Текст книги "Карьера Ругонов. Его превосходительство Эжен Ругон. Добыча"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

Все-таки он счел своим долгом сопровождать нотариуса в «Парижскую гостиницу», названную госпожой Мартино. Площадь Префектуры начинала пустеть, парочки горожан медленно пропадали во тьме ближайших улиц, и только мальчишки еще прыгали по тротуарам. Но из шести сверкающих окон большого зала по-прежнему струился яркий свет; на площади было светло как днем. Еще громче звучали медные голоса оркестра. Между занавесями мелькали обнаженные плечи дам, плыли прически, завитые по парижской моде. Когда нотариуса понесли в одну из комнат второго этажа, Жилькен, взглянув вверх, увидел мадам Коррер и девицу Эрмини Бийкок, которые так и не сходили с места. Они всё торчали в окне, вытянув шею, возбужденные видом праздника. Однако госпожа Коррер, вероятно, заметила, когда привезли ее брата, потому что вдруг совсем перегнулась вниз, рискуя упасть. Она стала делать Жилькену отчаянные знаки, и он поднялся к ней.

К полуночи веселье у префекта достигло апогея. Открыли двери в столовую, куда был подан холодный ужин. Раскрасневшиеся дамы ели стоя, обмахивались веерами и смеялись. Иные продолжали танцевать, не желая пропустить ни одной кадрили, и ограничивались стаканом сиропа, который им приносили мужчины. В воздухе носилась сверкающая пыль, летевшая, казалось, от волос, от юбок и от мелькавших обнаженных рук в золотых браслетах. Зал был переполнен золотом, музыкой, жарою. Ругон задыхался, и когда Дюпуаза потихоньку вызвал его, тотчас вышел.

Рядом с большим залом, в комнате, где он видел их накануне, его поджидали госпожа Коррер и девица Эрмини Бийкок; обе плакали навзрыд.

– Мой брат, мой бедный Мартино! – всхлипывала госпожа Коррер, рыдая в носовой платок. – Ах, я чувствовала, что вы его не спасете… Боже мой! Зачем вы его не спасли?

Он хотел было ответить, но она не дала ему вставить слова.

– Его арестовали сегодня. Я только что видела его… Боже мой! Боже мой!

– Не отчаивайтесь, – сказал он наконец. – Дело разберут. Его выпустят, я надеюсь.

Госпожа Коррер перестала утирать слезы. Посмотрев на него, она воскликнула вполне естественным голосом:

– Но ведь он уже умер! – Затем снова впала в свой безутешный тон и уткнулась лицом в платок. – Боже мой! Боже мой! Бедный Мартино!

Умер! Ругон ощутил, как дрожь пробежала по его телу. Он не мог вымолвить ни слова. В первый раз он почувствовал перед собой провал, темный провал, куда тебя незаметно подталкивают. И вот этот человек умер! Ругон вовсе не хотел этого. Дело, видно, зашло далеко.

– Увы, это так; наш бедняжка умер, – скорбно вздыхая, рассказывала девица Эрмини Бийкок. – В тюрьме его, кажется, отказались принять. Увидев, в каком плачевном состоянии его доставили в гостиницу, госпожа Коррер сошла вниз, вломилась в дверь и закричала, что она его сестра. Сестра-то ведь имеет право закрыть глаза своему брату. Я так и сказала этой подлой госпоже Мартино. Она все грозилась, что выставит нас, но ей тем не менее пришлось пропустить нас к постели… Боже, боже! Все это кончилось очень быстро. Он и часу не хрипел. И лежал на кровати, весь в черном, точно нотариус, собравшийся на свадьбу. Он угас как свечка, только поморщился немножко. Он, наверное, почти не страдал.

– Вы думаете, что госпожа Мартино не затеяла потом со мной ссоры? – в свою очередь разглагольствовала госпожа Коррер. – Не знаю, что она там такое путала; упомянула про наследство и обвинила меня в том, будто я нанесла брату последний удар. Я ей на это ответила: «Ну, сударыня, я бы ни за что не позволила увезти его, пусть бы лучше жандармы изрубили меня в куски!» И меня, наверное, пришлось бы изрубить, смею вас уверить… Правда, Эрмини?

