355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элоиза Джеймс » Укрощение герцога » Текст книги (страница 20)
Укрощение герцога
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:01

Текст книги "Укрощение герцога"


Автор книги: Элоиза Джеймс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Глава 34
Искушение принимает множество разных форм

В вечер после представления Рейф вновь стоял, опираясь спиной о стену фруктового сада, полный сладостных предчувствий. Он думал об экипаже. Возможно, им не надо будет ехать так далеко – в Силчестер. Потом он услышал шуршание юбок по палой листве, насторожился и подумал, всегда ли будет ждать Имоджин с таким обжигающим душу нетерпением.

Но это была не Имоджин. По тропинке шла Джози. Он отступил поглубже в тень старой яблони. Его все еще мучило недоумение, как Имоджин могла не узнать его даже с фальшивыми усами. Но уж Джози-то была востра и прилипчива, как клещ.

Она остановилась прямо перед ним.

– Я должна известить вас, что моя сестра не придет, – сообщила она без предисловия. – Она очень признательна за это приключение, сэр, и благодарит вас за то, что вы составляли ей компанию.

Она протянула ему записку.

Рейф взял ее, ощущая все усиливающееся беспокойство.

– Хорошо ли она себя чувствует?

– Конечно. Она не хочет ехать в Силчестер. Думаю, она все объяснила в записке.

Рейф замолчал. Едва ли стоило спрашивать Джози о причине. Такая молоденькая девушка, как Джози, не могла иметь представления о «приключениях» молодой вдовы. Он поклонился и смотрел вслед Джози, рысцой удалявшейся по тропинке в направлении Холбрук-Корта.

Бывали случаи, когда вечера, вот такие, как этот, казались ему привлекательными, если удавалось утопить их в бренди. Но вместо этого он начал читать короткую записку Имоджин (из которой не узнал ничего), а потом направился в свою спальню и ждал до полуночи, пока не придут часы, когда ночь становится непроницаемой, как черный бархат, а наступление рассвета кажется невозможным. Даже птицы переставали щебетать в такой час. И наконец он наступил. Рейф, нацепив усы, направился по коридору.

Имоджин спала на животе. Он поставил свечу на прикроватный столик и некоторое время созерцал ее скулы. Когда ее глаза были закрыты, лицо казалось совсем другим, будто принадлежало не такой своенравной, а более покладистой женщине. Он сел рядом, и кровать слегка прогнулась. Она открыла сонные глаза, не способные видеть его.

– Привет, – сказал он.

– Это вы, – последовал не слишком любезный ответ. Потом она повернулась и зевнула.

Рейф смотрел, как ее ночная рубашка обрисовала ее груди, и ощутил почти неодолимое желание упасть на нее камнем с высоты.

– Почему ты не пожелала ехать в Силчестер? – спросил он, придавая своему голосу манеру Гейба, к которой уже привык, как к собственной. – Я прочел твою записку, но она не слишком внятна.

Она подалась вперед и похлопала его по руке, будто он был пансионером, просившим свой кусок хлеба.

– Я так вам благодарна за ваше общество, которым я невероятно наслаждалась, но теперь решила вести более целомудренную жизнь.

Рейф наклонился поцеловать ее. Она остановила его жестом, но ему удалось прижаться губами к ее губам.

– Да ну же, Имоджин, – сказал он. – Ты слишком страстная, чтобы вести безгрешную жизнь. Едва ли ты смогла бы уйти в монастырь. Ты вдова, и ничто не может тебе помешать развлекаться.

Но она не растаяла в его объятиях. Вместо этого отпрянула и пристально смотрела на него.

– Верно, что я не предаю Дрейвена, проводя время с вами… Но думаю, что в каком-то смысле изменяю себе.

Рейф открыл рот, поморгал и снова захлопнул его.

Имоджин взглянула на его лицо и подавила улыбку. Гризелда совершенно права. Заявление о том, что она предает себя, сразило его и заставило замолчать.

Он откашлялся, прочищая горло.

– Ты действительно хочешь прекратить наши встречи? – Голос его звучал озадаченно.

Она кивнула.

– Как я уже сказала, я благодарна. Мне было очень приятно. Но я не хочу считать себя женщиной, занимающейся любовью в чуланах для швабр и каретах. Я получила бесценный урок.

– Нам незачем заниматься любовью в каретах! – сказал он, и в голосе его прозвучала надежда.

– Я не хочу продолжать тайную связь.

Молчание. Потом он сказал:

– Похоже, вам легко забыть о наслаждении, которое мы разделяли.

