Ну вот! – продолжал начальник отделения. – Послушайте же, как толстяк отнесся к моей просьбе! Он долго смотрел на меня, ни слова не говоря, – знаете, с этаким обидным выражением, – а потом отказал наотрез. Так как я возобновил свою попытку, он сказал улыбаясь: «Господин Бушар, не настаивайте; мне это очень неприятно; на то существуют важные причины…» Больше от него ничего нельзя было добиться. Он отлично понял, что я взбешен, потому что попросил даже передать привет моей жене… Не так ли, Адель?

У госпожи Бушар только что произошло очень резкое объяснение с д’Эскорайлем по поводу Жоржа Дюшена. Поэтому она сочла за благо произнести капризным тоном:

– Подумаешь! Пусть господин Дюшен подождет… Что в нем такого интересного?

Но муж упрямился:

– Нет-нет, он заслуживает места помощника, и он им будет! Я ни перед чем не остановлюсь. Надо быть справедливым!

Пришлось его успокаивать. Клоринда была рассеянна: она старалась разобрать, о чем говорили Кан и Ла Рукет, нашедшие себе прибежище у ее кровати. Кан осторожно разъяснял свое положение. Задуманное им крупное предприятие с постройкой железной дороги из Ниора в Анжер грозило крахом. За акции, еще до первого удара киркой, платили на бирже на восемьдесят франков выше цены. Прикрываясь своей пресловутой английской компанией, Кан пустился в отчаянные спекуляции. И теперь надвигалось неизбежное банкротство, если только его не поддержит какая-нибудь могущественная рука.

– В свое время, – шептал Кан, – Марси предлагал мне переуступить мое дело Западной компании. Я готов начать переговоры. Необходимо лишь получить разрешение…

Клоринда незаметным движением подозвала их к себе. Склонившись над кроватью, они долго беседовали с ней. Марси не злопамятен. Она с ним переговорит. Она предложит ему миллион, который он требовал в прошлом году за поддержку просьбы о концессии. Он в качестве председателя Законодательного корпуса легко добьется необходимого разрешения.

– Видите ли, для успеха такого рода дел Марси незаменим, – сказала она с улыбкой. – Если их устраивать без него, в конце концов все равно приходится обращаться к нему и просить, чтобы он поправил дело.

Теперь в комнате все говорили зараз и очень громко. Госпожа Коррер объясняла госпоже Бушар, что у нее теперь одно желание: умереть в Кулонже, у себя, в своем собственном доме. Она с умилением вспоминала родные места: уж она заставит госпожу Мартино возвратить ей этот дом, полный для нее воспоминаний детства. И вот роковым образом разговор опять вернулся к Ругону. Д’Эскорайль рассказал, что его родители, узнав о злоупотреблениях Ругона, распалились гневом и порекомендовали своему сыну возвратиться в Государственный совет и совершенно порвать с министром. Полковник пожаловался, что толстяк наотрез отказался хлопотать о должности в императорских дворцах; даже Бежюэн сетовал, что его величество не заехал к нему на хрустальный завод в Сен-Флоран во время последней поездки в Бурж, хотя Ругон твердо обещал ему добиться этой милости. Среди всей этой словесной бури графиня Бальби, лежа на софе, улыбалась, разглядывая свои еще пухленькие ручки, и тихо произносила:

– Фламинио!

И высоченный детина вынимал из жилетного кармана крошечную черепаховую коробочку с мятными пастилками, которые графиня съедала с кошачьими ужимками старой лакомки.

Делестан вернулся домой около полуночи. Когда увидели, что он поднимает портьеру кабинета, наступило гробовое молчание, все шеи вытянулись. Но портьера опустилась, и больше никто не появился. Прошло несколько секунд ожидания, и послышались возгласы:

– Вы одни?

– Вы не привезли его с собой?

– Вы, наверное, потеряли толстяка дорогой?

Все с облегчением вздохнули. Делестан объяснил, что Ругон очень устал и простился с ним на углу улицы Марбёф.

– И хорошо сделал, – сказала Клоринда, вытянувшись поудобнее на кровати. – Он не очень приятен!

Это послужило сигналом к новому взрыву жалоб и обвинений. Делестан возражал, пытаясь вставить: «Позвольте! Позвольте!» – так как он обычно старался показать, что стоит за Ругона. Когда ему дали возможность говорить, он начал спокойным, рассудительным тоном:

– Нет сомнения, Ругон мог бы поступать лучше в отношении иных своих друзей. Однако же нельзя отрицать, он человек очень умный… Что касается меня, то я буду век ему благодарен…

– Благодарен? За что? – раздраженно закричал Кан.