– Да-да, – отозвалась рослая девица.

– Но что поделаешь, слезами его не воскресить; плачешь, потому что не можешь не плакать… Бедный мой Мартино!

Ругону стало неприятно. Он отдернул руки, которыми завладела было госпожа Коррер. Он не знал, что сказать; ужасные подробности смерти вызывали у него отвращение.

– Посмотрите! – воскликнула Эрмини, стоявшая у окна. – Отсюда видно комнату; вон там, напротив, где освещено; третье окно второго этажа, если считать слева… Там, где за занавесками лампа.

Ругон их выпроводил. Госпожа Коррер извинялась, называла его своим другом, рассказывала, как она, уступив первому порыву, бросилась к нему сообщить роковую новость.

– Неприятная история, – сказал он на ухо Дюпуаза, когда, все еще бледный, вернулся в большой зал.

– Эх! А все дурак Жилькен! – ответил префект, пожимая плечами.

Бал был в разгаре. Через широко открытую дверь видно было, как в углу столовой помощник мэра пичкал сладостями трех дочерей лесничего, а полковник 78-го армейского полка пил пунш, прислушиваясь к злобным выходкам главного инженера путей сообщения, который грыз засахаренный миндаль. У дверей Кан громко твердил председателю Гражданского суда свою сегодняшнюю речь о пользе повой железной дороги; вокруг стояли важные лица – там были чиновник, ведающий прямыми налогами, двое мировых судей, представители Отдела сельского хозяйства и члены Статистического общества; они слушали, блаженно разинув рот. А дальше в большом зале, в сиянии пяти люстр, гремели трубы оркестра, баюкая звуками вальса кружащиеся пары: сын главного сборщика танцевал с сестрой мэра, один из заместителей прокурора – с барышней в голубом, другой заместитель – с барышней в розовом. Но особое восхищение вызвала одна пара: то были полицейский комиссар и жена директора лицея, – нежно обнявшись, они медленно кружились в вальсе. Жилькен успел уже переодеться: черный фрак, лаковые ботинки, белые перчатки. Хорошенькая блондинка простила ему опоздание и, глядя на него нежными глазами, млела у него на плече. Жилькен раскачивал бедрами и откидывал торс назад с отчаянными ухватками заправского танцора публичных балов, привыкшего восхищать галерку своим изяществом. Эта пара чуть не сбила Ругона с ног, ему пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить их, когда они неслись мимо в волнах белой кисеи, усеянной золотыми звездами.

XI

Ругон в конце концов раздобыл для Делестана портфель министра земледелия и торговли. Как-то утром, в первых числах мая, он заехал на улицу Колизея за своим новым коллегой. В Сен-Клу, где только что расположился двор, было назначено заседание министров.

– Как! И вы с нами? – сказал он с удивлением, когда Клоринда вышла и направилась в ландо, стоявшее у подъезда.

– Ну конечно; я тоже еду на заседание, – ответила она, рассмеявшись. Затем, усаживаясь и расправляя в коляске оборки своей длинной светло-вишневой шелковой юбки, прибавила важно: – У меня свидание с императрицей. Я казначей одного учреждения для молодых работниц, которым она интересуется.

Мужчины в свою очередь тоже уселись. Делестан сел рядом с женой, положив на колени адвокатский портфель из желтого сафьяна. Ругон, который ничего не брал с собою, сел напротив Клоринды. Было около половины десятого, а заседание начиналось в десять. Кучеру приказали ехать быстрей. Чтобы сократить путь, он свернул на улицу Марбёф и поехал через Шайо, куда уже проникли со своими кирками рабочие, сносившие старые кварталы. Коляска проезжала пустынными улицами между садов и дощатых строений, крутыми извилистыми переулками, маленькими, захолустного вида площадями, где торчали тощие деревья. Неказистый уголок с беспорядочно разбросанными домиками и лавками грелся на утреннем солнце, словно забытый на своем холме, посреди большого города.