– Я упивалась вашей близостью, – сказала она. – Но, если я отважусь на новый роман, Гейбриел, я не буду охотиться за партнером.

– Мои чувства… – пробормотал он сквозь зубы.

Но она улыбнулась.

– Я верю, что ваше желание искреннее, и признательна вам за него.

Это была отставка.

Он поднялся на ноги, отчаянно раздумывая, не сорвать ли фальшивые усы. И все же был в ужасе. Рейф был слишком обычным, незначительным человеком, чтобы предложить Имоджин брак. Он немногим лучше ее глуповатого мужа, если уж быть честным. И Дрейвен Мейтленд не был пьяницей. Она заслуживала лучшего.

– Прощайте, – сказала она.

– Имоджин.

Он уже повернулся, чтобы уйти, потом остановился и вернулся к ней.

– Что вы думаете делать? Собираетесь выйти замуж?

– В ближайшем будущем нет.

Рейф вышел в коридор. Его будто ударили по голове. План показать себя неотразимым любовником, притворяясь Гейбом, чтобы у Имоджин не было иного пути, кроме как принять его руку, провалился.

Он не чувствовал, что сердце его разбито. Он испытывал огромное и жгучее желание выпить. Укрыться в нежном золотистом тумане забвения, приходящего с виски. В те дни, когда он пил, он никак не мог быть партнером такой женщины, как Имоджин.

Лунный свет тускло сочился на огромную лестничную клетку. Лестница, по которой он спускался, вела на нижний этаж. Эти огромные ступеньки топтало столько герцогов… Но он остановился, положив руку на дверь своего кабинета. Как и всякий пьяница, он прятал здесь виски – запас, оставшийся с тех дней, когда он имел обыкновение в тишине кабинета выпивать на ночь бокал, два или три.

Но были ли все прежние герцоги достойны этих огромных ступеней? Его отец со второй семьей и неизменной холодностью к законным сыновьям? Питер, которого Рейф нежно любил, был настолько скрытен, что даже не счел нужным поставить Рейфа в известность о существовании их единокровного брата. Насколько он помнил, его дед был холодным тощим стариком с тростью, постоянно язвительно ухмылявшимся. Именно дед устроил брак отца, когда его сын был всего лишь мальчишкой. Возможно, его отец был бы совсем другим человеком, если бы ему позволили жениться по собственному выбору.

Наконец Рейф открыл дверь и вошел в кабинет, тайное святилище герцогов, где сиживали Питер, его отец и дед.

Он долго стоял там, глядя на два хрустальных графина, скрытых за панелью. Легкое прикосновение руки – и один из них оказался у него, и пробка из него была вынута. Острый запах виски манил, как улыбка сирены.

Напиток сулил забвение, еще один плащ и фальшивые усы, которые могли помочь ему скрыть от мира собственное несовершенство. Неспособность быть настоящим герцогом. Виски взывало к нему, обещало забыть о поражении, об ощущении, что Имоджин в нем не нуждается.

«Или, может, все было наоборот?» – внезапно подумал он. Ему не нужна Имоджин, во всяком случае, для забвения. А возможно, ей-то он необходим.

Богу было известно, что она для него важнее, чем стакан виски. Он вылил виски из обоих графинов на каменные плиты двора под окном.

Потом сел. Он точно знал, что делать. И начал составлять список. Его поверенный, человек, всегда являвшийся по первому зову. Гейбриел.

И Имоджин.

Глава 35
Рейф Джорден, герцог Холбрук, принимает свой титул

Гейбриел Спенсер был явно влюблен в мисс Питен-Адамс, а когда и как это случилось, Имоджин понятия не имела. Все это вызывало у нее ощущение глухой тоски и постоянной тяжести в груди.

В эти дни она не видела Рейфа, потому что он уехал в Лондон не простившись.

Ее горничная сказала ей, что его лакей был очень взволнован, потому что герцог посетил портного и заказал гардероб, достойный герцога. Даже брюки для парадного случая, сказала Дейзи в утро, когда Рейф вернулся в Холбрук-Корт.

– И в Лондоне он виделся со своим поверенным. Мистер Бринкли говорит, что это, вероятно, признак того, что его светлость задумал жениться, как только начнется сезон.

– Я уверена, что так и есть, – сказала Имоджин. Улыбка на ее лице ощущалась ею как чужеродное тело, как ранняя морщинка.