– За все то, что он сделал…

Его яростно перебили. Ругон для него никогда ничего не делал. Откуда он взял, что Ругон что-нибудь сделал?

– Вы меня удивляете! – сказал полковник. – Нельзя быть до такой степени скромным!.. Мой дорогой друг, вы не нуждаетесь ни в ком. Черт возьми! Вы добились положения своими собственными силами.

Все пустились прославлять достоинства Делестана. Его образцовая шамадская ферма – это нечто из ряда вон выходящее; она служит отличным доказательством его способностей как администратора и по-настоящему одаренного государственного деятеля. У него зоркий взгляд, тонкий ум, он действует решительно и не грубо. К тому же император отличал его с самого начала. Он ведь почти во всем разделяет взгляды его величества.

– Оставьте, – заявил Кан, – это вы поддерживаете Ругона, а не он вас. Если бы вы не были его другом, если бы вы не поддерживали его в совете, он слетел бы уже две недели тому назад.

Делестан продолжал все-таки спорить. Разумеется, он не первый встречный, но и другим приходится воздавать должное. Как раз сегодня у министра юстиции, при разборе очень запутанного вопроса, касающегося путей сообщения, Ругон выказал исключительную прозорливость.

– Ну конечно, пронырливость хитрого стряпчего, – буркнул Ла Рукет с презрительным видом.

Клоринда до сих пор не разомкнула рта. Все взгляды обратились к ней в чаянии слова, которого ожидал каждый из них. Она шевельнула головой на подушке, словно для того, чтобы почесать затылок, и сказала, имея в виду своего мужа, но не называя его:

– Да, побраните его… Его придется побить, иначе его никак не заставишь занять подобающее ему место.

– Должность министра земледелия и торговли довольно второстепенная, – заметил Кан, желая разом покончить дело.

Он коснулся больного места Клоринды; ей было обидно, что ее мужа, по ее выражению, «засунули» в какое-то плохонькое министерство. Она неожиданно приподнялась на кровати и произнесла долгожданные слова:

– Ну что ж, он будет министром внутренних дел, если мы пожелаем!

Делестан хотел что-то сказать, но все вскочили с мест и с возгласами восхищения окружили его. Мало-помалу он признал себя побежденным. На щеках у него появилась краска; по всему его прекрасному лицу разлилась радость. Госпожа Коррер и госпожа Бушар вполголоса восхищались его красотой, особенно же вторая, страстно поглядывавшая на его голый череп с нередким у женщин извращенным пристрастием к лысым мужчинам. Кан, полковник и остальные своими взглядами, жестами и восклицаниями старались выразить, как высоко они ценят его ум. Разбиваясь в лепешку перед самым глупым из всей клики, каждый из них в его лице восторгался самим собой. Такой властелин будет по крайней мере послушен и, конечно, не подведет. Они могли без всякого вреда, не опасаясь никаких громов, сделать его своим богом.

– Вы его утомляете, – заметила нежным голоском хорошенькая госпожа Бушар.

Ах, они утомили его! Начались всеобщие соболезнования. Действительно, он побледнел, глаза у него слипаются. Подумать только, он трудился с пяти часов утра! Для здоровья нет ничего вреднее умственной работы! Они по-дружески настаивали, чтобы он отправился спать. Он кротко повиновался и ушел, поцеловав жену в лоб.

– Фламинио! – пробормотала графиня, которой тоже захотелось спать.

Она прошла через комнату, опираясь на руку слуги, и каждому помахала ручкой… Слышно было, как Фламинио ругнулся в туалетной комнате, потому что там погасла лампа.

Был час ночи. Все собрались уходить. Клоринда уверяла, что ей не хочется спать, что они могут еще посидеть. Но никто больше не присел. Лампа в кабинете Клоринды тоже погасла; сильно запахло керосином. Пришлось в потемках разыскивать вещи: веер, трость полковника, шляпу госпожи Бушар. Клоринда преспокойно лежала, не позволив госпоже Коррер позвать Антонию – горничная ложилась в одиннадцать. Наконец стали уходить; полковник вдруг хватился Огюста; оказалось, что молодой человек заснул на диванчике в кабинете Клоринды, положив под голову платье, свернутое в комок. Его побранили за то, что он не присмотрел за лампой. На лестнице чуть трепетал прикрученный газовый рожок; госпожа Бушар неожиданно вскрикнула в темноте: она объяснила, что, мол, у нее подвернулась нога. Когда все, держась за перила, осторожно спускались вниз, из комнаты Клоринды, где еще мешкал Поццо, донесся громкий смех. Она, наверное, опять дула ему за воротник.