– Как здесь некрасиво! – сказала Клоринда, откидываясь на спинку ландо.

Она слегка повернулась к мужу и несколько мгновений строго рассматривала его; потом невольно улыбнулась. Делестан, в застегнутом на все пуговицы сюртуке, важно сидел в коляске, не отклоняясь ни вперед, ни назад. Его красивое задумчивое лицо и лоб, казавшийся высоким от преждевременной лысины, заставляли оборачиваться прохожих. Молодая женщина заметила, что никто не смотрит на тяжелое сонное лицо Ругона. Она материнским движением вытянула наружу левую манжетку Делестана, слишком глубоко ушедшую в рукав.

– А ночью что вы делали? – спросила она великого человека, видя, что тот прикрывает рукою зевок.

– Я засиделся за работой и устал как пес, – пробормотал он. – Куча разных дурацких дел!

Разговор снова оборвался. Теперь она стала рассматривать Ругона. Он сидел мешком, покачиваясь от самых легких толчков коляски, сюртук на его широких плечах вытянулся, на плохо вычищенном цилиндре виднелись застарелые следы дождевых капель. Она вспомнила, как в прошлом месяце покупала лошадь у барышника, очень похожего на Ругона, и снова улыбнулась, на этот раз с оттенком презрения.

– Ну что? – спросил он, раздраженный этим разглядыванием.

– Да вот смотрю на вас! – ответила она. – Или не разрешается?.. Вы, кажется, боитесь, как бы я вас не съела?

Она бросила эти слова с вызывающим видом, сверкнув белыми зубами.

– Я слишком толст, меня не проглотишь, – пошутил он.

– А если очень проголодаешься? – спросила она серьезно, как будто сначала проверив свой аппетит.

Они подъехали наконец к воротам Мюэт. Выбравшись из тесных улочек квартала Шайо, они оказались на широких просторах нежно-зеленого Булонского леса. Утро было чудесное; ясный свет заливал лужайки, по молодой листве пробегала теплая дрожь. Оставив направо Олений парк, они повернули в сторону Сен-Клу. По усыпанной песком аллее коляска катилась без единого толчка, легко и гладко, как сани, скользящие по снегу.

– Какая гадость – мостовая! – сказала Клоринда, усаживаясь поудобнее. – Вот здесь можно дышать, можно разговаривать… Нет ли писем от нашего друга Дюпуаза?

– Он писал мне, – сказал Ругон. – Он здоров.

– И все так же доволен своим департаментом?

Ругон сделал рукой неопределенный жест, уклоняясь от ответа. Молодая женщина, должно быть, прослышала о неприятностях, которые префект Де-Севра за последнее время уже доставил Ругону своим жестоким управлением… Она не стала настаивать, но заговорила о Кане и о госпоже Коррер, со злорадным любопытством расспрашивая его о поездке в Де-Севр. Вдруг она воскликнула:

– Да, кстати! Вчера я встретила полковника Жоблена и его кузена Бушара. Мы говорили о вас… Да, о вас. – Он опять не принял вызова и ничего не ответил. Тогда она обратилась к прошлому: – Помните наши милые, скромные вечера на улице Марбёф? Теперь у вас слишком много дел, к вам не подойти. Ваши друзья жалуются. Думают, что вы их забыли… Знаете, я все говорю напрямик… Так вот, они называют вас даже предателем, мой милый.

В это время коляска проезжала между двумя прудами, и им навстречу попалась двухместная карета, возвращавшаяся в Париж. Мелькнуло чье-то недовольное лицо, резко отодвинувшееся вглубь кареты явно для того, чтобы избежать приветствий.

– Да ведь это ваш шурин! – вскричала Клоринда.

– Он болен, – ответил Ругон с улыбкой. – Доктор предписал ему прогулки по утрам.