– Мы все думали, что он женится на мисс Питен-Адамс, – продолжала Дейзи. – Но она сделала свой выбор. Мистер Бринкли говорит, что герцог возвратился в Холбрук-Корт только на два дня. Возможно, завтра он снова уедет в Лондон. Мистер Бринкли полагает, что он ухаживает за какой-то молодой леди уже сейчас, хотя сезон еще не начался.

Имоджин моргнула, чтобы смахнуть влажную дымку, образовавшуюся на глазах и мешавшую видеть ясно. Значит, Рейф надумал жениться, и Гейбриел тоже.

Впрочем, и она. Когда найдет мужчину, который пожелает ее не ради случайных поцелуев и редкого кувыркания в гостиничной комнате. И как только сумеет совладать со все растущим ощущением отчаянной потери и горечи, которые можно сравнить по силе лишь со скорбью по Дрейвену. Это была богохульная мысль, от стыда у Имоджин перехватило горло, и она чуть не расплакалась.

Джози встретила ее у подножия лестницы, сгорая от возбуждения.

– Рейф встретил в Лондоне Мейна, и ты не поверишь, Имоджин, но Мейн женится!

Имоджин с трудом перевела дух.

– И на ком?

– На какой-то француженке, – сказала Джози. – У нее прелестное имя, как у одной из героинь моих любимых романов. Рейф познакомился с ней. Он говорит, что она восхитительна и возьмет Мейна в руки. О, на тебе костюм для верховой езды! Ты хочешь проехаться на Пози до завтрака?

На самом деле Имоджин думала спросить, не хочет ли Рейф составить ей компанию, но внезапно изменила намерения.

– Да, – сказала она. – Я сейчас направляюсь в конюшню. Я не голодна.

Вернулась она через час. Она и Пози галопировали по проселочным дорогам, ныряли под ивы между землями ее и Рейфа, проехались рысью по полю, где Рейф попросил ее выйти за него замуж, хоть и в шутку. Туман испарился из ее глаз, и теперь она гордо вскинула подбородок.

Она поедет в Лондон и найдет мужа, который будет ее ценить, считать ее интересной и заслуживающей внимания даже при дневном свете. Которого не надо обольщать, но кто захочет соблазнить ее. Ему не потребуется тайком прокрадываться к ней в спальню. Он попросит ее руки еще до того, как она решит, что он заинтересовался ею. И он скажет, что любит ее.

Имоджин вошла в дом и отдала шляпу и хлыст Бринкли.

– Его светлость хотел бы вас видеть в своем кабинете, как только вы соблаговолите прийти, – сказал Бринкли. – Сообщить ему, что вы присоединитесь к нему, скажем, через час?

Имоджин провела рукой по волосам. В одном месте ее шляпа чуть не слетела снова, но она вовремя подхватила ее. И все же, без сомнения, ее волосы были в беспорядке. Вероятно, от нее пахло кожей и желтым борщевиком, потому что она полежала в поле на траве, глядя в небо.

– Я сейчас к нему загляну, – сказала она, приняв решение. – Я собираюсь завтра утром уехать с сестрой в Лондон, Бринкли. Мы обе отчаянно нуждаемся в новом гардеробе.

Она толкнула дверь в кабинет. Это была плохо освещенная, сумрачная комната с громоздкой, пригодной для мужчин мебелью. Стены были уставлены книжными шкафами, и возникало странное ощущение, что на верхних полках они упираются в стены, а те наклонились под их весом.

– Рейф, – окликнула она, – где ты?

– Мы здесь.

Она шагнула вперед и увидела руку Рейфа, вынырнувшую из сумрака и зажигавшую большую настольную лампу. Она остановилась как вкопанная.

На Рейфе было платье, какое носят придворные. На нем красовался камзол красного бархата, достойный того, чтобы в нем встречали короля. Или королеву. Бриджи его годились для официальных случаев, а квадратный атласный жилет украшала затейливая вышивка.

Он был великолепен. Каждый дюйм его одежды был достоин герцогского титула – от бархата на плечах до вышивки на жилете. Волосы его больше не свисали до плеч, а были сзади подвязаны шнурком. Плечи под камзолом казались несколько напряженными, но на нем была хорошо сшитая по мерке одежда, и он носил ее с легкостью и изяществом человека, привыкшего ежедневно надевать жилет, расшитый жемчугом.

– Рейф? – задыхаясь, воскликнула она.

Он поклонился. И это был поклон герцога, адресованный молодой вдове, поклон, в котором сочеталось сознание его положения и богатства и ее красоты.