Они собирались так каждый четверг, каждое воскресенье. В городе ходили слухи, что у мадам Делестан свой политический салон, где высказываются очень либерально и громят единовластное управление Ругона. Теперь идеалом клики стала гуманная империя, понемногу все более расширяющая круг общественных свобод. Полковник в часы досуга сочинял устав рабочих ассоциаций. Бежюэн собирался выстроить целый город вокруг своего хрустального завода в Сен-Флоране; Кан часами толковал Делестану о роли Бонапартов в демократизации современного общества. Каждое мероприятие Ругона вызывало у них негодующие протесты и патриотические вопли о Франции, погибающей от руки подобного человека. Однажды Делестан назвал императора единственным республиканцем нашего времени. Клика держала себя как религиозная секта, несущая всем спасение. Теперь во имя блага страны они открыто готовили ниспровержение толстяка.

Однако Клоринда не спешила. Она часами валялась по диванам в своих комнатах, рассеянно глядела в пространство и старательно изучала потолок. Когда все кричали вокруг нее, стуча ногами от нетерпения, она оставалась спокойной и безмолвной и только ленивым взглядом призывала их к благоразумию. Она теперь реже выходила и забавлялась вместе с горничной переодеванием в мужское платье – очевидно, для того, чтобы как-нибудь убить время. Ее вдруг охватила нежность к мужу; она целовала его при всех, сюсюкала над ним и выказывала горячее беспокойство о его, в сущности безупречном, здоровье. Возможно, что она хотела этим прикрыть свое неограниченное господство, свой постоянный надзор над ним.

Она руководила всеми его действиями и каждое утро натаскивала его, как неспособного ученика. Впрочем, Делестан покорялся ей безусловно. Он кланялся, улыбался, сердился, говорил «да» и «нет» – в зависимости от веревочки, за которую она дергала. Когда завод кончался, он сам приходил к ней, и она его заводила снова. И при этом он сохранял свой неизменно величественный вид.

Клоринда выжидала. Белен д’Оршер, избегавший приезжать по вечерам, часто виделся с ней днем. Он горько жаловался на своего зятя: Ругон старается только для чужих; впрочем, так повелось издавна – разве с родственниками считаются? Это, конечно, Ругон отговаривает императора назначить его министром юстиции, не желая делиться своим влиянием в совете. Молодая женщина еще сильнее подстегивала его озлобление и потом неопределенно намекала на будущее торжество своего мужа, подавая Белен д’Оршеру смутную надежду на то, что он войдет в новый состав кабинета. Через него Клоринда узнавала, что делается в доме Ругона. Из женской злости ей хотелось, чтобы Ругон был несчастлив в семейной жизни. Она подстрекала судью, чтобы в своих неладах с Ругоном он попробовал перетянуть сестру на свою сторону. Тот, видимо, пытался высказывать госпоже Ругон свое сожаление по поводу брака, не приносившего ему никакой пользы, но его усилия разбивались о ее невозмутимость. Он рассказывал Клоринде о крайней нервозности своего зятя в последнее время; намекал, что считает его падение неизбежным. Пристально поглядывая на молодую женщину, Белен д’Оршер сообщал ей чрезвычайно важные факты с приятным видом беззлобного светского болтуна, передающего сплетни. Почему же она не действует, если сила на ее стороне? Но Клоринда по-прежнему лишь лениво потягивалась, словно засев дома из-за ненастной погоды, терпеливо дожидалась лучей солнца.

А в Тюильри между тем влияние Клоринды все увеличивалось. Поговаривали, будто его величество пылает к ней страстью. На балах, на официальных приемах, всюду, где император встречался с нею, он терся около ее юбок, косился на ее плечи, близко подходил к ней при разговоре и неопределенно улыбался. Уверяли, что до сих пор она ни на полпальца не уступила его величеству ни в чем. Она опять затеяла свою старую игру: как некогда, еще девицей, вела себя вызывающе и нескромно, вольно разговаривала, выставляла себя напоказ, но все время держалась настороже и всякий раз ускользала, когда ей вздумается. Словно добиваясь успеха какого-то давно задуманного плана, она, видимо, ждала, чтобы страсть государя вполне созрела, подстерегала удобный случай и готовила час, когда он ни в чем уже не сможет ей отказать.