И вдруг, когда их коляска на мягком повороте дороги покатилась под высокими деревьями, он заговорил как бы в порыве откровенности:

– Чего вы хотите? Не могу же я им достать луну с неба!.. Белен д’Оршер вбил себе в голову стать министром юстиции. Я испробовал невозможное, закидывал удочки у императора, но ничего не смог выудить. По-моему, император его боится. Разве я в этом виноват? Белен д’Оршер – старший председатель Кассационного суда. Кажется, недурно – черт возьми! – пока не подвернется чего-нибудь получше. А он не хочет со мной здороваться. Дурак!

Клоринда сидела не шевелясь, опустив глаза, поигрывая кисточкой зонтика. Она предоставляла Ругону говорить, не пропуская ни одного его слова.

– Другие тоже не умней его. Если полковник и Бушар сетуют, очень жаль. Я ведь немало для них сделал. Я хлопочу за всех друзей. Их у меня на шее целая дюжина, это довольно увесистый груз. Они не успокоятся, пока не снимут с меня шкуру.

Он помолчал, потом прибавил с добродушной улыбкой:

– Впрочем, если им очень понадобится, я им отдам ее… Разжал руку – потом не закрыть. Хотя мои друзья и бранят меня, я по целым дням выпрашиваю для них всякие милости.

Он коснулся ее колена, для того чтобы она взглянула на него:

– Ну а вы? Я буду сейчас говорить с императором… Вам ничего не нужно?

– Благодарю вас, нет, – ответила она сухо.

И так как он продолжал предлагать ей свои услуги, она рассердилась и обвинила его в том, что он попрекает ее и мужа теми одолжениями, которые он им оказал. Больше они не будут его затруднять. И в заключение сказала:

– Я теперь сама устраиваю свои дела. Я ведь уже выросла!

Тем временем коляска выехала из Булонского леса. Они двигались по Большой улице, где громыхали вереницы тяжелых телег. До сих пор Делестан мирно сидел в глубине ландо, сложив руки на сафьяновом портфеле, не произнося ни слова, словно занятый какими-то высокими мыслями. Но вот он наклонился к Ругону и сквозь шум прокричал:

– Как вы думаете, его величество оставит нас завтракать?

Ругон жестом показал, что не знает. И прибавил еще:

– Завтракают во дворце, если заседание затягивается.

Делестан опять откинулся в свой угол и, видимо, снова впал в глубокое раздумье.

Потом он снова нагнулся вперед и задал другой вопрос:

– Повестка сегодняшнего заседания длинная?

– Должно быть, – ответил Ругон. – Трудно сказать. Кажется, некоторые коллеги собираются выступать с докладами… Я-то, во всяком случае, поставлю вопрос о том сочинении, из-за которого я поссорился с Комиссией по распространению книг.

– Какая это книга? – живо спросила Клоринда.

– Пустяковая книжка, из тех, что у нас стряпаются для крестьян. Она называется «Беседы дядюшки Жака». Чего только в ней нет: статьи о социализме, о колдовстве, о земледелии, есть даже статья, превозносящая рабочие ассоциации… В общем, опасная книжонка!

По-видимому, любопытство молодой женщины не было удовлетворено, и она вопросительно взглянула на мужа.

– Вы слишком строги, Ругон, – объявил Делестан. – Я просмотрел книгу и нашел в ней дельные вещи. Статья об ассоциациях написана неплохо… Не думаю, чтобы император осудил выраженные в ней мысли.

Ругон вспылил было. Он с возмущением развел руками. Но тут же осекся, видимо не желая спорить. Не прибавив больше ни слова, он стал смотреть по сторонам. Ландо проезжало по мосту, ведущему в Сен-Клу. Внизу, в переливчатом блеске солнца, расстилалась сонная бледно-голубая река; от деревьев, посаженных вдоль берега, на воду падали резкие тени. И вверх и вниз по течению высилось над рекой безграничное небо, по-весеннему прозрачное, почти белое, чуть тронутое зыбкой голубой тенью.