Ее взгляд скользнул в сторону, и там оказался мистер Спенсер, улыбающийся с обычной серьезностью, присущей ученому.

– Леди Мейтленд, – приветствовал он ее и поклонился.

Вперед выступила Гризелда. Она тоже была роскошно одета, будто ожидала прибытия королевских особ.

– Дорогая, – сказала она и поцеловала Имоджин в щеку.

– Как официально вы все держитесь, – заметила Имоджин. – Это странно.

– Гейбриел выступит в этом случае как твой опекун, – сказал Рейф.

– Выступит?

– Только при настоящих обстоятельствах, – сказал мистер Спенсер. – Леди Мейтленд, вам предлагают руку…

– Но мой опекун Рейф!

– Сейчас я отказываюсь от этой роли, – сказал Рейф. – Я попросил Гейбриела помочь мне выполнить множество обязанностей, связанных с герцогским титулом. И в результате он подумывает о том, чтобы отказаться от места в университете.

– О! – решительно ответила Имоджин. – Я не приму этого предложения.

– И даже не желаете услышать, кто делает его вам?

Мистер Спенсер взял обе ее руки в свои и улыбался ей, глядя на нее сверху вниз, и улыбка его была мягкой, хоть и кривоватой, что было свойственно и ему, и Рейфу.

Имоджин не смела ответить, только смотрела на него.

– Его светлость герцог Холбрук просит оказать ему честь и выйти за него. Как ваш опекун, я посоветовал ему это, потому что вы вдова, ни от кого не зависите и свободны в своем выборе. – Лицо Гейбриела озарилось быстрой улыбкой, он взял ее правую руку и поцеловал. – Я оставляю вас принять решение.

Гризелда взяла его за руку.

– Думаю, что вдовы вольны принимать предложения такого рода без посторонних лиц, моя дорогая.

Она тоже улыбнулась, и дверь за ними тихо затворилась.

Имоджин медленно повернулась к Рейфу. У нее возникло ощущение, что это сон и это стоит вовсе не Рейф.

И, пока Имоджин смотрела на него, Рейф опустился на одно колено, взял ее за руки, и это оказались его руки, его большие руки. Это не были изнеженные руки герцога, но мозолистые руки мужчины, каждый день державшие в руках поводья. Рейф поднес ладонь Имоджин к губам, и сердце ее оборвалось.

– Леди Мейтленд, окажите мне честь, станьте моей женой.

Эти слова повисли в воздухе кабинета. Она потянула его за руки, стараясь заставить подняться, но он так и остался стоять, глядя на нее снизу вверх.

– Я люблю тебя. Если ты не выйдешь за меня, Имоджин, я никогда не женюсь. Для меня не существует другой женщины во всем мире. Я и не знал, что можно испытывать такие чувства, какие я питаю к тебе.

Она тоже опустилась на колени и протянула к нему руки.

– О, Рейф!

– Я медлительный и беспечный человек. И возможно, есть опасность, что в какой-то момент я могу снова начать прикладываться к виски. Может, я никогда не буду тем мужчиной, за которого ты хотела бы… – Она непроизвольно издала крик, но он продолжал: – Но я люблю тебя, Имоджин. – Теперь он поднес к губам обе ее руки. – Я хочу тебя со страстью, которая никогда не иссякнет, даже когда один из нас похоронит другого, и, клянусь Господом, надеюсь, что мы умрем в одну и ту же минуту оба.

Она моргала, пытаясь смахнуть слезы, но он еще не закончил.

– Я думаю, что полюбил тебя с того момента, как ты вошла в этот дом. Господу известно, что я никогда и никого так не ненавидел, как Дрейвена Мейтленда, с той минуты, как ты назвала его имя и при этом глаза твои сияли. Я знаю, что, вероятно, ко мне ты никогда не будешь испытывать таких же чувств, но… – Она попыталась заговорить, но он снова остановил ее. – Моей любви хватит на нас обоих.

– Не надо так говорить! – сказала она сквозь слезы, и ослепительную улыбку, и радость, от которой ее сердце запело. – Я люблю тебя… я тоже тебя люблю.

Она попыталась привлечь его к себе, но его глаза все еще были мрачными и полными страдания.

– Возможно, ты не будешь меня любить, когда узнаешь, что я сделал, Имоджин!

Она заставила его замолчать очень простым способом, заключив его лицо в ладони и прижавшись губами к его губам. И когда он все еще пытался что-то сказать, она снова закрыла его рот поцелуями.