Как раз в это время она вдруг опять стала нежна с де Плугерном. В течение многих месяцев она была с ним не в ладах. Сенатор, который сильно к ней зачастил и почти каждое утро присутствовал при ее одевании, весьма разгневался, когда в один прекрасный день ему пришлось остаться за дверью в то время, как она занималась своим туалетом. Лицо ее заливалось краской, и в неожиданном припадке стыдливости она говорила, что не позволит ему досаждать себе, что ее смущают желтые огоньки, вспыхивающие в глазах старика. Он сердился и не соглашался появляться вместе со всеми в те часы, когда ее спальня бывала полна народу. Разве он ей не отец? Разве он не качал ее на коленях, когда она была маленькой? Хихикая, он рассказывал, что иной раз позволял себе шлепать ее, задрав юбчонки. Но после того как однажды, невзирая на крики и кулаки, пущенные в ход Антонией, он все-таки вошел, когда Клоринда сидела в ванне, она решила поссориться с ним. Если Кан или полковник Жоблен спрашивали ее о де Плугерне, она отвечала сердито:

– Он все молодеет, ему нет сейчас и двадцати лет… Я с ним больше не вижусь.

Затем вдруг все опять стали встречать у нее де Плугерна. Он все время торчал в туалетной комнате, заглядывая в самые потаенные уголки ее спальни. Он знал, где она держит белье, подавал ей то чулки, то рубашку; однажды его застали, когда он шнуровал ей корсет. Клоринда была с ним деспотична, как новобрачная:

– Крестный, принеси-ка мне пилку для ногтей; ты знаешь, она у меня в ящике… Крестный, подай мне губку…

Словечко «крестный» было для него ласкательным прозвищем. Он теперь часто заговаривал о графе Бальби, уточняя подробности рождения Клоринды. Лгал, уверяя, будто познакомился с матерью молодой женщины, когда та была на третьем месяце беременности. Если же графиня, со своей вечной улыбкой на помятом лице, присутствовала при одевании Клоринды, он значительно взглядывал на старуху и, показывая глазами на обнаженное плечо или неприкрытое колено, шептал:

– Смотрите-ка, Ленора, вылитый ваш портрет.

Дочь напоминала ему мать. Его костлявое лицо горело. Он тянулся к ней, часто обнимал ее своими сухими руками и, прижимаясь к ней, рассказывал какую-нибудь двусмысленность. Это доставляло ему удовольствие. Он был вольтерьянцем, отрицал все и вся и, стараясь сломить последнее сопротивление молодой женщины, говорил ей со смехом, напоминающим скрипучий блок:

– Но, дурочка, это можно… Если приятно, значит можно.

Никто не знал, как далеко зашли их отношения. Клоринде был нужен тогда де Плугерн: она готовила для него какую-то роль в задуманных ею делах. Впрочем, случалось, что иной раз она добивалась близости с кем-нибудь, а потом не пользовалась ею, если план менялся. Для нее это было все равно что руку пожать; она не придавала этому никакого значения. Великолепное презрение к своим милостям заменяло ей обычную порядочность, словно она ценила в себе что-то другое.

Между тем ожидание затягивалось. Неопределенными, туманными фразами она намекала де Плугерну на какое-то событие, которое все еще задерживалось. Сенатор подолгу сидел, ломая себе голову над какими-то комбинациями, как шахматный игрок, и покачивал головой, очевидно ничего не умея придумать. Сама же Клоринда в те редкие дни, когда Ругон навещал ее, жаловалась на усталость и даже собиралась на три месяца съездить в Италию. Опустив ресницы, она следила за ним узкими блестящими глазами. Тонкая и жестокая улыбка кривила ее губы. Она была бы совсем не прочь задушить его своими гибкими пальцами, но ей хотелось, чтобы дело было сделано чисто. Она выжидала, пока у нее отрастут когти, и долгое, терпеливое ожидание доставляло ей наслаждение. Всегда очень занятый, Ругон рассеянно пожимал ей руку, не замечая ее нервной, лихорадочной дрожи. Он полагал, что она стала благоразумней; хвалил ее за то, что она слушается мужа.

– Вы стали теперь почти такой, какой я хотел вас видеть, – говорил он. – Вы совершенно правы, женщинам полагается спокойно сидеть дома.

После его ухода она злобно посмеивалась и восклицала:

– Боже мой! Какой дурак!.. И еще считает женщин дурами!