Когда коляска остановилась перед дворцом, Ругон вышел первым и подал руку Клоринде. Не приняв его помощи, она легко спрыгнула на землю. Заметив, что он стоит с протянутой рукой, она слегка ударила его зонтиком по пальцам и повторила:

– Говорят вам, я уже большая!

Она, казалось, не чувствовала больше ученического почтения к громадным кулакам учителя, которые она когда-то подолгу держала в своих руках, чтобы тайком набраться силы. Теперь очаровательная ученица считала, что они, пожалуй, ослабели, и больше не льнула к нему. Она добилась власти; пришел ее черед указывать и учить. Когда Делестан вышел из коляски, она пропустила Ругона вперед и шепнула мужу:

– Надеюсь, вы не станете мешать ему сесть в лужу с этим дядюшкой Жаком. Вот вам наконец отличный случай высказаться иначе, чем он.

На лестнице, расставаясь с ними, она в последний раз оглядела Делестана: ее беспокоила плохо пришитая пуговица на его сюртуке. И когда лакей уже вел ее к императрице, она еще раз с улыбкой оглянулась на него и на Ругона.

Заседание министров происходило в гостиной, рядом с кабинетом императора. Вокруг покрытого ковровой скатертью большого стола, занимавшего середину комнаты, были расставлены кресла. Высокие светлые окна выходили на террасу. Когда Ругон с Делестаном вошли, все их коллеги были в сборе, кроме министра общественных работ и министра флота и колоний, бывших в то время в отпуске. Император еще не появлялся. Министры беседовали уже минут десять: одни стояли у окон, другие собрались около стола. У двоих были мрачные лица: они ненавидели друг друга и никогда не обменивались ни словом. Но остальные перед началом важных дел беседовали весело и непринужденно. Париж тогда был занят прибытием из самых глубин Азии некоего посольства, поражавшего всех своей странной одеждой и какой-то необыкновенной манерой здороваться. Министр иностранных дел рассказывал о недавнем посещении им главы этого посольства; он тонко подтрунивал над послом, оставаясь, впрочем, в границах вежливости. Затем разговор перешел к предметам более легкомысленным. Министр без портфеля сообщил новости о здоровье танцовщицы Оперы, на днях чуть не сломавшей себе ногу. Даже в таком непринужденном разговоре они держались все время начеку, осторожно выбирали выражения, останавливаясь на полуслове, улыбались, исподтишка наблюдая друг за другом, и сразу настораживались, замечая, что за ними тоже следят.

– Значит, у нее растяжение связок? – переспросил Делестан, очень интересовавшийся танцовщицами.

– Да, простое растяжение, – подтвердил министр без портфеля. – Бедняжка отделается тем, что посидит недели две дома. Она очень сконфужена своим падением.

Легкий шорох заставил их обернуться. Все головы склонились: вошел император. Он взялся за спинку своего кресла и постоял немного. Потом медленно спросил своим глухим голосом:

– Ей лучше?

– Гораздо лучше, государь, – ответил министр и поклонился снова. – Я сегодня утром справлялся о ней.

По знаку императора члены совета заняли места за столом. Их было девять; кое-кто разложил перед собою бумаги; другие, откинувшись назад, рассматривали свои ногти. Воцарилось молчание. Императору, видимо, нездоровилось; он покручивал кончики усов с каким-то вялым выражением лица. Потом, поскольку никто ничего не говорил, он опомнился и произнес несколько слов:

– Господа, сессия Законодательного корпуса подходит к концу…

Первым стоял вопрос о бюджете, голосование которого отняло у палаты пять дней. Министр финансов сообщил о пожеланиях, высказанных докладчиком. Впервые палата отваживалась на критику. Так, докладчику хотелось, чтобы погашение государственного долга производилось нормальным путем и чтобы правительство ограничивалось отпущенными ему кредитами и не вносило постоянных просьб о дополнительных ассигнованиях. С другой стороны, члены палаты жаловались, что Государственный совет очень редко считается с их замечаниями, касающимися сокращения расходов. Один из членов палаты даже потребовал для Законодательного корпуса право составлять бюджет.

– Я полагаю, нет оснований считаться с этими требованиями, – сказал министр финансов в заключение. – Правительство составляет бюджет, руководствуясь строжайшей экономией. Насколько это верно – явствует из того, что комиссии пришлось немало потрудиться, прежде чем ей удалось срезать несчастных два миллиона… Тем не менее я считаю разумным отложить три заготовленные просьбы о дополнительных кредитах. Передвижка ассигнований даст нам необходимые суммы, а потом положение можно будет выправить.

Император выразил свое согласие кивком. Он, казалось, не слушал и, как слепой, уставился затуманенными глазами на яркий свет, падавший из среднего окна напротив. Снова наступило молчание.

Вслед за императором все министры тоже выразили свое одобрение. Несколько мгновений слышался легкий шелест: министр юстиции перелистывал лежавшую перед ним рукопись в несколько страниц. Он перекинулся взглядом со своими коллегами.

– Государь, – сказал он наконец, – я принес проспект докладной записки об учреждении нового дворянства… Пока это только беглые заметки. Но я полагал правильным прежде, чем идти дальше, огласить их на совещании и воспользоваться указаниями…

– Да, прочтите, господин министр, – перебил император. – Вы правы.

Он чуть повернулся, чтобы видеть министра юстиции, пока тот будет читать. Он оживился, серые глаза его вспыхнули желтым огнем.

Вопрос о новом дворянстве в то время очень интересовал двор. Правительство начало с того, что представило на рассмотрение Законодательного корпуса проект закона, карающего штрафом и тюремным заключением лиц, изобличенных в незаконном присвоении какого бы то ни было дворянского титула. Тем самым подтверждались старинные титулы и подготавливалось введение новых.

Этот законопроект вызвал в палате страстные споры. Даже депутаты, вполне преданные Империи, вопили, что в демократическом государстве не должно существовать дворянства, и при голосовании двадцать три голоса высказались против законопроекта. Однако император продолжал лелеять свою мечту. Он сам составил подробный план и передал его министру юстиции.

Докладная записка открывалась исторической частью. Затем пространно излагалась новая система. Титулы должны были распределяться соответственно разрядам должностей, и тем самым новое дворянское звание делалось доступным для всех граждан. Эта демократическая уловка, видимо, приводила в восторг министра юстиции. Далее следовал проект указа. Дойдя до статьи II, министр стал читать громче и медленней:

– «Титул графа жалуется нами после пяти лет отправления соответствующей должности или после награждения большим крестом Почетного легиона. Он жалуется министрам и членам нашего собственного совета, кардиналам, адмиралам, маршалам и сенаторам; нашим послам и генералам, командующим дивизиями действующей армии».

Он на мгновение остановился, как бы спрашивая императора взглядом, не забыл ли он кого-нибудь. Склонив голову на правое плечо, тот собирался с мыслями. Наконец он пробормотал:

– Я думаю, что сюда надо включить председателей Законодательного корпуса и Государственного совета.

Министр юстиции в знак одобрения быстро кивнул и поспешил сделать пометку на полях рукописи. В тот момент, когда он хотел было продолжить чтение, его перебил министр народного просвещения и вероисповеданий, пожелавший указать на упущение.

– Архиепископы… – начал он.

– Простите, – сухо сказал министр юстиции, – архиепископу полагается титул барона. Разрешите мне дочитать указ.

Но он никак не мог разобраться в своих листках и долго искал затерявшуюся страницу. Ругон плотно сидел в своем кресле; его шея глубоко ушла в грубые мужицкие плечи; он усмехнулся и, повернувшись, заметил, что его сосед, министр без портфеля, последний представитель старинного нормандского рода, улыбается тонкой презрительной улыбкой. Оба значительно переглянулись. Выскочка-буржуа и дворянин отлично поняли друг друга.

– Ах вот, – сказал наконец министр юстиции. – Статья III. «Титул барона даруется: 1) членам Законодательного корпуса, троекратно удостоенным этого звания своими согражданами; 2) государственным советникам после восьми лет отправления должности; 3) старшему председателю и главному прокурору Кассационного суда, старшему председателю и главному прокурору Высшей счетной палаты, дивизионным генералам и вице-адмиралам, архиепископам и посланникам после пяти лет отправления ими должности или в случае награждения командорским крестом Почетного легиона…»

Он продолжал читать. Старшие председатели и главные прокуроры имперских судов, бригадные генералы и контр-адмиралы, епископы и даже мэры больших городов в префектурах первого класса становились баронами; только от них требовалось десять лет службы.

– Значит, все у нас станут баронами! – пробормотал вполголоса Ругон.

Министры, считавшие его человеком невоспитанным, сделали строгие лица, давая ему понять, насколько неуместна эта шутка. Император, казалось, не расслышал. Однако, когда чтение окончилось, он спросил:

– Что вы думаете о проекте, господа?

Все в нерешительности молчали и ждали более прямого вопроса.

– Господин Ругон… – снова заговорил император. – Что вы думаете о проекте?

– Видите ли, государь, – ответил Ругон, как всегда спокойно улыбаясь, – я не думаю о нем ничего хорошего. В нем таится наихудшая из опасностей – опасность смешного. Я боюсь, как бы над всеми этими баронами не стали смеяться. Не говорю уже о более важных возражениях – о чувстве равенства, распространившемся в настоящее время, о невероятном тщеславии, которое разовьется при этой системе…

Министр юстиции перебил Ругона и стал защищаться обиженно и колко, словно оскорбили его самого. Он заявлял, что, как истый буржуа, он вовсе не собирается вредить началам равенства, на которых зиждется современное общество. Новое дворянство должно быть дворянством демократическим; выражение «демократическое дворянство», несомненно, так хорошо поясняло его мысль, что он его повторил много раз. Ругон отвечал ему, не сердясь и все время улыбаясь… Министр юстиции, маленький, сухой, смуглый, сделал под конец несколько язвительных намеков. Император молчал, как будто эта ссора его нисколько не касалась, и, медленно покачиваясь, все так же глядел на яркий белый свет, падавший из окна напротив. Однако, когда спорившие начали возвышать голоса и это стало угрожать его достоинству, он забормотал:

– Господа, господа… – И, помолчав, прибавил: – Господин Ругон, пожалуй, прав… Вопрос еще не созрел. Следует обдумать его всесторонне. Я еще подумаю.

После этого совещание рассмотрело несколько мелких дел. Больше всего говорили о газете «Сьекль», одна из статей которой недавно вызвала негодование двора. Не проходило недели, чтобы приближенные императора не умоляли его запретить эту последнюю республиканскую газету, которая все еще держалась. Но его величество относился к печати очень мягко. Часто в тиши кабинета император развлекался писанием длинных статей в ответ на нападки, которым подвергалось правительство. Его тайной мечтой было иметь собственную газету, где он мог бы печатать манифесты и полемические статьи. Но на этот раз его величество согласился все-таки сделать газете «Сьекль» предупреждение.

Их превосходительства полагали, что заседание окончено. Это было видно по тому, что каждый из них сидел уже на самом краешке кресла. Военный министр – генерал, проскучавший все заседание и не проронивший ни слова, – вытащил из кармана перчатки, как вдруг Ругон тяжело поставил локти на стол.

– Государь, – произнес он, – я хотел поговорить о споре, возникшем между мною и Комиссией по распространению книг из-за одного сочинения, представленного на ее утверждение.

Его коллеги поглубже уселись в креслах. Император повернулся к министру внутренних дел и сделал ему знак продолжать.

Ругон начал с предварительных замечаний. Он не улыбался, добродушное выражение сошло у него с лица. Налегая грудью на край стола и поглаживая ковровую скатерть размеренным движением правой руки, он рассказал, что решил лично председательствовать на одном из последних заседаний Комиссии, желая поощрить рвение ее членов.