– Я приблизился к тебе обманом, – сказал он позже, после трех жарких и бесконечно длившихся поцелуев.

Она сражалась с пуговицами его великолепного расшитого жилета.

– Что ты делаешь? – шепотом спросил он ее на ушко. – Герцоги не занимаются любовью на полу своих кабинетов.

– Этот герцог занимается, – ответила Имоджин тоже шепотом.

– Ты меня совращаешь. Я уж думал, что ты никогда не отважишься на это снова, – сказал он со счастливым смехом. – Разве ты не говорила мне, что в настоящем приличном браке… Разве ты не это имела в виду?

Теперь и она смеялась, расстегивая его жилет, а также думая о том, далеко ли от двери Бринкли.

– Я ошибалась, – сказала она наконец. – Я была не права.

– И я заблуждался во многих отношениях, – сказал Рейф, удерживая ее руки, чтобы снова ее поцеловать. – Ты все еще не понимаешь, Имоджин…

– Не понимаю?

– Нет.

Это слово он произнес с отчаянием, потому что ее руки блуждали по его груди, и он понимал, что его жена навсегда останется такой и будет снова и снова соблазнять его. Если только он не положит этому конец. И он это сделал. Он уложил ее на пол, перекатился, оказался лежащим сверху и пробормотал:

– Имоджин!

Она смотрела на него, и глаза ее были полны неги.

– Я люблю тебя, Рейф, – сказала она.

На несколько минут он забыл, что собирался сказать и в чем хотел признаться. Он сделает это позже. И вовсе не думал об этом, когда освободился от всей этой мишуры, а она избавилась от своего костюма для верховой езды. И все его мысли были о том, достаточно ли сообразителен Бринкли для того, чтобы держаться подальше от этой комнаты.

В конце концов она сказала это сама за него.

– Ты не думаешь, что иногда мог бы наклеивать фальшивые усы? – прошептала Имоджин с дразнящей улыбкой, дошедшей прямо до его сердца. – Они щекотали, и я сочла, что это очень… забавно.

Эпилог

23 декабря 1828 года,

Холбрук-Корт

Рождественская пантомима снова начиналась с опозданием. Все деревенские жители и гости из Лондона расселись в ряд на театральных стульях, обитых красным бархатом. И конечно, все четыре сестры Эссекс были здесь. Проводить Рождество в Холбрук-Корте стало традицией. Но большей их части не было среди зрителей. Одной из чрезвычайно оригинальных особенностей рождественской пантомимы у Холбруков (а получить приглашение туда было заветной мечтой каждого англичанина) было то, что все четыре сестры Эссекс участвовали в спектакле, хотя по традиции обычно в пантомиме играли мужчины.

В этом году принца с невероятной серьезностью играл мистер Лусиус Фелтон, а Золушку – его жена Тесс.

– Тетя Аннабел лучше всех играет одну из злых сводных сестер, – сказал крепыш Фин, сын Тесс, своему кузену.

– А мне нравится игра тети Джози, – сказал будущий граф Ардмор, проявляя отсутствие лояльности по отношению к матери. – Тетя Джози всегда поступает так гнусно с бедной Золушкой!

– Моя мама говорит, что они так делают, потому что она старшая, – ответил Фин. – Трудно быть старшим. Мои сестры так же скверно относятся ко мне. – Он высказал это с большим чувством.

Все в театре ждали, начиная с леди Гризелды и кончая леди Блехшмидт, а Спенсеры все еще не добрались из своего дома, который прежде назывался Мейтленд-Хаус, до Холбрук-Корта.

В конце концов Имоджин вышла в зал сказать, что начало представления откладывается до более позднего часа.

– Как приятно вас видеть, ваша светлость! – прокаркала леди Блехшмидт. – Я как раз говорила милой леди Гризелде, что никогда не забуду той первой пьесы, которую видела в этом прелестном маленьком театре. А вы смотрели «Сон в летнюю ночь» в театре «Друри-Лейн»? Она была изумительна, как всегда!

Не было нужды пояснять, про кого шла речь. Тот факт, что Лоретта Хоз начала свою триумфальную карьеру как актриса Холбрук-Корта, был известен всем театралам, от Лондона до Парижа.

– Мы с Рейфом особенно любим эту пьесу, – сказала Имоджин, улыбаясь красивому мужу Гризелды. – Мы были на премьере.

– Лоретта, – сказала Гризелда с восторгом человека, наслаждающегося звучанием имени знаменитой актрисы, с которой она в коротких отношениях, – всегда будет блистательна в трагических ролях. Но она…

Тут Имоджин потянули за юбку.