Наконец в один воскресный вечер, около десяти часов, в комнату Клоринды, где собралась вся клика, с торжествующим видом вошел де Плугерн.

– Ну!.. – сказал он, изображая крайнее негодование. – Слыхали про последний подвиг Ругона?.. На этот раз он превзошел всякую меру.

Все столпились вокруг него. Никто ничего не знал.

– Какая гнусность! – кричал он, воздевая руки к небу. – Невероятно, как министр мог дойти до такой низости!

И он вкратце изложил всю историю. По приезде в Фавероль для получения наследства после кузена Шевассю Шарбоннели подняли страшный шум из-за исчезнувшей будто бы в большом количестве серебряной посуды. Они обвинили в этом служанку, очень набожную женщину, которой был поручен дом. Возможно, что, узнав о решении Государственного совета, служанка сговорилась с сестрами общины Святого Семейства и перенесла в монастырь разного рода ценности, которые было нетрудно спрятать. Через три дня о служанке уже не было речи; Шарбоннели заявляли, что их дом разграбили сами монахини. В городе поднялся ужасный шум. Полицейский комиссар отказался ехать в монастырь. Шарбоннели написали Ругону, и он тут же по телеграфу велел префекту отдать распоряжение о немедленном производстве обыска.

– Да-да – обыска, так и стоит в депеше, – сказал де Плугерн в заключение. – И вот на глазах у всех комиссар и двое жандармов перевернули вверх дном монастырь. Они провели там пять часов. Жандармы пожелали обыскать все… Вообразите, они совали свой нос в соломенные тюфяки монахинь…

– В тюфяки монахинь! Какая подлость! – воскликнула возмущенная госпожа Бушар.

– Для этого надо совсем отказаться от религии, – заявил полковник.

– Что вы хотите, – вздохнула в свою очередь госпожа Коррер, – Ругон ведь никогда не ходил в церковь… Я часто пыталась примирить его с Богом, но все понапрасну!

Бушар и Бежюэн покачивали головой, словно им сообщили о таком общественном бедствии, которое заставляет их усомниться в рассудке всего человечества.

Кан спросил, решительно поглаживая бороду:

– У монахинь, разумеется, ничего не нашли?

– Ровным счетом ничего, – ответил де Плугерн. Затем прибавил скороговоркой: – Нашли, кажется, серебряную кастрюльку, какие-то сотейники, кувшинчик для масла – пустяковые подарки, которые покойник, человек очень набожный, оставил монахиням в знак благодарности за их добрые попечения во время его длительной болезни.

– Да-да, само собой разумеется, – вздохнули все остальные.

Сенатор счел вопрос исчерпанным и начал говорить с расстановкой, прищелкивая пальцами в конце каждой фразы:

– Но не в этом дело! Дело в том уважении, которое надлежит оказывать монастырю, одному из святых пристанищ, где укрываются добродетели, изгнанные из нашего нечестивого общества. Как можно требовать религиозности от народа, если на религию нападают высокопоставленные лица? Ругон совершил подлинное кощунство, и он должен за него ответить!.. Порядочное общество Фавероля возмущено. Монсеньор Рошар, уважаемый прелат, неизменно выказывавший этим монахиням свое особое расположение, немедленно прибыл в Париж искать правосудия. Да и в сенате все были очень раздражены сегодня, когда я сообщил о событиях. Говорили, что следовало бы внести запрос в палату. Наконец даже сама императрица…

Все насторожились.

– Да, императрица узнала об этом прискорбном факте от мадам де Лоренц, услыхавшей о нем от нашего друга Ла Рукета, которому все рассказал я… Ее величество воскликнула: «Господин Ругон отныне не может больше говорить от лица Франции!»

– Прекрасно! – сказали все.

В этот четверг у Клоринды до часу ночи толковали только об этом. Сама она не раскрывала рта. При первых словах де Плугерна она откинулась на своей софе, побледнев, закусив губы, и трижды быстро перекрестилась – так, чтобы никто не видел, – словно благодаря Небо за ниспослание милости, о которой так долго просила. Затем при рассказе об обыске она всплеснула руками, как исступленная святоша. Лицо ее разгорелось. Устремив глаза в пространство, она погрузилась в глубокое раздумье.

Пока все были заняты разговором, де Плугерн подошел к ней, сунул руку за вырез платья и игриво ущипнул ей грудь. И, скептически посмеиваясь, развязным тоном вельможи, привыкшего ко всякому обществу, он шепнул молодой женщине на ухо:

– Если он замахнулся на Господа Бога – ему каюк!