– Я указал, какие улучшения, по мнению правительства, следует ввести в порученное им важное дело… Распространение книг может оказаться опасным, если, став орудием в руках революционеров, оно приведет к оживлению вражды и распрей. Долгом Комиссии поэтому является отвергать сочинения, питающие и возбуждающие страсти, уже отжившие свой век. Она должна, наоборот, принимать к распространению книги, которые признает доброкачественными и которые, следовательно, могут внушать поступки, исполненные веры в Бога, любви к отечеству и признательности к монарху.

Угрюмые министры сочли необходимым приветствовать последние слова речи Ругона.

– Число вредных книг растет с каждым днем, – продолжал он. – Оно растет, как морской прилив, от которого не знаешь, как уберечь страну. Из дюжины напечатанных книг одиннадцать с половиной следовало бы бросить в печь. Это – средняя цифра. Никогда еще преступные чувства, разрушительные теории и дикие выдумки, противоречащие общественному порядку, не находили себе стольких защитников. Мне иногда приходится прочитывать некоторые сочинения. И я утверждаю…

Министр народного образования решил перебить его.

– Романы… – начал он.

– Я не читаю романов, – сухо отрезал Ругон.

Его коллега сделал стыдливо-протестующее движение и закатил глаза, удостоверяя, что он тоже не читает романов. Он стал оправдываться:

– Я хотел только сказать, что все романы – отравленная пища, которой потчуют нездоровое любопытство толпы.

– Несомненно, – ответил министр внутренних дел. – Но есть сочинения не менее опасные. Я говорю о популярных книжках, авторы которых стараются применить к понятиям крестьян и рабочих всякого рода социально-экономический хлам. Конечной их целью является смутить слабые умы… Книжка такого рода, озаглавленная «Беседы дядюшки Жака», представлена сейчас на рассмотрение Комиссии. В ней идет речь о сержанте, вернувшемся к себе в деревню и по воскресеньям вечером беседующем с учителем в присутствии человек двадцати земледельцев. Каждая беседа посвящена определенной теме: то это новый способ обработки земли, то рабочие ассоциации, то общественное значение любого производителя благ. Я прочел эту книгу – о ней мне доложил один чиновник – и нахожу ее тем более опасной, что свои пагубные теории она прикрывает наигранным восторгом перед учреждениями Империи. Ошибки быть не может: автор книги – демагог. Поэтому я очень удивился, услышав, что многие члены Комиссии с похвалой отзывались об этом сочинении. Я спорил, приводил некоторые места из этой книги, но, по-видимому, мне не удалось убедить членов Комиссии. Автор, как меня уверяли, преподнес даже экземпляр своей книги императору… И вот, государь, прежде чем предпринять что-либо, я счел своей обязанностью узнать мнение вашего величества и всего совещания.

Он взглянул прямо в лицо императору. Тот отвел свой нерешительный взгляд и стал рассматривать лежавший перед ним разрезальный нож. Потом он взял этот нож в руки, повертел его и пробормотал:

– Да-да, «Беседы дядюшки Жака»…

Не высказав больше ничего, он искоса – вправо и влево – поглядел на сидящих за столом:

– Вы, может быть, просматривали книгу, господа, я был бы рад услышать…

Он промямлил еще что-то и не докончил фразы. Министры украдкой переглянулись в надежде, что сосед ответит и выскажет свое мнение. Молчание длилось, неловкость все возрастала. Очевидно, никто из них не слыхал о существовании такого сочинения. Наконец военный министр недоуменно развел руками, тем самым решаясь ответить за себя и за своих коллег. Император крутил усы и тоже не спешил высказаться.

– А вы, господин Делестан? – спросил он.

Делестан ерзал на своем кресле, как бы переживая внутреннюю борьбу. Этот прямой вопрос заставил его решиться, но прежде, чем заговорить, он невольно поглядел в сторону Ругона.

– Я видел эту книжку, государь.

Он остановился, почувствовав, что большие серые глаза Ругона обратились к нему. Но поскольку император выказывал очевидное удовлетворение, Делестан стал продолжать, только губы его задрожали.