– Мама!

Она обернулась. Ее первенец Женевьева стояла там и выглядела загадочно, как ее папа, и выпячивала нижнюю губку, как Имоджин. Женевьева понизила голос с важным видом семилетнего ребенка, знающего, как вести себя пристойно.

– У мисс Метты от волнения судороги, и теперь Люк бегает, спустив штаны ниже колен!

Имоджин присела в реверансе перед Гризелдой и леди Блехшмидт.

– Если вы извините меня, леди, боюсь, мне придется удалиться и разрешить очередной домашний кризис за сценой.

Двумя минутами позже адский шум в зеленой комнате удвоился, потому что туда ворвалась семья Спенсеров. Один член семьи хохотал (Мэри была одной из самых веселых девочек, как говаривал ее папа), другой плакал (брат Мэри Ричард был в таком возрасте, когда любое противодействие вызывает ужасную ярость), и еще один кудахтал (к несчастью, брат-близнец Ричарда Чарлз посвятил третий год своей жизни тому, чтобы лишать Ричарда удовольствия добиваться своего).

Но через полчаса или около того пироги оказались на месте, актеры в костюмах, а зрители бешено аплодировали.

По сцене гордо шествовала вдова Трэнки, и ее растрепанные светлые локоны скрывали блестящие волосы герцогини. Упираясь одной рукой в бедро, она беззаботно улыбалась профессору Читли. Его изображал не брат герцога, как следовало ожидать, а сам герцог.

Не было такого года, когда бы все зрители не разражались криками восторга каждый раз, когда профессор Читли открывал рот и медленно сквозь зубы цедил фразы голосом своего брата. Профессор Читли большую часть пантомимы занимался тем, что пытался увлечь вдову Трэнки под венок из омелы*, хотя она была тверда в намерении избежать этого, как и его самого, и, казалось, с восторгом метала в него пироги.

Но звездой представления, как и в прошедшие три года, был Главный Мальчик в исполнении мисс Мэри Спенсер в бриджах, которые не были ни вызывающими, ни нескромными. Она походила на голландского торговца в этих широченных штанах, колеблющихся, как волны. Впрочем, все это не имело значения, потому что не бриджи, а ее личико вызывало у аудитории неудержимый хохот, бурей проносившийся по залу, а также то, как ловко она подныривала под рукой вдовы Трэнки и увертывалась от очередного пирога, и то, как поднимала брови, слушая педантичные заявления профессора Читли, то есть герцога Холбрука.

Публика ревела от восторга, когда она пробегала через сцену и скрывалась позади юбок матери (естественно, игравшей роль злой мачехи), а потом молча танцевала за спиной отца (изображавшего короля), чтобы в надлежащий момент сбросить пирог ему на голову.

Эта рождественская пантомима искрилась весельем и была очаровательной. Зрители ее любили, как и шесть лет назад.

Занавес опускался, когда профессор Читли наконец ухитрялся схватить вдову Трэнки и увлечь ее под венок из белой омелы, свисавший из центра передней декорации, и они обменивались поцелуем. Среди зрителей не было ни одного, кто бы не испускал в этот момент вздоха. Ну разве что леди Блехшмидт не была уж в таком восторге от этого представления.

На ее вкус, объятие герцога и герцогини было излишне страстным… как и то, что герцог заставлял герцогиню откинуться на его руку… Право же… это было лишним! Они будто совсем забывали о своем положении, не говоря уже о присутствии детей. Герцог Холбрук частенько игнорировал свой титул. Особенно когда целовал жену.

– Рейф, пора остановиться! – шептала Имоджин, отталкивая его.

– Но вчера днем в норе священника ты говорила совсем иное, – отвечал он шепотом ей на ушко.

Он смотрел на нее с улыбкой и был для нее таким дорогим, совершенным, ее собственным Рейфом, что ее глаза наполнялись слезами. Он всегда знал, о чем она думает. И говорил это так тихо, что она едва слышала его.

– Я не собираюсь умирать, Имоджин, но, как только пройдет этот спектакль, я полностью в твоем распоряжении.

Подняли занавес, чтобы актеры могли раскланяться, но оказалось, что герцог все еще целует свою жену. Мисс Мэри Спенсер прошла на цыпочках через сцену, приложив пальчик к губам и давая зрителям знак не шуметь. Ее личико при этом лучилось улыбкой.

А минутой позже на голову целующейся пары обрушился пирог с кремом, и занавес снова опустили.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю